Текст книги "Доктор для следователя (СИ)"

Автор книги: Алиса Север

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Глава 6

Утро пришло вместе со стуком в дверь – на этот раз не пьяным, а деловым и тяжелым. На пороге стоял артефактчик, Геннадий, с моим холодильным камнем под мышкой. Его лицо выражало нечто среднее между уважением и досадой.

– Ну, хозяйка, – начал он, ставя камень на прилавок. – С самоваром и очистителем проще – почистил контакты, подтянул руны, зарядил. А вот с камнем... – Он многозначительно хмыкнул. – Ядро почти село. Держать холод будет от силы неделю. Нужна замена.

Внутри у меня все похолодело. «Замена» звучало как приговор.

– Сколько? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Новое ядро – полторы короны. Плюс работа по вживлению – еще пятьдесят медяков. Итого – две.

Две короны. Почти все, что у меня оставалось. Без холода не будет свежей еды, не будет нормального пива. Трактир обречен.

Я посмотрела на камень, потом на его уверенное лицо. Он знал, что у меня нет выбора.

– Покажите, – сказала я.

Он нахмурился. – Что?

– Покажите, что с ним не так. И как вживляется новое ядро. Я хочу видеть, за что плачу.

Геннадий опешил. Женщины, да еще и трактирщицы, редко интересовались техническими деталями.

– Да тут и показывать-то нечего... – пробурчал он, но под моим упрямым взглядом сдался. – Ладно, смотри.

Он достал инструменты – тонкие щипцы с изоляцией на ручках и паяльную иглу, на кончике которой мерцала магическая искра. Ловкими движениями он вскрыл панель на камне, обнажив сложное переплетение медных жил и потускневший кристалл в центре.

– Видишь? Трещины по энергоканалу, – он ткнул щипцами в сеть микротрещин. – Энергия утекает. Новое ядро ставится вот сюда, припаивается к проводникам... Главное – не пережечь контуры и синхронизировать резонанс.

Я смотрела, не отрываясь. Мои глаза, привыкшие к тончайшим хирургическим манипуляциям, следили за каждым его движением. Это была не магия в ее высоком смысле. Это была... техника. Сложная, но основанная на логике и точности. На знаниях.

Идея ударила меня с такой силой, что я едва не ахнула вслух.

– А если... не менять ядро? – медленно проговорила я. – Если попробовать его... стабилизировать?

Геннадий фыркнул.

– Стабилизировать? Это невозможно. Трещины не залатаешь.

– А если не латать? – я прищурилась, глядя на паутину трещин. – Если... замедлить утечку? Создать внешний стабилизирующий контур, который компенсирует потери? Временно, но достаточно, чтобы протянуть месяц.

Он уставился на меня так, будто я предложила заставить камень летать.

– Ты о чем? Какой контур? Это же магия, девка, не твоего ума дело!

– Мой ум говорит, что энергия утекает по этим каналам, – я провела пальцем в сантиметре от поверхности, повторяя пути трещин. – Значит, нужно создать внешнее поле, которое перенаправит поток, обойдет поврежденные участки. Для этого нужен маломощный артефакт, настроенный на ту же частоту, и медная проволока. У вас же это есть.

Геннадий молчал. Он смотрел то на камень, то на меня. В его глазах читалось сначала раздражение, потом недоумение, а затем... проблеск профессионального интереса.

– Теория любопытная, – нехотя пробормотал он. – Но кто ж такое делать будет? Возня, а результат под вопросом.

– Я заплачу, – сказала я. – Но не две короны. Пятьдесят медяков – за работу и материалы. И мы пробуем.

Риск был огромным. Если не сработает, я потеряю и деньги, и камень. Но если сработает...

Геннадий почесал затылок.

– Ладно, – вдруг согласился он, и в его глазах мелькнул азарт. – Почему бы и нет? Поставлю тебе временный контур. Но если через неделю он рассыплется – я не виноват.

– Договорились, – кивнула я.

Пока он колдовал над камнем, я чувствовала, как по спине бегут мурашки. Это была не уверенность, нет. Это был страх и надежда одновременно. Я шла ва-банк, полагаясь не на знания этого мира, а на свою собственную логику, на принципы физики и энергии, которые, судя по всему, работали и здесь.

Через час Геннадий закончил. Камень выглядел так же, но к нему теперь тянулась тонкая медная проволока, оплетенная вокруг небольшого, мерцающего кристалла.

– Готово, – выдохнул он, вытирая пот со лба. – Включи.

Я положила руку на камень и мысленно, как учил Геннадий, подала импульс. Камень дрогнул, и от его поверхности повеяло слабым, но стабильным холодом. Он работал.

Геннадий смотрел на свое творение с нескрываемым изумлением.

– Черт возьми... а ведь работает. – Он покачал головой и посмотрел на меня с новым, уважительным интересом. – Ты откуда это знаешь, хозяйка?

Я взяла со стола пятьдесят медяков и протянула ему.

– Догадалась, – уклончиво ответила я. – Спасибо за работу.

Он ушел, все еще качая головой и бормоча что-то про «непонятных баб».

Я осталась одна в тишине трактира, глядя на мерцающий стабилизатор. Холодный воздух окутывал мою кожу. Это была не просто победа. Это было доказательство. Доказательство того, что мой ум – мое главное оружие в этом мире. И оно, похоже, было острее, чем я думала.

Глава 7

Холодный воздух, идущий от камня, был слабым, но неумолимым. Он был моим первым реальным достижением. Победой логики над магическим фатализмом. Но одной победы было мало. Нужно было наступать.

С оставшимися двумя коронами в кармане я чувствовала себя чуть увереннее, но до открытия трактира было как до луны. Нужно было запустить производство. И начать я решила с хлеба.

В кладовке я нашла закваску. Вернее, то, что от нее осталось – засохший комок, пахнущий унынием и забвением. Прежняя хозяйка, судя по всему, не утруждала себя кулинарными подвигами. Мне пришлось возрождать ее с нуля, по смутным воспоминаниям из книг по биохимии и кулинарных шоу, которые я смотрела в редкие минуты отдыха. Мука, вода, терпение. Это напоминало выращивание бактериальной культуры в чашке Петри.

Пока закваска вызревала, я принялась за пивное сусло. Рассчитанные мною пропорции ячменного солода и хмеля вызывали скептическую усмешку у поставщика, старого Бориса, торговавшего зерном на рынке.

– Девка, ты с ума сошла? Столько хмеля – пиво горьким будет, как полынь! – качал он головой, отмеряя мне зелье.

– Так и задумано, – парировала я, отсчитывая медяки. – Чтобы чувствовалось.

Он пожал плечами, списав мои странности на горечь утраты и женскую глупость.

Дни превратились в череду монотонных, выматывающих ритуалов. Я месила тесто, выставляла его подниматься в самое теплое место у печи, следила за температурой сусла в медном чане, который с трудом удалось отдраить до блеска. Мои руки, привыкшие к стерильным перчаткам и точным инструментам, теперь были исцарапаны, в мозолях и пахли дрожжами. Я засыпала, едва дойдя до кровати, и просыпалась с первыми лучами солнца, чтобы проверить, как идет брожение.

Это был не труд. Это была одержимость.

Однажды утром, когда я выставила на крыльцо остывать первую партию хлеба, мимо проезжала самодвижущаяся повозка, груженая рудой. Один из грузчиков, тот самый, что приходил ко мне пьяным, сидел на облучке. Его взгляд скользнул по мне, по дымящимся на солнце буханкам, и на его лице промелькнуло нечто, похожее на уважение. Он молча кивнул. Я ответила тем же. Война не была окончена, но перемирие было заключено.

Наступил день, когда нужно было разливать первое пиво по бочкам. Я зачерпнула немного кружкой. Цвет был правильным – золотисто-янтарным. Аромат – хмелевым, с легкой фруктовой нотой. Я сделала глоток.

И... не скривилась. Это было пиво. Настоящее, чистое, с приятной горчинкой и освежающим послевкусием. Оно не тягалось с лучшими сортами из моего прошлого, но оно было на световые годы впереди той кислятины, что здесь пили. Внутри что-то екнуло – смесь гордости и дикого облегчения.

В тот же день я повесила на дверь табличку, грубо сколоченную из доски, на которой углем вывела: «Открытие послезавтра. Новое пиво. Свежий хлеб».

Вечером, когда я гасила лучину, до меня донесся стук в боковую калитку, ведущую во двор. Я насторожилась, взяла в руки кочергу. Но за калиткой никого не было. На пороге лежал небольшой сверток. Я развернула его. Внутри была копченая колбаса и круг сыра. И записка, нацарапанная корявым почерком: «Удачи, хозяйка. От соседей».

Я стояла с этим свертком в руках, и по щеке потекла предательская слеза. Я смахнула ее, рассерженная на собственную слабость. Но в груди что-то оттаивало. Это была не жалость. Это было признание.

Завтра – открытие. Агония или триумф? Я не знала. Но я знала одно: я больше не невидимая вдова, за которой присматривают из милости. Я стала фактом. Проблемой. Надеждой. Хозяйкой.

Я посмотрела на свое отражение в темном окне. Изможденное, уставшее лицо, но с горящими глазами. Глазами Марии Погребенкиной. И, кажется, понемногу – глазами Мариэллы, которая наконец-то нашла в себе силы не просто выживать, а жить.

Глава 8

Утро дня «Икс» началось не с паники, а с холодной, выверенной до мелочей суеты. Я проверила температуру в погребке, где стояли бочки с пивом – стабилизированный камень держал холод, как и обещал. Хлеб, выпеченный накануне, лежал ровными рядами под чистыми полотнами. Сыр и колбаса от соседей были аккуратно нарезаны. Все было готово. Как к сложной плановой операции.

Я отодвинула засов и распахнула дверь трактира. Свежий утренний воздух ворвался внутрь, смешиваясь с запахом свежей выпечки, хмеля и чистоты. Я выставила на крыльцо ту самую табличку, но перевернула ее. На другой стороне было начертано: «Открыто».

Первый час прошел в гробовой тишине. Я стояла за прилавком, вытирая уже и так сияющие бокалы, и чувствовала, как нервное напряжение сжимает виски. А если никто не придет? А если мое пиво им не понравится? А если…

Мысли были прерваны скрипом двери. На пороге стоял Геннадий, артефактчик. Он с любопытством оглядел зал, его взгляд задержался на сияющем медном тазе самовара и на мне.

– Ну что, хозяйка, выходишь на большую дорогу? – усмехнулся он. – Давай, испытывай свое варево на мне. Пинту твоего «нового» пива.

Я кивнула, наклонилась за бочкой и налила ему кружку. Пена была плотной, сливочной. Он взял ее, внимательно посмотрел на свет, понюхал и наконец сделал большой глоток.

Я следила за его лицом, стараясь не выдать волнения. Он медленно опустошил половину кружки, поставил ее на стойку и выдохнул:

– Черт. Да это… пиво. Настоящее.

Он допил остальное и толкнул кружку ко мне.

– Еще.

Это было лучше любой похвалы.

Вскоре зашли двое грузчиков с артефактного депо – те самые, что пытались вломиться ночью. Они робко переступили порог, оглядывая преображенное заведение.

– Правда, что новое пиво? – спросил один из них, избегая моего взгляда.

– Правда, – ответила я без тени упрека. Дела есть дела. – По три медяка кружка.

Они переглянулись, но деньги на стол положили. Я налила. Они выпили. На их лицах появилось то же удивление, что и у Геннадия.

– Ба… да это ж ладно! – воскликнул второй и тут же заказал еще, а к пиву – хлеба с колбасой.

Словно плотина прорвалась. К полудню в трактире было шумно. Сидели грузчики, пара возчиков на своих рогатых лошадях, даже местный писарь заглянул из любопытства. Гул голосов, звон кружек, запах еды и пива – трактир жил. Я не успевала подливать, подносить, мыть посуду. Руки и спина горели огнем, но на душе было странно спокойно. Это был знакомый ад – ад рабочего дня в переполненном отделении.

В разгар суеты дверь снова открылась. В проеме возникла мощная фигура Фрола-кузнеца. Он стоял, загораживая собой свет, и медленным, властным взглядом обводил зал. Шум на мгновение стих. Все знали о его «видах» на вдову.

Он тяжело ступил внутрь, его кованые сапоги гулко отдавались по полу. Он подошел к стойке, ни на кого не глядя.

– Пива, – бросил он мне, глядя поверх головы.

Я почувствовала, как сжимаются мышцы спины. Это был тест. Не на качество пива, а на мою прочность. Я медленно налила кружку и поставила перед ним.

– Пять медяков, – сказала я ровно.

Он удивленно поднял на меня глаза. Цена была выше, чем для остальных. Вызов был принят и усилен.

– Дорого, девица, для своих, – проворчал он.

– Качество требует затрат, – парировала я. – И я никому не должна.

Наши взгляды скрестились. В его – изумление и злость. В моем – ледяное спокойствие. Он понимал – прежней запуганной Мариэллы больше нет. Он что-то пробормотал, швырнул на стойку пять монет, залпом выпил пиво и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел, хлопнув дверью.

В зале на мгновение воцарилась тишина, а затем гул возобновился с новой силой, но теперь в нем слышалось одобрение. Я выдержала. Хозяйка доказала свое право.

К вечеру, когда последний посетитель ушел, я опустилась на табурет за стойкой. Повсюду были грязные кружки, крошки, следы от ботинок на чистом полу. Я смотрела на этот творческий хаос, на железную шкатулку, тяжелую от медяков, и впервые за долгое время позволила себе улыбнуться. Усталой, но настоящей улыбкой.

Это был не конец пути. Это было только начало. Но первый, самый трудный шаг был сделан. И сделан твердо.

Глава 9

Тишина, наступившая после ухода последнего посетителя, была оглушительной. Гул голосов сменился потрескиванием догорающих лучин. Я стояла посреди зала, вдыхая запах пива, хлеба и человеческого пота. Привычный запах работы. Только вместо антисептика – хмель.

Медленно, на автомате, я начала собирать грязные кружки. Руки дрожали от усталости, спина ныла, но внутри было странное, непривычное чувство – удовлетворение. Почти как после удачно проведенной сложной операции. Только здесь я видела результат сразу – не в выписке пациента, а в звоне монет в железной шкатулке.

Я вымыла последнюю кружку, вытерла столы и, наконец, опустилась за прилавок, чтобы пересчитать выручку. Медяки звенели, переливаясь из рук в руки. Я аккуратно складывала их в стопки. Набежало прилично. Очень прилично. Доход за один день перекрыл все мои предыдущие траты на закупки. Я отложила сумму, необходимую для оплаты новых поставок, и у меня еще осталось. Впервые за все время в этом теле я чувствовала не просто выживание, а почву под ногами.

Внезапно в окно постучали. Легко, почти несмело. Я насторожилась, сжимая в кулаке тяжелую затычку от бочки. Но за стеклом виднелось не пьяное лицо, а испуганное личико девочки лет десяти.

Я открыла дверь.

– Девочка, уже поздно. Что случилось?

– Мама… – прошептала она, сжимая в руках потрепанную корзинку. – Мама родит. А повитуха в соседней деревне, до утра не дойти. Бабка Акулина сказала, что вы… что вы знаете.

Меня будто окатили ледяной водой. Знаю? Да, я знала. Я знала все о патологических родах, о кесаревом сечении, о послеродовых осложнениях. Но здесь? Сейчас? У меня не было инструментов. Не было лекарств. Не было даже чистой простыни. И почему бабка Акулина знает, что я могу помочь с родами? Кто это вообще? А потом пришло воспоминание о дородной бабе, которую встретила сразу после того, как очнулась в этом теле. Интересно…

– Кто твоя мама? – спросила я, уже снимая фартук.

– Анна, жена лесника Мирона. Мы в избушке на окраине, за артефактным депо.

Я кивнула, мысли лихорадочно работали. Лесник. Значит, далеко. Нужно было нестись через всю деревню.

– Подожди тут, – приказала я девочке, заходя в свою каморку. У меня была небольшая сумка, оставшаяся от Мариэллы. Я бросила туда ножницы, которые прокипятила в самоваре, весь запас чистых тряпок, спирт, что удалось купить для дезинфекции, и пучок успокоительных трав, которые я заготавливала на всякий случай.

Выйдя, я увидела, что девочка стоит на том же месте, дрожа от страха и холода.

– Веди, – коротко сказала я, гася лучины и запирая дверь.

Мы почти бежали по темным, пустынным улицам. Ночь была холодной, и от нашего дыхания поднимался пар. Я чувствовала, как адреналин прогоняет усталость. Мое тело, молодое и выносливое, послушно несло меня вперед. В голове прокручивались протоколы, возможные осложнения. Тазовая дистоция? Кровотечение? Разрыв? Без УЗИ, без мониторов, без возможности экстренного оперативного вмешательства – я была слепа и почти беспомощна.

Избушка лесника стояла в стороне, в окружении темного, безмолвного леса. В окне тускло светился огонек. Внутри было душно и жарко. На кровати, залитая потом, лежала молодая женщина. Ее лицо было искажено гримасой боли. Рядом суетилась пожилая соседка, с беспомощным видом не знавшая, куда деть руки.

Глава 10

Возвращалась я на рассвете. Поселок медленно просыпался: из труб поднимался дымок, с артефактного депа доносился привычный гул. Но для меня мир перевернулся. В ушах еще стоял детский крик, а в пальцах помнилась упругая теплота новой жизни. Контраст был ошеломляющим. Еще вчера я измеряла успех звоном монет, а сегодня держала в руках нечто бесценное.

Дверь трактира была такой же, какой я ее оставила. Замок висел нетронутый. Я вошла внутрь. Вчерашний запах пива и еды показался плоским, почти пошлым после терпкого воздуха родовой избы.

Ну что, Погребенкина? – мысленно спросила я себя, бросая сумку с окровавленными тряпками в угол. Где твое место? Здесь, у пивной бочки? Или там, у родильной кровати?

Вопрос висел в воздухе, тяжелый и безответный. Я механически принялась за утренние дела: растопила печь, поставила самовар, начала замешивать тесто. Руки сами знали последовательность, а голова была свободна для раздумий.

Слух в деревне расползается быстрее пожара. Уже к полудню, когда я выставила свежие буханки, ко мне зашел не Борис-зерноторговец и не грузчики. В дверь робко постучалась молодая женщина с испуганными глазами.

– Хозяйка… прости за беспокойство. Слышали, вы Анне лесниковой помогли… У меня с младшим что-то не так, кашляет без передыху, горит весь…

Она выглядела так же, как десятки матерей, приходивших ко мне на прием в другой жизни – с тем же страхом и надеждой.

Я отложила тряпку, которой вытирала прилавок.

– Садись, – сказала я мягче, чем обычно. – Покажи ребенка.

Осмотр подтвердил мои догадки – тяжелый бронхит. Без антибиотиков тут не справиться, но можно было облегчить состояние. Я сделала отхаркивающий отвар из трав, что были в запасе, показала, как делать дренажный массаж.

– Возвращайся завтра, послушаю еще раз, – сказала я, провожая ее к двери.

Она пыталась сунуть мне в руку несколько медяков. Я покачала головой.

– Хлебом расплатишься, когда муж с поля вернется.

Женщина ушла, осыпая меня благодарностями. Я осталась стоять у прилавка, глядя на затихающую за ней дверь. Монеты в кассе были надежны и конкретны. Но благодарность в глазах этой матери… она грела иначе.

Так начался мой новый, двойной ритм жизни. «Трактир У Степана» работал как часы: утром – завтраки для возчиков и рабочих, днем – плотные обеды, вечером – пиво для уставших. Но теперь в перерывах между варкой пива и выпечкой хлеба ко мне стали приходить они. С порезанными пальцами, с застарелым кашлем, с женскими проблемами, о которых шептались, краснея.

Я не была врачом в глазах поселка. Я была «знающей хозяйкой». И это звание, добытое не дипломом, а реальной помощью, ценилось здесь куда выше.

Однажды вечером, когда я зашивала порванную рубашку – навык, перенесенный из хирургии, – в трактир вошел Геннадий. Он сел на свой привычный стул, ждал, пока я освобожусь.

– Слышал, ты теперь не только пиво варишь, – сказал он, когда я подошла к нему.

– Слухи преувеличены, – отмахнулась я, наливая ему пинту.

– Вряд ли, – он пристально посмотрел на меня. – Анна лесникова… ее мальчик жив только благодаря тебе. Старая повитуха сказала бы – на Бога уповай. А ты действовала.

Он сделал большой глоток, поставил кружку.

– У меня вопрос, – продолжил он, понизив голос. – Не по пиву. Дочка… жалуется на боли в животе. Девушка уже на выданье. Жена стесняется к знахарке идти, та еще трепло. Не посмотришь?

И вот он, момент истины. Меня спрашивали не как трактирщицу. Спрашивали как… доктора. Пусть и без титула.

– Приводи, – просто сказала я. – Вечером, после закрытия.

Геннадий кивнул, с облегчением выдохнув. Он оставил на столе не только плату за пиво, но и сверток с качественной медной проволокой – молчаливую благодарность за будущий прием.

Я осталась одна в почти пустом зале. Глядя на сверкающую медную проволоку, я понимала, что все идет не по плану. Я создавала бизнес, а построила нечто большее. Я вернула себе не доход, а предназначение. И теперь предстояло решить, как жить с этим двойным грузом – котлом для варки пива и сумкой знахарки. Двумя жизнями, которые оказались не так уж далеки друг от друга. Ведь и там, и там я спасала. Только инструменты были разными.

Глава 11

Жизнь обрела новый, двойной ритм. С рассвета до полудня я была хозяйкой трактира – выпекала хлеб, варила похлебку, следила за брожением пива. Но как только основная суета стихала, я запирала дверь, вывешивая табличку «Закрыто на учет», и превращалась в ученицу и организатора.

Моя подсобка постепенно преображалась в нечто среднее между лазаретом и алхимической лабораторией. Я раздобыла несколько глиняных горшков и стеклянных пузырьков на рынке. В них теперь сушились собранные по окрестным лугам травы: тысячелистник для остановки крови, ромашка и календула для заживления, чабрец от кашля. Я вела тщательные записи, сверяя смутные воспоминания Мариэллы о местных растениях с моими профессиональными знаниями. Получался своеобразный травник, где научные названия соседствовали с деревенскими прозвищами.

Но одних трав было мало. Пришивая разорванную мошонку местному козловоду (несчастный случай при попытке подоить не того животного), я с тоской осознала, что мои продезинфицированные ножницы и кухонный нож – издевательство над хирургией. Мне нужны были настоящие инструменты.

Именно это привело меня однажды утром в кузницу Фрола. Грохот молота и жар раскаленного металла встретили меня у входа. Кузнец стоял спиной, выбивая ритм на пруте раскаленного железа. Он обернулся, увидев меня, и в его глазах мелькнуло привычное удивление, смешанное с настороженностью.

– Хозяйка, – коротко кивнул он, откладывая молот. – К пиву еще не готово. Или дело есть?

– Дело, – подтвердила я, подходя ближе. Я достала из складок платка листок бумаги, на котором углем были нарисованы схематичные, но точные изображения скальпеля, хирургических зажимов разных размеров, пинцета и иглы для сшивания ран. – Мне нужно это. Из хорошей стали. Острое, как бритва, и прочное.

Фрол взял листок, его густые брови поползли вверх. Он долго изучал чертежи, водил грубым пальцем по контурам.

– Странные штуки, – наконец произнес он. – Не для скота, это я вижу. Для людей?

– Для людей, – твердо сказала я. – Чтобы резать аккуратно и сшивать ровно. Сможешь?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалось сложное борение чувств: недоверие, любопытство и просыпающийся профессиональный интерес.

– Сталь нужна особая, – пробурчал он. – Мелкая работа. Тонкая. Это дорого.

– Я заплачу, – сказала я, не моргнув глазом. – Или рассчитаюсь пивом и хлебом на полгода вперед. Выбирай.

Фрол хмыкнул, снова глянул на чертежи.

– Ладно. Попробую. За пиво. Интересно же, на что тебе эта... колючка. – Он ткнул в рисунок иглы.

– Чтобы сшивать людей, а не мешки, – пояснила я.

Он покачал головой, но в уголках его глаз собрались морщинки – подобие улыбки.

– Чудит баба. Придешь через неделю.

Возвращаясь в трактир, я чувствовала смесь трепета и решимости. Инструменты – это только начало. Нужны были бинты, нужно было наладить дистилляцию спирта для надежной антисептики, нужно было учиться, учиться и учиться заново, но уже в условиях этого мира.

Мой «кабинет» рос на глазах. В углу подсобки стоял небольшой шкафчик с полками, где теперь в идеальном порядке располагались пузырьки с настойками, свертки с травами, рулоны чистейшей (насколько это было возможно) льняной ткани. Я сшила себе несколько простых, но функциональных халатов из плотной ткани, которые можно было легко стирать и кипятить.

Ко мне теперь шли не только в экстренных случаях. Приходили женщины посоветоваться о детских недугах, старики с хроническими болями. Я училась слушать, задавать правильные вопросы, ставить диагнозы без аппаратуры, полагаясь на пальпацию, перкуссию и старый добрый осмотр.

Однажды ко мне пришла молодая девушка, дочь Геннадия, с жалобами на боли в животе. Осмотр подтвердил мои догадки – обычный цистит, усугубленный скудным питанием и тяжелой работой. Я назначила ей отвар из толокнянки, покой и обильное питье. Через несколько дней она пришла снова – румяная, улыбающаяся, с пирогом, испеченным ее матерью.

– Спасибо, хозяйка, – сказала она, и в ее глазах светилась не просто благодарность, а доверие.

В этот момент я поняла: я больше не просто «знающая». Я становлюсь своей. Не чужой и строптивой трактирщицей, а частью этого мира, его плоти и крови. Моими руками я не только наливала пиво, но и врачевала его раны. И в этом странном, двойном призвании была невероятная, горькая и прекрасная правда.

Однажды ко мне притащили на самодельных носилках молодого парня с артефактного депо. Отказал стабилизатор на рудоподъемнике – и ему раздробило ногу. Кость торчала из раны, дело пахло гангреной и ампутацией.

– Ничего не поделаешь, хозяйка, – мрачно сказал Геннадий, помогавший нести его. – Резать надо. Иначе помрет.

Все смотрели на меня. В этих взглядах была не надежда – отчаяние. Они привыкли, что такие травмы – приговор.

Я осмотрела рану. Сложный оскольчатый перелом. Без рентгена, без антибиотиков, без нормального обезболивания. Риск заражения – огромный. Но ампутация в этих условиях – почти верная смерть от сепсиса.

Нет, – пронеслось в голове. Я не для того вернулась к практике, чтобы сразу сдаваться.

– Не резать, – тихо, но четко сказала я. – Будем собирать.

Я отправила Геннадия за самым крепким самогоном, что был в деревне, для «анестезии». Велела начисто вымыть пол в подсобке и принести все чистые тряпки. Пока парень напивался до беспамятства, я прокипятила инструменты и приготовила шины из подручных материалов.

Операция длилась несколько часов. Я работала при свете трех ярких лучин, с трудом различая мелкие осколки в кровавой каше. Мои пальцы, привыкшие к тончайшим манипуляциям, дрожали от напряжения, но делали свое дело. Я совместила обломки кости, зашила рваные мышцы и кожу, наложила шину.

Когда все было кончено, я вышла из подсобки, вся в крови, с трясущимися руками. Родственники парня смотрели на меня, затаив дыхание.

– Шанс есть, – хрипло сказала я. – Небольшой. Теперь все зависит от ухода и от его организма. Меняйте повязки каждый день, точно как я показала. Рана должна дышать, но быть чистой.

Я не была уверена в успехе. Но я дала ему шанс. И все в этой комнате понимали это.

На следующее утро трактир был полон. Но люди пришли не только за пивом. Они принесли кто курицу, кто мешок картошки, кто рулон добротной ткани. Молча клали на прилавок и уходили. Это была не плата. Это было признание. Благодарность за то, что я бросила вызов судьбе.

Даже Фрол-кузнец, проходя мимо, кивнул мне с уважением. Моя «странность» и «неженская» твердость обрели новый смысл. Я была не просто чужой и строптивой. Я была полезной. Нужной.

Вечером я сидела одна, глядя на груду приношений. Деньги в кассе были важны. Они означали независимость. Но эта немая благодарность значила нечто большее. Она означала, что я нашла здесь не просто точку опоры. Я нашла почву. Я пустила корни.