Текст книги "Я (не) буду твоей (СИ)"

Автор книги: Алиса Браун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 41

Я смотрела на вытянутую руку с идеальным французским маникюром, и внутри меня не дрогнул ни один мускул. Никакой истерики, никаких слез. Только глухое, вязкое разочарование и ледяная пустота.

Я совершенно не понимала, как должна на это реагировать. Зачем мне этот дешевый спектакль? Я и так уже всё для себя решила, осознав, что Марк несвободен. Мне было абсолютно неинтересно выслушивать подробности их личной жизни, узнавать, как долго они вместе и как сильно она его любит. Я просто хотела исчезнуть. Провалиться сквозь землю, лишь бы не дышать с ними одним воздухом.

Я нахмурилась и с легким удивлением посмотрела на ее протянутую руку, так и не ответив на жест.

В ту же секунду Марк резко, до хруста перехватил запястье Вероники, грубо разворачивая ее к себе лицом. Идеальная улыбка блондинки слетела с губ, она громко, возмущенно цокнула языком и едва не топнула своим дорогущим каблуком.

– Ника, ты что несешь? – голос Марка был пропитан таким концентрированным ядом, что в приемной, казалось, завяли цветы. – Что за цирк ты здесь устроила?

Он с силой отшвырнул ее руку, словно она была прокаженной. А затем перевел на меня потемневший, отчаянный взгляд.

– Катя, не слушай этот бред, – чеканя каждое слово, жестко произнес он. – Это моя сестра.

Я замерла, так и не успев сделать спасительный шаг к лифту.

Сестра?

Слова эхом отдались в голове, но смысл доходил катастрофически медленно. Сестра? К чему тогда были все эти ночные эсэмэски с угрозами? Зачем писать «держись от моего мужчины подальше», если вы родственники?

Пазл в голове окончательно рассыпался, отказываясь собираться в хоть сколько-нибудь логичную картинку.

– Сводная! – вдруг пронзительно пискнула Вероника, сверкая на Марка безумными от обиды глазами. – Мы не родные! В нас нет ни капли общей крови, Марк!

Она выкрикнула это с такой отчаянной, больной интонацией, что меня буквально окатило ледяной водой.

Господи. То есть она в него... влюблена? У них разные родители, они сведены браком взрослых, но эта девушка искренне считает его своим мужчиной? Влюблена в собственного сводного брата и изводит всех, кто к нему приближается?

Боже, какой бред.

Впору было схватиться за голову, зажмуриться и просто закричать, чтобы немного привести мысли в порядок. Богатые со своими извращенными семейными драмами определенно сходили с ума.

– Да какая, к черту, разница? – прошипел Марк, отмахиваясь от нее так резко, что Вероника отшатнулась.

– Большая разница! – со слезами на глазах взвизгнула блондинка.

Марк больше не стал с ней церемониться. Он стальной хваткой вцепился в ее предплечье и грубо поволок в сторону своего кабинета. Вероника упиралась, возмущалась ему в спину, что-то кричала про то, что он не имеет права так с ней обращаться, но против его силы она была просто пушинкой.

Я так и осталась стоять посреди коридора, прижимая к груди злополучную папку с документами. Голова шла кругом. Что мне теперь делать? Бежать?

Вовремя сориентировавшись и вспомнив про свои обязанности, я заставила одеревеневшие ноги двигаться. Быстро юркнула вслед за ними в распахнутую дверь кабинета. Марк как раз втолкнул Веронику внутрь. Я молча, стараясь слиться со стеной, подошла к рабочему столу и положила на полированную поверхность подписанные контракты.

Всё. Моя миссия выполнена. Теперь можно бежать из этого элитного дурдома со спокойной душой и никогда больше не оглядываться.

Я развернулась к выходу.

Марк бросил непонимающий взгляд на оставленные бумаги, затем перевел его на меня. Его глаза лихорадочно блестели, грудь тяжело вздымалась под рубашкой.

– Лебедева, стой, – приказным тоном бросил он, преграждая мне путь взглядом. – Задержись. Подожди за дверью в приемной. Сейчас я с этой... – он кинул убийственный, полный презрения взгляд на сжавшуюся в кресле Веронику, – разберусь. Нам нужно поговорить.

Я молча сглотнула подступивший к горлу ком. Спорить с ним сейчас, когда он находился в состоянии абсолютного бешенства, было себе дороже. Я лишь коротко, безвольно кивнула и выскользнула из кабинета, плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

О чем нам говорить? О том, что его ненормальная сводная сестра шлет мне угрозы? О том, что из-за этой сумасшедшей семейки я едва не сошла с ума в командировке, накрутив себя до состояния невроза?

Я без сил опустилась на тот самый белый кожаный диван, где еще недавно сидела Вероника. Прикрыла глаза пальцами, массируя пульсирующие виски. Я так устала. От этих эмоциональных качелей, от Марка, от его тайн, от своих собственных предательских чувств.

Тишину приемной разрезала резкая трель моего мобильного.

Я вздрогнула и поспешно достала телефон из сумки. На экране высветилось: «Мамочка».

Внутри всё похолодело. Мама никогда не звонила мне в разгар рабочего дня, зная, как строго у нас с дисциплиной. Если только не случалось что-то экстренное.

– Да, мам? – я сняла трубку, чувствуя, как голос предательски дрогнул.

– Катюша... милая... – на фоне раздался сдавленный всхлип.

Мама плакала. И от этого звука земля мгновенно ушла у меня из-под ног.

– Мам, что случилось?!

– Папе... папе опять плохо стало, Катя. Это какой-то кошмар, – ее голос сорвался на отчаянный плач. – Опять с работы позвонили из цеха. Он прямо у станка отключился. Сахар критический, они даже измерить не смогли... Скорая его забрала. Я так за него боюсь, Катенька!

Воздух в легких мгновенно закончился. Кабинет Марка, сумасшедшая Вероника, все мои сердечные терзания – всё это в одну секунду померкло, рассыпалось в пыль и потеряло всякий смысл.

Глава 42

Я вскочила с дивана так резко, что перед глазами на секунду потемнело. Воздух в роскошной приемной вдруг стал невероятно густым, липким, не дающим сделать ни единого спасительного вдоха.

Папа... Господи, пожалуйста, только не папа.

Я даже не помнила, как выскочила в коридор. Ноги несли меня сами, пока мозг отчаянно бился в панике. Я подлетела к лифтам и принялась исступленно, до боли в подушечках пальцев жать на кнопку вызова, беззвучно отсчитывая бесконечные, тягучие секунды.

Створки наконец разъехались, я пулей влетела в кабину и нажала на первый этаж. Зеркальные стены лифта отражали абсолютно бледную, перепуганную девушку с безумными глазами, но мне было плевать, как я выгляжу. Едва двери открылись в холле бизнес-центра, я перешла на бег.

Прямо на ходу, дрожащими непослушными руками, я вытащила телефон и открыла сайт расписания электричек. Если я сейчас успею на метро, если поезда не задержат, то я как раз успею на ближайшую электричку до области.

Я выбежала на улицу. Воздух после недавнего дождя был прохладным и сырым, но я этого почти не чувствовала. Мое сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь болезненными ударами в висках.

Спустя десять минут я уже вбегала в вагон метро. Двери с шипением закрылись за моей спиной, отрезая путь назад. Я забилась в самый угол, у дверей, намертво вцепившись побелевшими пальцами в поручень. Телефон отправился на дно сумки. Я зажмурилась, стараясь не отвлекаться ни на шум поезда, ни на безликую толпу пассажиров, чтобы не разнервничаться еще сильнее, но это не помогало.

Было так страшно. До животного, первобытного ужаса страшно, словно прямо сейчас я теряю самую важную часть своей жизни.

Врачи еще в прошлом году предупреждали нас, что папа чудом не впал в гипогликемическую кому. И каждый раз, когда его сахар начинал вести себя непредсказуемо, когда цифры на глюкометре падали или взлетали до небес, мне становилось до жути страшно. Потому что никто из врачей не мог дать гарантий. Никто не мог сказать, как давно у него держится такой критический показатель в этот раз, пока он стоял за своим станком на заводе.

Он ведь всегда храбрился. Мой сильный, упрямый папа. Делал вид, что всё в полном порядке, что он просто немного устал, даже если на ногах стоять не мог от слабости. Он запрещал нам с мамой плакать, запрещал тратить на него мои сбережения, отшучивался.

Но чтобы мама была так напугана... это было впервые. Обычно папа быстро приходил в себя, съедал кусок сахара, ложился, и всё обходилось. А сейчас его забрали на скорой прямо из цеха. В реанимацию.

Грудь сдавило так сильно, что я тихо заскулила, кусая губы до металлического привкуса крови. Вся моя борьба, все эти две работы на износ, стертые в кровь ноги, унижения, долги... Какой во всем этом смысл, если я не могу спасти родного отца? Если я не могу ничего сделать, чтобы его жизнь снова стала обычной, как до этой болезни?

Сквозь грохот колес и стук собственного сердца я почувствовала, как моя сумка на плече начала настойчиво вибрировать. Один раз, второй, третий. Кто-то звонил непрерывно, с пугающей настойчивостью.

Я дрожащими руками расстегнула молнию и достала мобильник. На ярком экране безжалостно светилось: «Марк Васильевич».

Я тупо смотрела на мигающее имя. Мой рабочий день официально был закончен еще час назад. Но он приказал мне ждать его за дверью. Он хотел поговорить. Выяснить отношения, докопаться до причин моей холодности, разобраться со своей чокнутой сестрой Вероникой...

Как же всё это сейчас казалось мелким и неважным. Весь этот его мир с интригами и обидами просто померк.

Я провела пальцем по экрану, принимая вызов, и прижала холодный пластик к уху.

– Да? – хрипло выдохнула я.

– Лебедева, ты куда делась? – тут же ударил по барабанным перепонкам раздраженный голос Марка. – Я же сказал тебе ждать в приемной.

Я прикрыла глаза, и мое больное, измученное подсознание тут же услужливо нарисовало его образ. Я практически наяву видела, как он стоит посреди приемной. Как хмурит свои широкие, темные брови. Как темнеют от гнева его стальные серые глаза. Как он опирается мощными руками о столешницу стола Леры, и как под полупрозрачной кожей на его предплечьях перекатываются вены.

Красивый. Опасный. Требующий абсолютного подчинения.

Но у меня больше не было сил играть с ним. Не было сил даже язвить. Мое спокойствие треснуло и разлетелось на куски, оставив меня абсолютно беззащитной. Я так устала. Господи, как же я устала.

– Марк Васильевич... – мой голос предательски дрогнул, ломаясь на гласных. Я судорожно сглотнула. – Извините. Мы можем... мы можем завтра всё решить? Я все документы оставила у вас на столе...

– Я же сказал тебе меня ждать! – рявкнул он в трубку, привыкший, что его приказы выполняются беспрекословно. В его голосе звенела сталь. – Какого черта ты сбежала, Катя?!

И в этот момент меня прорвало. Я сама не заметила, как тугой, болезненный ком встал поперек горла, перекрывая кислород. Глаза невыносимо зажгло от подступивших слез. Первая горячая капля сорвалась с ресниц и обожгла ледяную щеку, за ней вторая, третья.

– Марк Васильевич... я правда не могу сейчас вернуться, – всхлипнула я, уже не пытаясь скрыть ни дрожь, ни свои слезы.

На том конце провода повисла секундная, оглушительная пауза. Вся его злость, всё раздражение и властность испарились в одно мгновение, словно их выключили рубильником.

– Катя? – его голос изменился до неузнаваемости. Стал низким, хриплым и пугающе серьезным. – Катя, что случилось?

– Мой папа... – я зажала рот рукой, подавляя рвущееся наружу рыдание, чтобы не распугать людей вокруг. – Мой папа попал в больницу. В реанимацию. Ему очень плохо. Простите... Я завтра с утра уже буду в офисе, я всё доделаю...

– Плевать на офис, – жестко, безапелляционно перебил он мои сбивчивые извинения. – Ты где сейчас находишься?

– Е... еду на вокзал, – заикаясь, ответила я, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. – Мне нужно на электричку.

Глава 43

Я кое-как на негнущихся ногах добралась до центрального выхода с вокзала. Выйдя на улицу, сразу же обессиленно опустилась на холодную деревянную скамейку у массивного каменного здания, откинув голову на шершавую стену.

Шум мегаполиса обрушился со всех сторон: гудки машин, обрывки чужих разговоров, монотонный голос диспетчера из громкоговорителей. Но для меня всё это слилось в один глухой, ватный гул. Я прикрыла глаза, отчаянно стараясь заставить себя дышать ровно, делая глубокие вдохи через нос и медленные выдохи через рот.

Нужно успокоиться. Срочно. Руки всё еще предательски дрожали, а сердце отбивало в ушах какой-то бешеный, рваный ритм. Перед мысленным взором всё плыло от непролитых слез.

Я сильно, до цветных кругов зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони, чтобы физической болью отрезвить себя. Нельзя сейчас раскисать. Нельзя поддаваться панике. Маме в тысячу раз хуже, ей нужна моя поддержка, опора и трезвый ум, а не плачущий, бьющийся в истерике ребенок на плече. Я должна полностью взять себя в руки до того момента, как переступлю порог больницы.

Знакомый, хищный силуэт черного внедорожника Марка с визгом тормозов влетел на привокзальную парковку ровно через пятнадцать минут. Я даже боялась представить, с какой скоростью он сюда мчался по столичным пробкам, нарушая все мыслимые правила.

Увидев его машину, я попыталась резко подняться со скамейки, но это было ошибкой. Кровь отхлынула от головы, в глазах мгновенно потемнело, превращая мир в сплошное черное пятно. Я тихо охнула, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и замерла, пытаясь поймать потерянное равновесие, пока этот приступ слабости не пройдет.

Неожиданно крепкая, горячая мужская рука уверенно перехватила меня за предплечье, не дав осесть обратно на асфальт. Я инстинктивно дернулась, попытавшись смахнуть чужую хватку, всё еще ничего не видя вокруг себя из-за темной пелены.

– Тише. Это я. Идем, – раздался совсем рядом низкий, бархатистый голос Марка.

От одного звука этого голоса и уверенной силы его рук паника внутри начала медленно отступать. Я слепо кивнула, позволяя ему вести себя. Он не стал задавать глупых вопросов, не стал причитать. Просто обхватил меня за плечи, ограждая от толпы, и осторожно, но быстро повел к машине.

Марк сам открыл передо мной тяжелую пассажирскую дверь и бережно помог опуститься на мягкое кожаное сиденье. Салон встретил меня теплом и до боли знакомым, успокаивающим ароматом сандала и дорогой кожи.

Вольский обошел капот и стремительно оказался на водительском месте, захлопнув дверь и отрезая нас от внешнего шума.

– Марк Васильевич, – начала я, отчаянно стараясь придать своему дрожащему голосу хоть каплю ровности, – мне правда нужно к родителям...

– Адрес вбивай, – жестко, не терпящим возражений тоном скомандовал он, прерывая мои лепетания, и протянул мне свой разблокированный телефон с открытым навигатором.

Я послушно взяла аппарат. Пальцы не слушались, но я всё же сумела набрать адрес центральной клинической больницы в небольшом подмосковном городке, где жили родители.

Марк забрал телефон, закрепил его на панели и, не говоря больше ни слова, плавно, но очень быстро вырулил с парковки, вливаясь в вечерний поток машин.

Он молчал. Его профиль был высечен из камня: плотно сжатые губы, жесткая линия челюсти, сосредоточенный взгляд, устремленный на дорогу. Никаких насмешек, никаких упреков за мой побег из офиса, никаких раздражающих комментариев или фальшивого сочувствия. Он просто делал то, что было нужно. Вез меня к отцу.

И в этот момент я была ему благодарна за это молчание. За то, что он не лез мне в душу грязными ботинками, давая возможность пережить первый шок и собраться с мыслями.

Мы вырвались за пределы МКАДа и на огромной скорости помчались по трассе. Мерное шуршание шин и тепло в салоне делали свое дело. Меня постепенно отпускало. Дыхание выровнялось, ледяные пальцы согрелись, а колотящееся сердце вернулось к своему нормальному ритму.

Я откинула голову на подголовник и скосила взгляд на Марка. Сильный. Надежный. Он бросил все дела, чтобы просто оказаться рядом в самый страшный момент. И сейчас, глядя на его напряженные руки на руле, я вдруг с кристальной ясностью поняла одну вещь: этот мужчина не мог быть тем мерзавцем, каким я его себе нарисовала в гостиничном номере. Всё было ошибкой.

Тишина между нами больше не была давящей, она стала какой-то доверительной. Я сглотнула пересохшим горлом, понимая, что если не спрошу сейчас, то снова начну накручивать себя.

– Марк Васильевич... – тихо позвала я.

Он лишь чуть повернул ко мне голову, не отрывая взгляда от дороги, давая понять, что слушает.

– Та девушка в приемной... Вероника. Она правда ваша сестра? – вопрос прозвучал жалко, но мне необходимо было услышать ответ.

Марк тяжело, глубоко вздохнул. На мгновение он прикрыл глаза, словно одно упоминание этого имени вызывало у него головную боль, а затем его пальцы еще сильнее сжали руль.

– Да, – ровно ответил он, и в его голосе не было ни капли фальши. – Наши родители поженились десять лет назад. Мой отец и ее мать. Мы с ней выросли в разных домах, у нас нет ни капли общей крови, но по документам она стала моей сестрой.

Я закусила губу, переваривая информацию. Значит, я всё поняла правильно тогда, у кабинета.

– Но... она вела себя так, словно вы вместе, – осторожно продолжила я, чувствуя, как с души падает огромный, тяжеленный камень.

Марк цинично усмехнулся, хотя в этой усмешке не было ни грамма веселья.

– Ника... сложная. Иногда она ведет себя очень странно и маниакально навязчиво, – его голос стал жестче. – Она вбила себе в голову какую-то больную фантазию, что мы созданы друг для друга, и отчаянно цепляется за это. Я пытался держать ее на расстоянии, но, как видишь, она не понимает слова «нет».

Он замолчал, бросив на меня быстрый, пронзительный взгляд.

– Что-то еще случилось? – строго спросил он.

Глава 44

Я не знаю почему, но в тот момент я решила промолчать про ночные сообщения.

Мне совершенно не хотелось настраивать Марка против его же сестры, пусть и сводной. Все-таки они семья, у них одни родители на двоих, и он сам это прекрасно понимает, раз терпит ее выходки ради спокойствия отца. А если я сейчас начну жаловаться и показывать эти угрозы, получается, я стану тем клином, который окончательно разрушит их сложный семейный мир? Нет. Сейчас точно не время для чужих драм.

– Всё в порядке. Просто очень переживаю за папу, – уклончиво, но честно ответила я, пряча телефон обратно в сумку.

И это была чистая правда. Сейчас меня волновало только его состояние. Со всеми остальными проблемами, угрозами и ненормальными блондинками можно разобраться потом.

Я обессиленно откинулась на спинку мягкого кожаного кресла и прикрыла отяжелевшие веки. Напряжение последних часов давало о себе знать. Сквозь накатившую, вязкую дрему я вдруг почувствовала, как большая, теплая ладонь Марка осторожно, почти невесомо коснулась моих волос, мягко погладив по голове. Но я не стала открывать глаза. Пусть это будет просто сном.

До больницы мы добрались удивительно быстро.

Когда внедорожник плавно затормозил у освещенного крыльца приемного покоя, я повернулась к Марку.

– Марк Васильевич... спасибо вам огромное. Я пойду. Вы можете не ждать, я заночую у мамы, если что… Не хочу маму нервировать лишний раз…

Я просто не знала, как буду объяснять маме, почему меня до больницы в области привез на личной машине генеральный директор.

Марк понимающе кивнул, его лицо оставалось серьезным и непроницаемым.

– Иди. Я буду ждать здесь столько, сколько потребуется. Если что-то нужно – звони сразу же.

Я выскочила из машины и побежала ко входу. В нос тут же ударил специфический, тревожный запах медикаментов и хлорки. На главном посту дежурная медсестра, сверившись с журналом, на удивление вежливо улыбнулась и сама проводила меня на нужный этаж.

– Его уже перевели из реанимации в интенсивную терапию. Состояние стабилизировали, можете зайти, – тихо сказала она, указав на дверь с большим смотровым окном.

Я подошла ближе на ватных ногах. Первое, что я увидела через стекло, заставило меня судорожно выдохнуть и прижать ладони к лицу.

Папа лежал на высокой медицинской кровати, обвешанный датчиками, бледный, но... он был в сознании. А рядом сидела мама. Она возмущенно размахивала руками, явно отчитывая его за что-то, а он просто смотрел на нее. Смотрел такими влюбленными, теплыми глазами, и на его измученном лице играла слабая улыбка.

Я застыла у стекла, любуясь ими и глотая слезы облегчения. Мама даже не написала мне, что он пришел в себя! А я стояла и смотрела на эту картину из своего детства. Она всегда вот так ругается, когда переживает, а он смотрит на нее так, словно она самая прекрасная женщина во Вселенной.

Я осторожно толкнула дверь и вошла в просторную светлую палату.

Они оба тут же обернулись. Выглядела я, наверное, просто ужасно: растрепанная, в помятом офисном костюме, с красными, опухшими от слез глазами. Но они оба сделали вид, что всё именно так, как должно быть.

Мама вскочила со стула и крепко, до хруста в ребрах обняла меня, а после я бросилась к папе, осторожно прижимаясь к его плечу, боясь задеть провода капельницы.

– Вы могли бы хоть позвонить и сказать, что он уже очнулся! – всхлипнула я, пытаясь звучать возмущенно, но голос дрожал.

– Да какой там звонить! – отмахнулась мама, утирая собственные слезы. – Этот невыносимый мужчина меня вообще не слушает! Кать, ну хоть ты его поругай, может, он тогда что-то поймет?

– Мам, если у тебя за тридцать лет брака это не получилось, чем я тебе помогу?

Я искренне рассмеялась сквозь слезы, чувствуя, как отпускает ледяной страх.

– А он свою дочь всегда лучше слушает, чем ворчливую жену!

Но проблема в том, что папа никого не слушал. Он всю жизнь всё делал только для дома, для нас. Работал на износ, брал дополнительные смены на заводе и совершенно себя не жалел. Сколько на него ни злись за это упрямство, его уже ничего не исправит. И даже если мне от этого сейчас было невыносимо горько, я всё равно была бесконечно ему благодарна.

– Ты чего такая грустная, воробушек? – хрипло, но с улыбкой спросил папа, непонимающе глядя на мои мокрые щеки.

И вправду. С чего это мне грустить? Это же не мне мама пару часов назад звонила в истерике, крича в трубку, что он потерял сознание прямо у станка! Вот всегда он так.

– Кать, а знаешь, что самое паршивое?

Мама снова перевела на меня возмущенный взгляд, хотя в ее глазах плясали смешинки облегчения.

– Его тут в реанимации медсестра по щекам бьет, глюкозу в вену вливает, в чувство кое-как приводит. Он глаза еле-еле открывает. Она у него спрашивает, чтобы сознание проверить: «Мужчина, что вы сегодня ели на обед?». А он на нее смотрит и выдает: «А вы с какой целью интересуетесь, девушка?». Ну не паршивец ли?! Довел нас до седых волос! А сам шутки шутить.

– Настоящий проказник! – поддакнула я, чувствуя, как по щекам снова текут слезы, но уже от смеха.

Я смотрела на них и понимала: вот она – настоящая любовь. Не та, о которой пишут в глянцевых журналах, а вот эта. С запахом корвалола, бессонными ночами у больничной койки и неуместными шутками сквозь страх.

Близких нужно беречь и баловать, пока есть возможность. Как только выберусь из этой финансовой ямы, обязательно помогу тете Нине с ремонтом в той квартире, где сейчас живу. Она ведь мне даже не родная, а отнеслась как к дочери, когда затопило соседей. От меня не убудет, а семья и близкие – это единственное, что имеет значение.

Вдруг дверь в палату негромко скрипнула.

Я обернулась. На пороге стоял врач – мужчина средних лет, с небольшой залысиной, но очень внимательными, умными глазами за стеклами прямоугольных очков.

– Как себя чувствуем, герой? – доброжелательно спросил он, подходя к кровати и беря в руки медицинскую карту.