Текст книги "Гений Одного Дня (СИ)"

Автор книги: Алиса Плис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 35 страниц)

 – Я не знаю, кто так ходит, но я решил пойти,– невозмутимо ответил Николас, и побил козырем валета.

 Сидящий напротив игрок в злости стукнул кулаком по столу – ему не понравилась такая игра. Да и играли-то ведь на деньги – кому уж их терять охота? Правильно Ницше писал: «человек вопреки законам гравитации всё время хочет падать вверх.» Игрок заскрежетал в отчаянии зубами, когда понял, чем оканчивается вся эта игра. Николас же сидел абсолютно спокойно, постепенно раскрывая одну за другой карты.

 – Ты жульничаешь! Так невозможно играть! Всё, хватит!

 Глаза серба прожигали насквозь игрока. Лёгкая улыбка мелькнула на его губах, когда он взял в руки деньги – кстати, весьма солидную сумму. Николас отсчитал свой выигрыш, обернулся назад, где сидели другие игроки и резко изменился в лице. Он кого-то подозвал и торжественно сказал, словно бы говорил молитву:

 – Держи, я думаю эти деньги тебе нужнее. Ты их проиграл в тот раз. Я думаю, ты найдёшь им применение лучшее, чем я, – глаза Николаса смотрели слишком наивно, слишком искренне.

 Он так и прослыл в обществе чудаком – ибо кто ещё согласится отдавать выигрыши побеждённым… А в карты он играть стал много. Это стало его новой страстью после той злополучной чашечки кофе. Кстати о кофе…

 Из кухни квартиры служащего компании доносился аромат хорошо сваренного кофе. Гай, совершенно не понимая, что происходит, поспешил разъяснить для себя полностью эту загадку, и вышел прочь из своей комнатёнки в соседнюю, принадлежащую Николасу. Удивлению не было предела, когда он увидел серба, сидящего за книгами, а на дальнем конце стола нетронутая чашка кофе.

 – Ты же вроде решил от него отказаться? – не совсем понял Гай увиденной сцены.

 – Разве я изменил себе и своему решению? – удивился Николас, смотря на своего собеседника. Кофе тем временем неумолимо продолжало остывать. Поняв, что валлиец всё равно ничего не понял из случившегося, серб решил поскорее ему всё разъяснить в доступных выражениях: – Дорогой друже, это своеобразный способ избавиться от этой вредной привычки. Вот, послушай: в детстве я читал одного весьма интересного автора. Они писал о том, как надо развивать волю. Тогда на меня произвело просто огромное впечатление. Я даже не смог дать себе в сим отсчёта. Вот и сейчас я пробую некоторые советы из этой книгой. Я научился управлять своими страстями… Я вырабатываю полное отвращение к этой злополучной чашечке, и пройдёт немного времени, и я возненавижу кофе. И тогда научусь обходиться совсем без него.

 Гай только пожал плечами.

 Однако с некоторыми страстями было весьма трудно бороться – как, например, с той самой злополучной чашечкой кофе, но те были ещё страшнее. Казалось что тут сложного – переплюнуть себя. Но Николас не знал чувства меры в своих увлечениях. Эту привычку он сохранил до конца жизни, стараясь больше применять её во благо, нежели во вред самому же себе.

 Этой новой страстью были карточные игры. Он как-то непроизвольно стал в них играть. Всё это пошло с тех самых пор, как он научился играть в бильярд. Дальше всё шло по нарастающей. Затем он стал с той же страстью играть в шахматы, и, наконец, дошёл до вышеупомянутой игры. В чём-то он стал повторять проступки Феликса: поздним вечером он часто посещал заведения специализирующиеся на этих играх, и тогда давал себе полную волю…

 Что его подтолкнуло к этому далеко не безвредному увлечению студентов? Неудачи в достижении намеченной цели. Решение той огромной проблемы, которой Николас старался посветить своё время, так и не могло прийти, и он продолжал мучиться иллюзиями, сомнениями, предрассудками. Чтобы как-то избежать этого нервного напряжения, он шёл играть. Ещё и ещё!

 Таяли деньги, отложенные на учёбу в дальнейшем. Таяли просто на глазах. И даже деньги, полученные за работу, никак не могли покрыть эту дыру в своём «бюджете». На каникулы, как это и водится, он ездил обратно, в Сербию, к своим родителям, но их черёд выпадал лишь в определённые месяцы – Вингерфельдт никак мириться не хотел с тем, что компания лишается одного из самых действующих его работников, хотя он прекрасно всё понимал. Этими каникулами были летние и зимние. Так весело протёк первый курс, так весело стал начинаться второй.

 Николас прошёл через девять экзаменов с блеском, что какое-то время имя этого серба долго не выходило из стен университета. Оно было слышно во всех разговорах и студентов, и преподавателей. С наступлением этого лета, которого серб ждал с ещё большим нетерпением, переписка с родителями обострилась, он приезжал к ним даже на какое-то время погостить. Бесспорно, дом был полон всей радостью по случаю приезда такого высокопоставленного гостя, и ему уделялось всё время. Здесь не так уж много всего поменялось за столь большое отсутствие Николаса в семье. Сам он много рассказывал о Праге, своей работе, просто о людях, оказывающих на него внимание.

 Тут-то он и рассказал о своих увлечениях, занятиях, чем не мало обеспокоил своих родителей. Правда Николас, ещё по молодости своей, особо не придавал этому какое-то сильное значение. «Для меня было наивысшим удовольствием сидеть за карточной игрой. Мой отец просто не мог простить мне столь бессмысленную трату времени и денег, в чём я давал себе полную волю. Он вёл примерную жизнь…» – записывал по ходу какие-то мысли в свой дневник Николас. Эта тетрадка была небольшой, в неё помещалось только самое сокровенное, и ещё неизвестно было даже самому сербу, что в ней должно было быть. Он свято верил, что она предназначается для чего-то большего, чем просто ведение записей, поэтому свою обыденную жизнь он не расписывал на страницу, сухо уделяя ей пару строк в суровом академическом стиле. В том же, что касалось философии, книг, мыслей, идей – тот тут количество страниц не играло никакой роли. Ибо именно эти увлечения и составляли основной костяк его второй жизни, явно не имеющей ничего общего с обыденной. Именно эта жизнь впоследствии и проявлялась в компании Вингерфельдта, где он мог дать себе полную волю (естественно, в отсутствие всякой какой бы то ни было учёбы).

 После переезда обратно в Прагу завязалась острая переписка с родителями, где Николас много и увлечённо рассказывал о своей работе и занятиях. И ни слова про учёбу. Ей он не отдавал слишком много времени, считая её скорее вспомогательным направлением, нежели главным. С карточной игрой Николас пытался уже неоднократно завязать. Однако, несмотря на то, что он был полон решимости, философия его была слаба. И он всё так же продолжал проигрывать большие суммы денег в карты, а выигрыши раздавал побеждённым.

 Отец его просто закидал письмами, полными красноречия и остроумия, в которых указывал ему на то, что надо оставить эту пагубную привычку, иначе хуже будет ему же, Николасу.

 – И что же ты ему ответил? – обычно спрашивал Гай, хитро улыбаясь. Он не вмешивался в жизнь своего соседа, полностью предоставляя его самому себе, в чём, наверное, был прав.

 – Я могу остановиться, когда мне будет угодно, но стоит ли тратить время на отказ от того, что доставляет мне райское наслаждение?

 – Твоё дело. Но мне кажется, твой отец в этот раз абсолютно прав…

 Гай не соврал, как это выясниться дальше. А между тем события продолжали принимать всё новые и новые обороты, вовсе и не думая останавливаться. Канитель продолжала раскручиваться, и люди вместе с ней, уносясь в потоке событий вперёд.

 После того, как красноречия стала не хватать, пошли больше угрожающие письма, полные какого-то отчаяния, охватившего отца. Денег почти не было. А вечером можно было услышать подобный разговор:

 – Нет, ну ты только подумай, кладу, значит, восьмёрку червей, а у него трефовый туз

 – Это ещё что! А вот когда я играл! ...

 Проиграв одну партию, Николас тут же садился за вторую, чтобы отыграться. Если выиграл, то играли третью, решающую. Проигрывал – садились за ещё одну партию, тоже отыгрываться. Фортуна не всегда улыбалась Николасу, скорее даже посмеивалась над ним. Ей доставляло большое удовольствие вертеть его судьбу в руках во все стороны.

 В конце-концов, наступил пик всем событиям, и произошёл случай, который раз и навсегда положил конец всем заблуждениям. И сыграла здесь роль далеко не воля серба.

 Из дома на улицу доносится запах ароматного кофе, которое только что заварили. Он ещё горячий, но источает незабываемый запах, что просто хочется его выпить. Гай, меж тем, предложил весьма оригинальный способ с этим кофе. Ему не давало покоя, что кофе уходит впустую, и стоило ему только остыть, а Николасу куда-то отлучиться или зазеваться, как чашка тут же оставалась пустой – проблем с сердцем у Гая не было…

 Серб открыл свой заветный чемоданчик, отодвинул книги в сторону и выразительно взглянул на лежащие в пачке ассигнации. Взяв их осторожно в руки, он испугался. Теперь это уже не пачка. А просто несколько бумажек, сложенных вместе. Неужели он истратил все деньги? Надо, надо с собой бороться! – твердил мозг. Но душа упрямо не слушалась. И вечером того же дня Николас забрал эти последние деньги и проиграл…

 Дальше пошло ещё страшнее. Он вновь отправился к своим родителям погостить, и тут не решился упустить случая. Мать его, добрая и своенравная женщина, понимала природу людей, и знала, что спасение придёт к человеку, только если он приложит сам усилия.

 Проиграв все свои имеющиеся деньги, Николас просто стал умолять дать ему ещё денег на игру, обещая, что в этот раз он их выиграет. Мать терпеливо выслушала, и с болью в глазах ушла куда-то. Серб остался стоять в проходе, едва не задевая дверной косяк из-за своего роста. Он себя чувствовал далеко не лучшим образом. В нём проснулась совесть, стыд, но страсть к карточной игре так и не смогла утихнуть в его буйном, молодом сердце.

 Мать вскоре вернулась с пачкой векселей, и всё с той же болью в глазах сказала:

 – Иди и получи удовольствие. Чем скорее ты проиграешь всё, тем лучше. Может, ты только тогда сможешь справиться со своей страстью.

 Наверное, она была права.

 В ту ночь, когда Николас сел вновь за карточный стол, произошло воистину чудо. Он играл всю ночь, и вряд ли смог бы выкинуть её из памяти, ибо она оказала неизгладимое впечатление на его душу.

 В тот вечер он полностью победил свою страсть. Сначала фортуна была не на его сторону, а потом коварно предала соперника Николаса и переметнулась на его сторону. Он стал отыгрывать всё: сначала деньги матери, проигрыши предыдущих дней, и к утру домой он возвратился с огромной суммой денег, которые поспешил припрятать в заветный чемодан.

 С тех пор в карты он больше не играл…

 – В тот день и в той игре я победил полностью свою страсть, и лишь сожалел, что она не была в сто раз сильнее. Я не только подавил, но вырвал её из своего сердца, чтобы не оставалось даже следа желания и пустил её по ветру. Сейчас азартные игры столь малоинтересны для меня, как ковыряние в зубах.

 Гай только усмехался, подобно Чеширскому коту – он вновь оказался прав.

 Но в бильярд, например, Николас так и не бросил играть, продолжая с друзьями посещать подобное заведение, где они предавались этому своеобразному виду отдыха. В довершение всего, как-то придя домой, Николас поспешил напомнить Гаю, который уже наверняка успел выкинуть из головы когда-то данное им самим обещание:

 – Так ты научишь меня жонглировать предметами?

 – Так собственно, в чём же проблема? – удивился такой простой просьбе Гай.

 Проблема была совершенно в другом, и валлиец ещё не раз ругал себя за эту фразу, сказанную им, явно необдуманно. Предметы нашли вскоре – да и искать их не надо было, и Гай поспешил показать свой мастер-класс сербу, которого круговое вращение четырёх ржавых гвоздей, полученных в подарок от дяди Алекса, просто заворожило.

 Урок усваивался быстро, но как это бывает, не без злоключений.

 – Так! Вот уже хорошо… давай, не халтурь! Осторожно! Здесь мой буфет. Так, не трожь тарелки!

 Николас едва успевал следить глазами за летающими гвоздями, которые ему, как переходящее знамя, поспешил вручить в руки Гай. Серб ступил ногой вперёд, пошёл дальше, даже несколько пошатываясь, как будто он шёл не по полу, а по верёвке, протянутой от одного конца здания до другого. Чуть оступишься – а там пропасть. Он прошествовал ещё немного вперёд, а тут сзади, как назло, появился вездесущий Гай. За что и поплатился.

 В один миг серб потерял связь с предметами, что-то перепутал, и они поспешили рассыпаться в различных направлениях. Один из них поймал сам Николас, а второй удалось поймать… носу Гая. Железо, пусть и ржавое, далеко не самое лучшее, чем можно дать по носу. Валлиец подпрыгнул, как ошпаренный, держась рукой за нос.

 – Сильно болит? – участливо спросил Николас.

 – Давай проверим на тебе… Ухггг! – Гай куда-то выбежал из кухни.

 На этом все эксперименты дома с жонглирование закончились. Для валлийца. Но Николас продолжал заниматься этим нелёгким делом – итог его занятий содержал в себе два разбитых фужера, одну сброшенную тарелку, и всё старательно припрятывалось в такие места, что о них было весьма трудно догадаться. Когда Гаю что-то требовалось найти, он начинал рыскать эту вещь по всей квартиры, и порой натыкался на подобные вещи, которые оставляли у него немало удивления, ибо он никак не мог вспомнить, чтобы он когда-либо что-то разбивал в своей квартире. Мы вновь обращаемся к домовёнку Кузе за ответом, но он, как и всегда, молчит.

 У Гая была совсем другая жизнь, преисполненная своих весьма интересных событий. Каждый день он проводил то на одном, то на другом конце города, много общался, строил догадки, выдумывал, а под вечер, приходя домой, падал без задних ног на кровать. А завтра вновь начинается такой весёленький денёк. И вновь куда-то его забросит безжалостная и беспощадная судьба…

 В этот раз она забросила его даже далеко от города. Но Гай нисколько не жаловался – какая разница, где ему суждено побывать, главное, что он что-то унесёт оттуда с собой. Сегодня он выкроил день для себя и своих занятий. Для этого пришлось ударно работать два предыдущих дня, но оно того стоило.

 Гай стоял возле небольшого здания, где, как он понял по визитке, и располагалось именно то, что ему нужно. Дрожащими руками он прижимал к себе этот жалкий клочок бумаги, всё не решаясь войти. Затем вздохнул, и поняв, что терять времени не стоит, поспешил войти.

 Это маленькая, заброшенная улочка, уже скорее корнями уходящая в пригород, была не густо населена. И не так пользовалась спросом. Кто знает, есть ли вообще в этом здании люди? Чтобы узнать, надо войти. И Гай вошёл. Здание представляло собой на первом этаже магазин велосипедов, и именно туда он и вошёл, надеясь встретить там продавцов или кого-то из тех, кто указывался в визитке. Он нисколько не ошибся в своих намерениях.

 Здесь действительно кто-то был. Звякнул колокольчик в прихожей, послышалась возня за лавкой товаров. Или это мыши? Не, мыши так не скребутся. Мыши скребутся в его душе. Бешено клокочет сердце…

 – Э, здравствуйте! – невнятно проговорил Гай, решив хоть как-то привлечь внимание к своей скромной персоне. Человек мгновенно обернулся к нему, встал с пола.

 – А, вам что-то надо? Милости просим, вот пред вами целая витрина.

 – Понимаете, мне бы…

 – Прекрасно понимаю! – перебил продавец. – Вам что, велосипеды, может, мячи, или же вон часы?

 – Да, постойте же. Дайте договорить… – Гай начинал свыкаться со своей новой ролью.

 – Ах, да! Я понял, вам нужно что-то более необычное, типа вон тех товаров! Сейчас, сейчас.

 – Да меня сюда послал один знакомый. По визитке.

 Продавец не прошёл и половины пути, как вдруг остановился. Он обернулся выразительно назад, немного почесал в голове. Гай было обрадовался, что смысл его слов всё же дошёл до этого господина, но он здорово просчитался.

 – Так вам какие мячи – большие, маленькие?

 – Да поймите же! – Гай затряс этой визиткой перед носом продавца, как куском колбасы перед собакой. – Я ничего покупать не собираюсь!

 Продавец опустил голову и замер. Затем взглянул с опаской на валлийца. Гай вновь стал ожидать очередных выходок в подобном стиле от него, но в этом раз он ошибся. И хорошо.

 – Жаль. Очень жаль… – вздохнул человек. – Подавайте сюда вашу визитку. Я должен понять наконец, в чём зарыта собака.

 – Наверное, не в земле, – вздохну Гезенфорд, оглядывая всё помещение. Ждать ему пришлось недолго. Вскоре продавец вернул карточку обратно.

 – Теперь мне всё ясно. Я не знаю, причём здесь именно магазин. Так вы, говорят, отите увидеть изобретателей? – поинтересовался он, ухмыляясь. В его голове уже созрел гениальный план.

 – Ну, я бы не отказался…

 – Слушайте меня внимательно. Скоро в Париж приезжают братья Райт, которые и хотят продемонстрировать свои достижения публике. Там-то думаю, вы и сможете найти именно то, что вам так нужно и необходимо. Поверьте, та развалюха, что попалась вам в Праге на таком собрании – ничего абсолютно не представляет. Это лишь начало пути. Говорю вам, в Париже вы увидите именно то, что вас интересует. Удачи вам!

 Тем не менее в руки Гая всё-таки попал один из предметов того магазина, пусть и вопреки его воле. Тем не менее он купил что-то, и с чувством выполненного долга вышел вон. Что ж, такова судьба дяди Алекса – постоянно оплачивать дальнейшие поездки…

Глава девятнадцатая

 Авас Бекинг прищурившись, смотрел на сидящего на крыльце Витуса. Главный механик явно был чем-то недоволен. Прикусывая травинку, он всё хмурился и хмурился. Правда, сидящего Витуса нисколько ничего не беспокоило. Он что-то рисовал на бумаге, и всё вокруг его ни капли не интересовало. Бекингу, весьма далёкому от искусства, естественно, всё было непонятно. Вскоре он решился высказать свои претензии к самому художнику:

 – Ну, и что это за каля-баля?

 – Между прочим, это ваза с цветами, – сердился Витус.

 – Ну что мне от этой вазы. Ваза должна дома стоять, а не на бумаге. Только пустая трата времени и бумаги.

 – А сам-то! – передразнил Витус, хитро ухмыляясь. – Ишь, умный какой! Я тоже могу командовать сворой лиходеев и мастерить всякие штуковины!

 – Так что же не командуешь?

 – Всё равно платят одинаково…

 И оба поспешили замолкнуть. Витус больше углубился в своё занятие, с гораздо большей страстью принявшись рисовать. Бекинг переключился на другое – теперь он стал смотреть куда-то вдаль, и нашёл весьма интересным рассматривать проходящих, куда-то вечно спешащих людишек. Авас был единственным человеком в компании, который ни с кем не был во вражде, и ко всем относился совершенно одинаково. Он был своеобразной прослойкой между остальными шумными членами этого домашнего предприятия. Эта гора мускулов, абсолютно добродушная, но всё же что-то знающая и могущая, была так же отдушиной всех членов компании. Ему не стыдясь рассказывали всё, что было на уме абсолютно все люди. Авас мог что-то посоветовать, утешить. Он не обладал такой грубостью, был бесхитростным и вполне простодушным человеком. Этим все и пользовалась. Неудивительно, что Алекс поставил его во главе всего этого сборища инженеров – электротехников.

 Да, с зарплатой были видные проблемы. Жалованье сейчас получали нерегулярно, и приходилось расплачиваться порой то из собственного кошелька, то просто энтузиазмом. А ещё всегда под боком был Витус. Откуда у него были деньги – пожалуй, он сам был не в курсе. Всё это казалось ему какой-то нелепой сказкой. Но, так или иначе, он оплачивал большинство расходов всеми уважаемого Александра Вингерфельдта.

 – А ну-ка брысь с прохода! Расселись тут, воробушки, не протолкнуться!

 Из-за двери показалась жена прославленного изобретателя с метлой наперевес.

 – Вы что, забыли, что это вам не прошлое здание вашей компании. А ну, отошли все! Дайте мне убраться!

 – Извините, – промямлили как-то вместе оба, словно провинившиеся дети.

 За калиткой показалась грозная фигура Гая, который вёл куда-то, словно она поводке Николаса. По его выражению лица было видно, что ему это особо не доставляет удовольствия, у него, мол, у самого дел по горло, а тут ещё возиться надо… Вот валлиец подошёл к калитке и было видно по его лицу какое-то злобное торжество. Он словно бы к чему-то готовился. Демонстративно встав перед Николасом, он протянул руку к калитке и произнёс тоном давно чего-то ожидающего человека:

 – Ну, я надеюсь, здесь с калиткой всё в полном порядке!

 Он схватился за ручку её, повернул и потянул вперёд. Каково же было его разочарование, когда отворив калитку, он приложил немало сил. Дух компании переместился и на дом самого Алекса. Гай входит на территорию дома, оставляет велосипед у забора и проводит Николаса куда-то вперёд. Увидев двух стоящих молодцов, он презрительно усмехается:

 – Что это вы здесь забыли, а? Мне кажется, Алекс вчера вам всем вчера ясно разъяснил, что приходить сюда вовсе и не зачем…

 – Как незачем? – расширились глаза Аваса.

 – Сегодня Алекс объявил отбой – ибо у него весь день битком забит делами. Ему с ними не протолкнуться, не то о вас, бедных, вспомнить. Наверное, он вам вчера забыл сказать об этом. С ним это бывает – человек он совершенно рассеянный. Так что по домам, братцы.

 – Столько времени потеряли, – буркнул недовольно Витус, сдвигая на бок кепку и собираясь.

 Дождавшись, пока они уйдут, Гай услужливо пригласил Николаса в дом, предварительно вытерев о ковёр ноги. Он знал, как здесь любят чистоту. Затем поспешил спросить жену Вингерфельдта:

 – Милая, а куда же подевалась сама душа компании? Почему я его нигде не вижу?

 – Может, он в лаборатории? – невинно пожала плечами она и продолжила подметать крыльцо.

 Гай ничего не сказал, только было собирался открыть дверь, как услышал шум где-то позади себя. Николас мгновенно обернулся, сам чувствительный ко всем шумам, и увидел знакомую фигуру тучного мужчины на фоне забора. Вингерфельдт шёл явно недовольный, что-то успевая ворчать себе под нос. Он никого, естественно не заметил. Подойдя лишь к самому крыльцу, он увидел наконец стоящих Гая с Николасом.

 – А! Пришли, голубчики. Что ж, доброе утро, господа! Надеюсь, уж для кого, для кого, а для вас оно было добрым. Гай, тебе разве не надо никуда? – спросил вдруг Алекс, переключившись с погоды на дело.

 – Как раз надо. Я уже опаздываю, – начал раздражаться валлиец. – Своего работничка я привёл, я думаю, ты найдёшь, чем с ним заняться. А я опаздываю – у меня там дела, а потом ещё поезд…

 – Какой поезд? – округлились глаза дяди Алекса.

 – В Париж, – невинно ответил Гай.

 – Зачем? Что ты там позабыл?

 – Понимаешь, там именно располагается штаб-квартира одного нашего главного финансиста. Я думаю, ты прекрасно поймёшь, о чём я говорю… Ты просил меня раздобыть большую сумму денег, должен же я что-то предпринимать, верно я мыслю? И наконец, самое важное – там ещё вскорости произойдёт одно весьма интересное событие. Но подробности о нём вы получите позже. Нико! Не забывай выгуливать моего пса! Он очень мстительный и может укусить ни за что, ни про что!

 Гай так же поспешил раствориться во тьме событий. Остались лишь Николас да Вингерфельдт. Даже жена Алекса поспешила уйти куда-то – впрочем, её никто и не держал. Вингерфельдт оглядел серба с высоты своего роста и поспешил спросить, как бы невзначай:

 – Ну, что ты думаешь о нашем новом расположении компании? Нравится?

 – Против ничего не имею, – кратко отозвался серб. – А для каких целей эта знаменитая калитка поспешила перекочевать сюда?

 – Ну, не вся же слава тому умнику, что купил наше здание. А во-вторых, так удобнее будет всем нам привыкать к новой обстановке. И наконец, это опять-таки коммерчески выгодно, чёрт побери!

 Когда прозвучало последнее, фирменное выражение дяди Алекса, Николас невольно улыбнулся. Они поспешили войти в дом, где и должна была продолжиться их беседа. Алекс сам звал к себе, за делом. Якобы у него имелась какая-то важная беседа, о нём самом, Николасе.

 Для начала Вингерфельдт провёл его куда-то вглубь дома, в просторную, светлую комнату. Здесь и надлежало состояться той самой беседе, к которой так взывал дядя Алекс. Сам он присел на стул, выпрямил ноги, и кивнул Николасу на стоящий недалеко стул. Вингерфельдт обернулся к роялю, возле которого сидел, осторожно приподнял крышку вверх, и задумчиво простучал пальцем несколько нот. Всё так же, не закрывая крышки и держа руки на клавишах, он обратился к ожидавшему его сербу:

 – Это комната моей племянницы. Сам её чёрт знает, где носит сейчас. Видать, порывы буйной головы сказываются. Как, например, бывает у меня.

 Он вдруг ушёл в себя, убрал руки с клавишей и пропел своим грубым голосом, который во время пения оказался не таким уж и грубым, какую-то ноту. Едва он окончил, как из рояля донеслась в точности такая же нота, прямо из клавишей. Николас невольно удивился только что увиденному факту, который Вингерфельдт тут же поспешил подкрепить словами:

 – Если нажать на правую педаль рояля, при условии, что крышка будет открыта, можно спеть какую-то ноту. Колебания голоса вызывают вибрацию струн, а нажатие педали позволяет струнам вибрировать совершенно свободно. Каждая струна в рояле вибрирует с собственной частотой.

 – Чистейший резонанс! – кивнул согласно головой Николас, соглашаясь в этом с ним. – А откуда тебе самому известно это явление, раз ты не учёный?

 – Я лишь жалкий исследователь мира, участь которого – облегчать всем нам жизнь. Я не исследовал законов природы, как Фарадей, Ньютон, Торричелли, Архимед или кто-нибудь ещё, моя цель просто наблюдать. Вот я и наблюдаю много различных явлений, многие из которых, вполне вероятно, открыты уже до меня…

 – Всё может быть, – вздохнул довольный ответом Николас. – И всё-таки, зачем я здесь тебе так понадобился? Что-то случилось на работе?

 – Нет-нет. К работе это никак не относится.

 Светились в темноте глаза прищурившегося Вингерфельдта. Он опять что-то взвешивал в своей голове, что-то высчитывал, продумывал. Вдруг резко обернулся куда-то назад, и остановил свой взор на дверном проёме. Не понимая, чем он его так может заинтересовать, Николас с выжиданием уставился в том же направлении. Через несколько минут всё встало на свои места…

 Раздался чей-то топот, лёгкий смех, который бывает только у детей, и в комнату вбежало двое ребят – мальчик и девочка. Глаза Вингерфельдта налились отеческой любовью.

 – Знакомься, Николас. Дош и Дат, как я их прозвал, мои дети, – он усмехнулся.

 Дош и Дат, в переводе с английского, означали точку и тире. Весьма примечательные прозвища для человека, отдавшего телеграфному делу свои шесть лет. Вингерфельдт хотел было разъяснить всё до конца, но его дети уставились на серба с неподдельным интересом, что великий король изобретателей, которому явно хотелось продолжать свои дела, невольно нахмурился. Но не зло.

 – Так-так! Что это у нас, уроков что ли нет? Так я найду.

 – Вон этот, папа, слишком смышленый! – вдруг сказал сын Вингерфельдта, указывая пальцем на Николаса. Серб даже растерялся от такого неожиданного внимания.

 – Ну что вас, не учили, что на людей пальцем не показывают, а? А ну-ка все пошли вон, ваш любимый папаша будет вести очень-очень важную беседу. Считаю до трёх, а то иначе хуже будет. И чтоб духу вашего при счёте три здесь не было! Раз… Два… Три!

 Николас невольно рассмеялся при виде этой доброй сцены. Но Вингерфельдт быстро перешёл от семейных забот к заботам, связанных с именем Николаса, и отделался одной-единственной фразой по поводу своего семейного счастья:

 – Это только двое. А у меня их всего шестеро. И все шустрые, везде лезут, нос свой суют – ужас просто! Ладно, всё же перейдём к делу, пока всё моё семейство сюда не сбежалось и не отметило приход одного весьма смышленого паренька, – он вновь улыбнулся хитрой улыбкой и поспешил достать из кармана дорогую сигару. Но закуривать её не стал, скорее воспользовался ей, как дирижёр палочкой, расставляя правильно акценты в своей речи.

 Николас поудобнее устроился на стуле, поняв, что разговор будет долгим. Ибо просто так к себе на дом он никого и никогда не повезёт. Таков уж был наш дядя Алекс. Когда случается что-то действительно важное, можно было услышать его приглашение к себе. Затем Алекс вспомнил о своём гостеприимстве и поспешил куда-то уйти (как он сам выразился, за чаем, без которого невозможно гостеприимство в доме Вингерфельдтов). А серб всё это время беспокойно сидел на стуле, чувствуя себя как-то неуютно. Как будто бы он сидел на иголках.

 Тогда у него появилась хорошая возможность осмотреть всё то помещение, в которое он попал. Несмотря на то, что Алекс жил далеко не богато, семейство он содержал огромное. Мы умолчим про то, что он ещё содержал все свои компании, своё «домашнее предприятие» и остановимся на его доме. Восемь членов семьи, включая самого Алекса, проживало в этом не очень большом доме прямо на окраине Праги.

 Взгляд Николаса скользил от светло-бирюзовых обоев дальше. Вот стояло два шкафа, в которых, наверняка, хранилось много всякой домашней утвари, одежды, посуды. Возле рояля стояли горшки с цветами, которые сразу придавали комнате какой-то уют. Дальше виднелись две кровати, стоящие на достаточно близком расстоянии друг с другом, маленький столик, на котором не было даже пылинки и всё стояло в строгом образцовом порядке. На нём возвышалось огромное зеркало, вверху поцарапанное. Но в общем плане, всё было просто прекрасно со всех точек зрения. Чувствовался уют в этом помещении, да и вообще во всём доме.

 Вскоре вернулся Вингерфельдт, в руках которого были две небольшие чашки чая. Боясь их пролить, он шёл осторожно, тщательно выбирая дорогу, пока, наконец, не дошёл до Николаса. Серб благодарно принял это послание дяди Алекса и устроился поудобнее. Ибо разговор представал долгий.

 – Итак, вспоминается мне одна весьма старая история, связанная с твоим именем. Это касается твоего заговора против постоянного тока, – Алекс поднял глаза на серба, при этом его лицо было окутано какой-то таинственностью, которая обычно бывает у шаманов.

 – Ну? – выжидающе спросил серб, поняв, что сейчас ему устроят хороший опрос.

 – Свои гениальные мысли ты изложил лишь поверхностно Новаку. Он тебя даже выслушивать не стал. Но я не Новак. Я – это я. Гениально, правда? Ладно. Меня заинтриговал этот случай. Я ни к чему не отношусь поверхностно – жизнь меня отучила от этого. Я не успокоюсь. Пока не осмотрю эту самую проблему со всех точек зрения. Вот скажи, раз ты такой умник, что ты знаешь об электрической индустрии?

 – Ну, если переходить к делу, – поняв, что запахло жареным, сказал Николас, тщательно выбирая слова для речи. – Сейчас постоянный ток – основа всей индустрии, сейчас на нём всё базируется. Без него нынешняя жизнь просто невозможна. Но есть и другой ток – переменный…