Текст книги "Гений Одного Дня (СИ)"

Автор книги: Алиса Плис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 35 страниц)

 Как после таких воодушевляющих слов не заработать? После этих сказанных слов Феликс поспешил исчезнуть прочь – таков уж он был, этот забытый миром романтик и эксцентричный философ. Сюда он приходил не за этим – а скорее, чтобы воодушевить всех остальных. Впрочем, это ему удалось просто на славу…

 Авас Бекинг снова сидел на столе с чувством огромной важности, словно бы от одного него зависело, будет изобретена лампа накаливания или нет. Но обвинять его было не в чем – ибо всю свою работу он выполнял на редкость добросовестно. Все ни здесь были такие – люди, готовые работать даже за ничтожный заработок. Все верили в него – в Алекса Вингерфельдта. Если последний говорил, что всё будет хорошо, значит, всё будет хорошо. Алекс за словом в карман не лез. И врать не любил.

 Альберт Нерст с некоторым раздражением поднялся со стула, и взглянул на Бекинга, скорчив недовольную мину. Поняв, что так на него вряд ли обратят внимание, он поспешил завести разговор:

 – Авас, хватит витать в мечтах! Долго мне тут тебя ждать?

 – Пожалуйста, не ворчи, – с некоторой мольбой в голове простонал Авас. – Я сейчас всё улажу и исправлюсь.

 – Если бы, – лицо Нерста неожиданно смягчилось. – Ты тоже устал ото всей этой работы, а?

 – Устал. Но мне непристойно жаловаться.

 – Тогда записывай! – и Аль вернулся к деловой теме разговора.

 Вингерфельдт пытался в это время разгадать, что же он всё-таки делает не так. Выражение его лица было озадаченным и напряжённым. Возле него сидел Бариджальд, который с остервенением профессора математики копался в своих книгах. Алекс взглянул на него, чуть ли не как на обреченного, после чего вернулся к теме своих размышлений. Они переполняли его, эти жестокие думы.

 – Номер десять тысяч восемьсот…

 Монотонный голос Аваса Бекинга громко отдавался от стен лаборатории. А Вингерфельдт, услышав его, только качал головой. Должна, должна же быть разгадка всем этим явлениям! Не может быть ничего невозможного. Если бы только найти это решение столь трудной задачи. Алекс задумчиво постучал пальцами по столу, надеясь, что от этого ответ придёт к нему быстрее, но как показало время, он и тут посмел допустить ошибку. Хорошо хоть, простительную.

 В то время как «бедный Аль, несчастный Аль», крутил свои спирали для лампы накаливания, другой не менее бедный и несчастный товарищ искал нити, вернее, материал для их изготовления. Работка это была, конечно, тоже из весёлых, но она позволяла спастись от затворничества в подвале дома Вингерфельдта.

 Ведь весь дом Алекса был похож скорее на частную контору, нежели на жилой дом. За последние месяцы Алекс его преобразил до неузнаваемости. В нём были две лаборатории, множество книжных шкафов. Вниманию персонала уделялось две комнаты на первом этаже – возможно, это даже лучше, чем на их старом месте пребывания. По крайней мере, сами работники жаловаться не спешили. Значит, всё прошло не зря. Вот в этой библиотеке Аваса и застал неожиданный приказ идти работать несколько в другом направлении…

 Солнце светило ярко, что от непривычки даже глаза разболелись. «Скоро это пройдёт», – решил про себя Бекинг, думая, с чего бы стоит начать столь хлопотное поручение. Эти десять тысяч с чем-то опытов – не просто красивые циферки и слова, это всё вещества, годных для использования в лампе накаливания. Но в последнее время они перепробовали слишком много материалов. Требовались новые – тем более, если время так поджимало.

 Ветер слабо шелушил листья на деревьях, но был до того незаметен, что очень даже быстро работнику этой предприимчивой команды дельцов стало жарко. Зелёная трава перед домом, и тем более, за ним, навели на мысль, что дом этот находится в своеобразном уединённом местечке, лишённом всяких шумов и стрессов. Странно, ведь раньше он, Авас, этого не замечал. Да и некогда было – он приходил сюда работать, а не по сторонам смотреть. Сам дом находился, если так можно выразиться, в низине, на дне оврага. Или склона. На этом склоне росло высокое дерево, с которого Авас и решил начать свои опыты. Кора у него была на удивление гладкая, и если бы не многочисленные ветки, то забираться на него было бы крайне проблематично.

 Едва он оказался достаточно высоко, какая-то сила заставила его повернуть голову в сторону. Страх обуял Аваса. Внизу было так высоко. И так больно падать! Голова начала кружиться от столь страшной высоты, но усилием воли он стиснул зубы и полез дальше. Бояться он будет тогда, когда спуститься, сначала всё-таки работа. Сколько же раз, когда он жил в свое деревне, он взбирался по деревьям. А теперь – ну что ты, возраст во всём виноват!

 Оказавшись на одной из веток, он увидел птичье гнездо. А заодно и упавший в него листок. Мысли быстро пронеслись у него в глазах, когда он зачем-то потянулся за этим листком и стал его рассматривать. Может, именно это нужно Алексу?

 В это время ветер задул сильнее, а Авас, сосредоточенный на одном предмете, почему-то не заметил этого, поэтому лишь в последний миг сообразил, что практически не держится за дерево. Но было уже поздно. Нога скользнула по гладкой коре, и он полетел вниз вместе с заветным листком.

 Падение было мягким. Несколько секунд лежа в мягкой траве, он соображал, что случилось и что делать дальше. В глазах плясали звёзды. Авас медленно приподнялся и сжал в руке злосчастный листок, пустив его затем странствовать по ветру, а сам пошёл в поисках новой жертвы своих опытов.

 После многочисленных растений, на которые он обращал внимание, он резко решил переключить внимание в другую сторону, после того, как его атаковала какая-то кусачая букашка. Рассыпав свой ворох «материалов», снова собрать его он не решился.

 Но всё-таки какого-то успеха он добился. Возле дома дяди Алекса, на некотором от него отдалении, стояли другие дома, и там были конюшни (кстати, с этим самым подвалом как раз соседствовала бывшая конюшня), так что Авас, особо не раздумывая, побрёл туда. Там он нашёл коня, пасущегося где-то поблизости, и осторожно подкрался сзади. Зная, что это очень не хорошо, что он делает, он вспомнил про свой долг и поспешил выдернуть волос из хвоста лошади.

 Лошадь не оценила, однако, рвения к науке, и посему припустила вслед за Авасом, гоня его вплоть до самого дома. Там его спас лишь забор, через который он перемахнул с удивительной для себя ловкостью. Отряхнув колени, Авас только произнёс:

 – У, неблагодарная!

 Надькевич преспокойно посиживал на чужом стуле в мастерской стеклодува и рассказывал всякие интересные истории. Почему-то с этим незнакомым человеком они сошлись довольно быстро, и сам мастер заметил, что это весьма славный малый. Надькевич весело болтая ногами, а затем вдруг перевёл разговор в деловое русло:

 – А вы знаете, зачем нужны эти стекляшки?

 Стеклодув замер у печи от неожиданного вопроса, однако решил сначала окончить своё дело, прежде чем ответить. Обернувшись к пареньку, он поспешил заметить:

 – И для чего же, мой мальчик? Мне сказали лишь выполнять эту работу, что я и делаю.

 – Давайте я вам по секрету сообщу. Только вы меня не выдавайте, договорились?

 И мальчик присел на колени, глаза его горели знанием очень страшной тайны. Глаза стеклодува загорелись так же, и он был уже готов выслушать Морица. Последний приставил палец к губам, призывая к молчанию в случае чего, а затем решил ответить:

 – Господин Александр Вингерфельдт хочет совершить воистину невиданное чудо: он мечтает привести свет в каждый дом! Вы представляйте? Электрический свет. И если это удастся, то вся планета заиграет доселе невиданными красками.

 В глазах Надькевича горел отблеск печи. Стеклодув искренне изумился.

 – Этак что же? Я, получается, служу на благо человечества?

 – Ага. Вы только меня не выдавайте, а то, – Надькевич красноречиво показал затянутую петлю на шее руками, отклонил голову набок и высунул язык.

 После этой процедуры он ещё больше повеселел, и решил продолжить свой рассказ, воодушевляя стеклодува на работу. Ради этого, он, собственно, и пришёл сюда, чтобы внушить почтение и страх перед таким великим изобретателем, каким был босс Морица. И стеклодува действительно удалось довести до крайнего изумления.

 – И ты тоже там работаешь, а?

 – О да. И моё имя даже однажды попало в газеты. Без меня бы там давно все передохли от чёрной меланхолии, – и он безнадёжно махнул рукой. – А ещё, вы знаете, что в последний день этого года Вингерфельдт обещал осветить весь свой дом тысячами электрических лампочек?

 – Эх ты! – искренне изумился старик. – А ведь он даже не может осветить свой подвал.

 – Пока, – серьёзно добавил Надькевич, но глаза его блестели весёлыми искорками.

 Когда он уходил от стеклодува, то был крайне собой доволен. Быстро выйдя из мастерской, он вновь оказался на оживлённой улице, по которой сновало множество повозок и дилижансов с людьми. Надькевич что-то про себя проворчал, немного подождал, и хотел было уходить, как его окликнул негромкий голос из-за угла, заставивший его замереть на месте:

 – Мориц, не хорошо не здороваться с людьми. Тем более, если они тебя все тут ждут!

 Холодная рука опустилась на плечо парнишки, и у того душа бы наверняка ушла в пятки, если бы он не заставил себя повернуться.

 – О, господи! Феликс, это ты! Что ты тут делаешь?!

 – Практически тоже, что и ты. За тем лишь исключением, что я тут не один и моё поле деятельности несколько различно с твоим. Представляешь?

 Из-за угла показалась лёгкая фигура девушки в лёгком голубом платье, и Надькевич мгновенно узнал племянницу Вингерфельдта. Удивлению не было предела, особенно тогда, когда загадочная улыбка скользнула по лицу Феликса. Часовых дел мастер вроде бы как удивился всему произошедшему, затем принял серьёзный вид, и поспешил спросить, как бы невзначай:

 – Какова погода в доме Вингерфельдта?

 – Облачно, – ответил Надькевич, не сразу собравшись с ответом.

 – Я так и думал. И всё же, какой это странный городок, где все мы совершенно случайно и независимо друг от друга повстречали друг друга, правда, Мэриан?

 – Тем более, если у нас у всех свои дела, – закивала она.

 – Совсем странно, – наморщил лоб Феликс, после чего задумчиво кивнул головой. – Я тут одно очень хорошее местечко знаю, и что-то мне подсказывает, что именно туда нам следует направиться. Я думаю, я прав? Только сначала я сделаю вот так…

 Он подошёл к зданию почты через улицу и сунул письмо в почтовый ящик. Вид у него был, самый что ни на есть довольный. Это было письмо тому самому дяде с портрета, висевшего в магазине Феликса. Когда, наконец,часовых дел мастер возвратился назад, вид у него был самый серьёзный.

 – Как вспомню те времена, когда я был клерком, так сразу не по себе становиться. Аж дрожь берёт,– пожаловался он. – Я ведь прозябал именно в этих районах. Впрочем, довольно прошлого. Я вам сейчас такое местечко покажу, не пожалейте. А, Надькевич, что ты там делал, в этом загадочном доме?

 – Заговаривал язык мастеру, чтобы лучше работал, – весело ответил Мориц.

 – Это хорошее занятие. А вдруг кто-то нашлёт порчу на мастерскую нашего стеклодува, и что тогда? Другого такого я ведь не знаю. Вот, когда я работал клерком, произошёл как раз один случай, связанный с этой древней чёрной магией.

 И Феликс пустился в свои любимые разговоры, постоянно смеша своих спутников. Так продолжалось до тех пор, пока они не дошли туда, куда вёл их продавец часов. Вот уж тогда удивлению действительно не было предела…

 Авас вскоре вернулся со своей заветной коробочкой, в которой хранились материалы для следующих нитей накаливания. Стряхнув с пиджака всякую пыль, он нашёл ещё один волос, и поспешил положить его на заветное место. Возле входа его встретил вездесущий Бариджальд, у которого он поспешил так же вырвать волос с головы. Голландец только успел жалобно вскрикнуть. Авас был неумолим, и поспешил заметить с некоторой улыбкой:

 – Это мне в коллекцию, – и положил волос в коробку.

 Но Бари был не дураком, посему поспешил отомстить своему товарищу. Нерст, за всем эти наблюдавший, только рассмеялся, за что и поспешил поплатиться, когда две руки мгновенно приблизились к его волосам и лишили двух из них. После этого все трое рассмеялись.

 – Мне кажется, это не очень хорошо, друзья! – заметил Нерст. – Ведь если, допустим, мой клок волос подойдёт, значит, с меня сдерут и остальные волосы для лампы, и тогда, я вообще облысею.

 – Мало того, волосы на твоей голове ограничены в своих размерах, и мы быстро лишимся прибыли, – серьёзным тоном добавил Бариджальд.

 – Что же делать?! Что же делать?! – Авас запустил руки в волосы, изображая страх и ужас.

 За их спиной послышался лёгкий смех Вингерфельдта, стоявшего с лампой возле своих книг. Иногда было хорошо отвлечься от своей работы, тем более, если успехом она не увинчивалась. Отдых, которого порой так не хватало, просто был необходим и все это прекрасно осознали. Иногда, правда, бывало, что Алекс устраивал всеобщий «отходняк» с песнями и танцами – но его ещё заслужить надо было.

 Все материалы хранились в коробочке из-под сигар, которые выкуривал десятками (а то и двадцатками) за целый рабочий день дядя Алекс. Авас добросовестно вынимает нить, обматывает её возле стержня, дальше чистое конвейерное производство: Нерст готовит лампу, Бари выжидает у выключателя, Вингерфельдт занимается всем, что так связано с освещением. Смотрит, чтобы не было неполадок. И думает, что делать дальше.

 В это время все вновь стали выжидать. На столе Нерста стоит дуговая лампа. Все с разных концов преградили ей путь к отступлению – нет, не выскользнет! Сейчас что-то должно произойти. Вингерфельдт кивает Бариджальду, и тот послушно отодвигает рукоять выключателя. Немного зеленоватый свет, мигает, а потом…

 – Ложись! – раздаётся голос Нерста, и все припадают вниз.

 Раздаётся взрыв и ошмётки лампы летят во все стороны. Вингерфельдт слабо улыбается, довольный, как никогда. Он одобрительно кивает Нерсту, после чего спешит подметить:

 – Ну что ж, вот у нас и появился ответственный человек за безопасность персонала.

 – Кто бы мог подумать, кому из нас достанется эта должность!

 – Посвящаю тебя в рыцари! – откликнулся Авас и коснулся тем, что осталось от лампы, плеча ещё не поднявшегося Альберта.

 – Наверное, я что-то должен сказать в ответ? – прищурился Нерст. – За короля и электричество!

 Все рассмеялись, после чего стол расчистили от осколков и водрузили следующего подопытного кролика. За этот день их взорвалось ещё несметное количество, и Вингерфельдт ещё долго скрежетал зубами от досады, правда делал это так, когда никто не видел, и никого не было – не дай Бог вселить пессимизм в души своих работников! Свет всё гас и гас, не выдерживая этой продолжительной борьбы с тьмой. Но не может так продолжаться вечно!

 Читтер постучал пальцами по столу. Вид у него был весьма не радостный, словно бы он чем-то недоволен. В его глазах светилось бессчетное количество самых разных планов во всех направлениях, что он мыслил, но сейчас его интересовало лишь одно. Он обернулся куда-то назад, и задумчиво произнёс, даже несмотря на собеседника:

 – Год движется к концу. Как бы не стать Вингерфельдту Обещалкиным. Что я, не знаю что ль, как там творятся дела у них в конторке?

 – Тем не менее, они работают не покладая рук. И особо не печалятся.

 – Ну, а что им ещё остаётся, Илайхью? Они сами себя загнали в тупик, и теперь им надо искать выход из него – а это весьма проблематично. Ведь выход им преграждают множество препятствий.

 Генри облокотился на стул и несколько минут посвятил размышлению над своими словами. По крайней мере, он знал лишь одно – сам он сделал всё, что мог. Невозможно требовать от себя каких-то сверхъестественных сил. Тем более, когда он их сам не имел ни капельки. Читтер уже страшно устал от всей этой возни, однако свою бдительность и проницательность он не потерял. И с чувством интересующегося болельщика и аналитика просматривал стопки газет и книг. Словно бы пытался что-то отгадать.

 – В ту памятную ночь там будут мои агенты. Они-то и постараются наделать шуму вместе с прессой. На нас и так работает множество весьма талантливых журналистов. Пусть это будет нам на руку. Я хочу превратить это историческое событие в шоу. Ты знаешь, у меня всегда была склонность к этому.

 – Когда-нибудь она тебя погубит, – еле слышно отозвалась Илайхью.

 – Возможно, – не стал отрицать Читтер, набивая табаком трубку. В глазах его засветилась какая-то грусть. – Не надо ничего загадывать наперёд. Поживём – увидим. Не так ли?

 В его глазах отражались огни большого города, но было видно, что он поскорее хочет дождаться развязки этих событий, чтобы решить для себя, что ему делать дальше. Он взглянул в окно, и его взору предстало яркое вечернее небо.

 Над Европой в это время восходило солнце. Оно и должно было принести с собой что-то новое, то, чего никогда не было ещё. Каждый рассвет нёс с собой следы новых открытий и новых воодушевляющих мыслей. А как же иначе? Новый день – новая жизнь.

 В мастерской стеклодува, наверное, всё должно было пойти точно так же. Выполняя заказ государственной (а может и всепланетной) важности, ему было даже некогда присесть. Опустив свой длинный жгут со стеклом, из которого ему предстояло сделать подходящую форму для лампы, прямо в печь, и покрутив своё грозное приспособление, он не мог удержаться от досадного рычания из-под зубов от досады.

 Лампочка получилась плохой формы. Вместо той, что требовалась, она стала какой-то круглой, приняла шарообразную форму, а конец у неё явно вытянулся. Взглянув на своё изделие, стеклодув только покачал головой, явно недовольный своей работой. Он снял эту стекляшку со жгута, когда она остыла, и хотел было выкинуть куда-то назад, раздражённый и злой на всё на свете, как вдруг не услышал, чтобы она разбилось. Стеклодув обернулся и увидел высокую фигуру Вингерфельдта с этим изделием в руках.

 Глаза Алекса быстро что-то прикидывали, после чего великий изобретатель вынес этому изделию окончательный свой вердикт, который естественно, обжалованию не подлежал:

 – Погоди-ка! Попридержи это, пригодится.

 Он вручил её в руки стеклодуву и ушёл. Вечером того же дня Алекс прислал от своего имени заказ на несколько сотен таких вот заготовок, как эта. Для чего – покажет время. Но он не сомневался, что ещё успеет сделать то, что он так хотел. Поэтому и продолжал думать наперёд.

 В этот же период в одну из своих рабочих ночей дядя Алекс сидел в лаборатории, обдумывая одну из очередных своих задач, и при этом рассеянно катал между пальцами кусок смешанной со смолою спрессованной сажи, которую он употреблял для телефона. Мысли изобретателя витали далеко, а в это время его пальцы механически превратили маленький кусочек сажи со смолою в тонкую нить. Когда Вингерфельдт случайно на нее взглянул, у него возникла мысль попытать эту нить в лампе.

 У Нерста дрожали руки от продолжительной работы. Они настолько онемели, что Альберт их совсем не чувствовал. Несколько секунд встряхивая их, он оглядывался по сторонам. Найдя всё таким же, как и было, он окончательно успокоился и вновь принялся за работу.

 Авас и Бари колдовали над несчастной дуговой лампой, надеясь, что когда-нибудь всё это закончится. И причём в недалёком будущем. И тогда пойдёт всё и сразу: богатство и слава. Как бы хотелось поверить в эту незабвенную мечту всего человечества, что когда-либо существовала! Но вот опять взрыв и все мечты накрываются медным тазом. Опять…

 – Не унывать! – ходит Вингерфельдт и громко хлопает в ладоши. – Работать! Работать! Никаких перерывов!

 Бариджальд в отчаянии листает книги, вдруг пропустил что-то архиважное. Этот испуг отражается на его лице, на котором медленно угасает энтузиазм. Но раз надо работать – значит надо. И против закона сего уж точно не попрёшь.

 – Номер десять тысяч девятьсот. Снова конский волос. Снова не годится, – констатирует Авас Бекинг, вытирая со лба пот. Ему печально…

 И не только ему. Нерст с грустной улыбкой спешит подметить:

 – Может, нам нужен волос другой лошади?

 Лёгкая улыбка мелькает на лицах всех трёх стоящих тут людей, не считая Вингерфельдта, ибо его одного волоса не лишали во благо всеобщей работы. Так-то, дядя Алекс! Глаза Бариджальда уже опять болят от того, что он и так слишком много прочитал за день, и попытки хоть на минуту прикрыть глаза ни к чему не приведут. Рядом взрываются лампы, летят осколки, стучит ручка Аваса… Романтика, одно слово!

 Стеклодув спит в прихожей дома Вингерфельдта над грудой коробок со своими изделиями, среди которых и те самые, нужные Алексу лампы. Так уж получилось, что Вингерфельдт во всём виноват – он заставил всех просто валиться с ног от усталости из-за этой своей несчастной идеи. Правда, в данный момент, он сам еле на ногах держится.

 Облокотившись о шкаф с книгами, который то и дело в пользовании несчастного Бариджальда, посмевшего заикнуться о своём прошлом благополучии в лице профессора математики, он хмуро глядит вперёд. Авас продолжает что-то царапать на своей бумаге, вернее, опять же не своей, а просто в записной книжке Нерста.

 – Теперь номер одиннадцать тысяч…

 Голос уже отчаявшегося, обречённого человека. Нерст поворачивает выключатель, и свершается чудо.

 Уставшие, еле уже соображающие и передвигающие ноги, люди стоят перед столом и не понимают, что происходит. Какое-то мгновение Вингерфельдт ожидал вновь услышать взрыва, и приготовился отскочить в сторону, чтобы его не задело осколками, но этого не произошло…

 Он с удивлением и помолодевшим лицом оглядывается назад и просто не верит своим глазам. Перед ним стоит лампа. Им изобретённая лампа накаливания! Бариджальд выглядывает из-за книги, удручённое лицо Нерста удивительно ярко освещается этим новым светом, а Авас даже выронил ручку в этот замечательный момент для истории. Первым не выдерживает Альберт, хватая ручку в полёте, и мгновенно что-то принимается писать в своей записной книжке, с которой никогда не расставался. Сделав это, просто ожидает поворота судьбы.

 Стеклодув пробуждается от сна, ибо ему в глаза что-то ярко светит и мешает. Проснувшись, он тоже некоторое время вынужден протирать себе глаза, не веря тому, что видит.

 С разных концов помещения все начинают стекаться к центру его с изумлёнными глазами. Они подходят осторожно, словно бы боятся кого-то напугать (только вот кого?), и берут лампу накаливания в кольцо. Она горит! Она светит! У Вингерфельдта начинает кружиться голова от подобного успеха его и всей его команды. Нет, он не верит своему счастью.

 – Что это? – шёпотом спрашивает дядя Алекс.

 – Нить, обыкновенная нить! Её нам предложили Феликс и твоя племянница, помнишь?

 – Нить… – задумчиво произносит Вингерфельдт, всё ещё не веря ни своим глазам, ни тем более, самому себе. – А ведь благодаря тому, что они достали нам партию ламп накаливания Лодыгина, мы смогли придти к этому простому открытию.

 – Как красиво! – не выдерживает Бариджальд.

 – Главное – не гаснет! – начинает рассыпаться в похвалах Альберт Нерст.

 – Мне кажется, у тебя всё получилось, Алекс! – восклицает Авас.

 – Нет! – пригрозил пальцем Вингерфельдт, словно нашкодившим детям. – Это у нас всё получилось!

 Они организовали небольшой полукруг, полужив друг другу руки на плечи. Глаза Вингерфельдта продолжали сиять загадочностью. И радостью…

 Нерст констатирует в своей записной книжке: « Вингерфельдт включил лампочку в электрическую цепь. В лампочке вспыхнул свет. Изобретатель увеличил силу тока, ожидая, что хрупкая нить не выдержит накаливания. Свет стал еще ярче. Алекс продолжал повышать силу тока, пока не достиг температуры плавления алмаза. Лампочка, наконец, оказалась побежденной и погасла».

 Тем не менее, то, что хотел Алекс, наконец свершилось! Он важно посмотрел на своих работников, хитро прищурился и хлопнул в ладоши, как дитя.

 – Сегодня двадцать первое октября, но у нас по-прежнему много работы!

 В газетах со всего мира можно было прочесть следующее: «Триумф великого изобретателя в области электрического освещения». В статье кратко рассказывалось об успехах других великих изобретателей в этой области, затем описывались деяния и успехи Вингерфельдта. А под конец – такой гвоздь программы, как этот: «первая публичная демонстрация долго ожидаемого электрического света Вингерфельдта… должна состояться под Новый год в доме известного изобретателя, причем сам дом будет освещен этим новым светом… Ученые и весь цивилизованный мир с нетерпением ожидают результатов этого вечера».

 Множество поездов с важными общественными деятелями было отправлено в этот вечер в Прагу, вернее, её пригород. Всем хотелось воочию посмотреть на «странный свет лампочек, подвешенных на проводах и проведённых между деревьями».

 Последний день уходящего года выдался самым беспокойным. Суетился не только сам инициатор всех этих событий, но и великие магнаты. Было отчего тревожиться Моргану и не спать Читтеру, которые самолично приехали сюда, в Прагу.

 Последний день декабря выдался без большого количества снега. Единственное, что омрачало эту зиму – это зверский холод, который несмотря ни на что продолжал держать в оцепенении всю Европу. Пейзаж с крыльца дома Вингерфельдта выглядел весьма и весьма печальным и унылым: голые деревья, кое-где валялся снег, да висели самые различные провода. Для чего они предназначались – покажет время.

 Перед домом столпилось множество людей от мелкого до большого калибра. В основном это были журналисты да агенты тех самых великих промышленников, да и они сами, что предпочли немного затеряться в гуще толпы, которые не могли спокойно провести всю эту ночь – ставки сделаны, и теперь все выжидали заветного результата.

 Толпа заполнили здания лаборатории. Дядя Алекс и его помощники давали объяснения. Внешне сам герой этого дня ничем не отличался от своих товарищей, он был одет в рабочий костюм. Многие, ждавшие встречи с ним, рассчитывали увидеть маститого, важного, чисто одетого господина и были поражены, узнав, что один из молодых приветливых механиков, дававших объяснения, и есть тот самый великий человек.

 По этому поводу Читтер отпустил один веский сарказм и назвал Вингерфельдта «говорящей собачкой». Название это мотивировалось именно тем, что все поехали на него смотреть, словно бы Алекс был божеством или диковинным зверем.

 Не обошлось и без инцидентов. Один из посетителей пытался при помощи медного провода вызвать короткое замыкание в линии. Алекс добродушно велел прогнать его. Несколько ламп было украдено. Несмотря на предупреждение, многие заходили в помещение динамо-машины. У всех у них намагнитились и остановились часы. Рассказывали, что у одной нарядной девушки, близко подошедшей и наклонившейся к «Мэри-Анн» (так называли динамо-машину), выпали из волос все головные шпильки.

 На крыльце стоят четверо главных работников – Алекс, Нерст, Бари, Авас. У последнего на специально приготовленном столике стоит фонограф. Для чего здесь эта любопытная вещь – пока всем собравшимся знать не дано. Выражения лиц всех людей, стоящих на крыльце, ничего не может дать исчерпывающего об удаче или неудачи этой встречи. Значит, опять надо полагаться на время. Снова оно во всём виновато!

 Возле окна напоказ выставлены часы. К ним приковано наивысшее внимание – все смотрят с выжиданием на эти стрелки часов, как завороженные. Сейчас что-то должно произойти. Минутная стрелка часов двигается плавно, со стуком отбивая время. Наконец она пододвигается к отметке «двенадцать», тем самым начиная новый год, и прогоняя прошлый, и…

 Рука Вингерфельдта ловко отодвигает в сторону выключатель.

 Народ мгновенно от часов оборачивается назад. Читтер вынимает изо рта трубку с табаком и с выжиданием смотрит вперёд. Он нервничает, как никогда. Но какая-то доля поражения уже светится в его голубых и холодных глазах.

 Доска, прикреплённая недалеко от забора, и есть главное в этот величайший в истории момент. После того, как Вингерфельдт аккуратно включил свет, вся она вдруг зажглась лампами накаливания, и там поспешило появиться на свет именно это число: «1908». Рука Вингерфельдта скользнула по следующему выключателю и на следующей доске поспешила появиться рамка из света от ламп, а затем и пожелание «счастливого Нового Года», с расчётом на публику, написанное на английском языке. Вернее, не написано, а высвечено.

 Удивление волной охватило всю публику, тут собравшуюся, оно их мгновенно сковало. Из рук Читтера выскользнула трубка, которую он тут же поспешил подобрать, испугавшись своей минутной слабости. Стоящий рядом с ним Берг мгновенно под светом ламп принялся что-то записывать в свой рабочий блокнот. Сегодня, уже сегодня, этому суждено появиться в газетах!

 Алекс Вингерфельдт, величайший изобретатель столетия и электромагнитный шунт, задумал осветить мир! И осветил же! Величайшее достижение всего человечества.

 Волна облегчения мелькнула на лицах Моргана и стоящего рядом с ним Витуса. Высморкавшись в свой платок, с которым финансист никогда не расставался, он невольно прослезился. Значит, не зря! Ох, не зря всё это было им затеяно!

 Со всех сторон раздавались возгласы и похвалы в адрес изобретателей – а вернее, конкретно в сторону Алекса Вингерфельдта, облокотившегося о поручни своего крыльца. Народ ликовал. Отовсюду раздавался одобрительный свист и радостные крики. Не это ли и есть одна из лучших похвал изобретателю – признание публики?

 Самое удивительное, что кричал больше всех в пользу Александра именно Грайам Берг. Читтер долго соображал, откуда доносятся крики со столь знакомым голосом, и был немало удивлён, увидев своего бывшего друга и ближайшего соратника в лице тех, кому больше всего понравилось сие открытие. Обозлившись на весь свет, он подозвал его к себе, но от этого неугомонная радость Берга не утихла.

 – Я люблю скандалы, так не отказывай мне в удовольствии ими заниматься! – и Берг расхохотался. – Разве мог бы ты что-нибудь сделать без своего Грайама, а? Всё кончено, Генри. Всё!

 После этого Берг вдруг вспомнил о своей работе, и не дожидаясь гневных слов со стороны своего бывшего покровителя, пошёл с блокнотом под мышку к крыльцу, возле которого к тому времени уже столпилось приличное множество людей из прессы.

 – Поздравляю, господин Вингерфельдт – Вы гений! – как бы невзначай начал Берг.

 – Гений – не только я, – он обернулся назад. – Вот они все гении. Мы все вместе делали это открытие! Кроме того, помните мою фразу о том, из чего состоит гений: один процент вдохновения и девяносто девять процентов пота.