Текст книги "Стальной кулак (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 21
Новый план

Следующие три дня прошли в напряженной работе. Для лаборатории я выбрал помещение в старом корпусе бывшей Михайловской артиллерийской академии. Дореволюционное здание с толстыми стенами, высокими потолками и надежными перекрытиями, способными выдержать установки высокого давления.

– Осторожнее! – Величковский лично руководил разгрузкой «старушки» Ипатьева. – Это оборудование делали в Германии до войны, таких приборов больше нет.

Массивная установка, похожая на помесь броневой башни с перегонным кубом, медленно плыла на талях. Медь и сталь тускло поблескивали в свете ламп.

Мышкин организовал бригаду военных механиков для расконсервации. Они работали круглые сутки, бережно очищая каждую деталь. Величковский не отходил от них ни на шаг, проверяя каждое движение.

– Вот здесь, – он указывал на хитросплетение трубок, – особая система охлаждения. Владимир Николаевич сам ее разработал для опытов с катализом при высоких температурах.

Параллельно шел монтаж нового оборудования. Я специально заказал через военных последние образцы американских установок, чтобы Ипатьев мог сравнить возможности.

– Леонид Иванович! – окликнул меня Величковский. – Взгляните, мы нашли его записную книжку. Она была спрятана в корпусе установки.

Я осторожно взял потертый кожаный блокнот. Убористый почерк Ипатьева, формулы, схемы, какие-то пометки на полях…

– Оставьте на его рабочем столе, – распорядился я. – Пусть все будет как пятнадцать лет назад.

К вечеру третьего дня лаборатория была готова. У окна рабочий стол красного дерева, еще дореволюционный. На нем аккуратно разложенные журналы наблюдений в сафьяновых переплетах. В углу огромный шкаф с химической посудой и реактивами.

Я прошелся по помещению, проверяя каждую мелочь. Величковский колдовал над манометром «Шеффера и Буденберга», протирая стекло мягкой замшей.

– Как думаете, Николай Александрович, сработает?

Профессор поправил пенсне:

– Должно сработать. Владимир Николаевич прежде всего ученый. А здесь… – он обвел рукой лабораторию, – здесь все дышит настоящей наукой. Не показухой, не бюрократией, а именно исследовательской работой.

Ну и прекрасно. Значит, можно работать.

Мышкин докладывал, что Ипатьев сейчас в Москве. Остановился у своего ученика Разуваева на Пятницкой.

– Отлично, – я посмотрел на часы. – Николай Александрович, завтра в шесть утра прошу встретить его у подъезда и привезти сюда. Все должно выглядеть как случайная встреча старых коллег.

Уходя из лаборатории, я еще раз окинул взглядом помещение. Все готово для решающей встречи.

В шесть утра я уже был в лаборатории. За окном едва брезжил октябрьский рассвет. Старинные часы на стене мерно отсчитывали минуты.

Ровно в четверть седьмого послышались шаги в коридоре. Дверь открылась, и Величковский ввел двух человек.

Ипатьев выглядел именно так, как я его представлял по фотографиям. Высокий, прямой, с военной выправкой и проницательным взглядом. Академик был в безупречном темном костюме и накрахмаленной сорочке.

Его спутник являл собой полную противоположность. Растрепанные русые волосы, помятый твидовый пиджак и при этом изысканный шелковый шейный платок небесно-голубого цвета. Он рассеянно оглядывал лабораторию, будто просчитывая что-то в уме.

– Владимир Николаевич, – начал Величковский, – позвольте представить…

Но Ипатьев уже не слушал. Его взгляд остановился на установке в центре лаборатории. Академик медленно подошел к знакомому агрегату, провел рукой по отполированной меди манометра.

– Моя старушка… – произнес он тихо. – Как она здесь оказалась?

– Мы подумали, что ей здесь самое место, – ответил я. – В настоящей исследовательской лаборатории.

Ипатьев обернулся, внимательно посмотрел на меня:

– Молодой человек, вы хоть представляете, что можно делать на этой установке?

– Например, исследовать каталитический крекинг при высоких давлениях, – я подошел к столу, развернул схемы. – Нам крайне необходимы новые катализаторы для производства качественного топлива.

Спутник Ипатьева вдруг отмер, подошел к схемам:

– М-м-м… – протянул он, рассматривая чертежи. – Интересная концепция… Если использовать алюмосиликатные катализаторы… при температуре… – он замолчал, что-то подсчитывая в уме.

– Это Гавриил Лукич Островский, – представил его Ипатьев. – Мой ученик и, смею сказать, один из самых светлых умов в области катализа.

Островский, казалось, не слышал похвалы. Он уже сидел за столом, быстро покрывая лист бумаги формулами и расчетами.

– При оптимальном соотношении компонентов… – бормотал он. – И если добавить… Мне надо рисовать! Рисовать узоры!

Ипатьев улыбнулся:

– Когда Гавриил Лукич начинает рисовать, значит, он близок к решению.

Академик снова повернулся к установке, проверил клапаны, заглянул в журнал наблюдений.

– Вы все подготовили очень тщательно, – заметил он. – И я вижу рядом современное американское оборудование… Хотите сравнить результаты?

– Хотим создать нечто большее, Владимир Николаевич, – я разложил на столе полный план института. – Исследовательский центр мирового уровня. С лабораториями, опытным производством…

– И без бюрократического давления, – добавил Величковский. – Только чистая наука.

Ипатьев внимательно изучал документы.

– Что скажешь, Гавриил? – спросил он, не поднимая головы.

Островский оторвался от расчетов:

– Потенциал колоссальный… При правильном подходе… – он сделал длинную паузу. – Можно создать принципиально новые методы крекинга… – и снова вернулся к формулам.

Ипатьев выпрямился:

– Я не могу пока остаться здесь. Слишком много… сложностей. Но Гавриил Лукич мог бы возглавить исследования. Под моим дистанционным руководством, разумеется.

– При условии полной научной свободы, – неожиданно четко произнес Островский, перестав писать.

– Гарантирую, – твердо сказал я. – Более того, все необходимые документы уже подготовлены.

Ипатьев медленно обошел установку, проверяя каждый узел. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как дрогнули пальцы, когда он коснулся старого манометра.

Островский тем временем склонился над схемами, машинально вычерчивая на полях какие-то сложные геометрические фигуры. Его карандаш двигался будто сам собой, создавая причудливый узор из переплетающихся линий.

– Владимир Николаевич, – негромко сказал Величковский, – вы же видите потенциал…

– Вижу, – так же тихо ответил Ипатьев. – И понимаю важность задачи. Но… – он помолчал. – В Америке спокойно. Можно работать без оглядки. А здесь…

– Здесь вы нужнее, – я подошел к столу. – Мы можем гарантировать полную свободу исследований. Более того, – я разложил новые документы, – готовы предоставить все необходимые условия для создания научной школы.

Островский вдруг поднял голову от бумаг:

– Интересно… – он указал на свой узор на полях. – Видите эту спираль? Она точно повторяет траекторию движения молекул при каталитическом крекинге. А если добавить вот эту линию… – он замолчал, погрузившись в расчеты.

Ипатьев посмотрел на ученика с теплотой:

– Гавриил Лукич всегда так – сначала рисует, потом объясняет. И ведь работает…

– Владимир Николаевич, – я решил зайти с другой стороны. – Вы же понимаете, что в Америке вас используют только как консультанта. Держат на почетной должности, но к реальным разработкам не подпускают.

Академик нахмурился:

– Откуда такая информация?

– Имеются источники, – уклончиво ответил я. – Но главное, что здесь вы сможете создать что-то действительно новое. Свою школу, свое направление.

– Нужно время, – вдруг произнес Островский, не отрываясь от чертежей. – Чтобы все просчитать. Оценить перспективы. – Его карандаш продолжал выводить сложные узоры.

– Сколько? – спросил я.

– Неделя, – ответил Ипатьев. – Через неделю мы дадим ответ. Нужно все тщательно обдумать.

– И проверить некоторые расчеты, – добавил Островский, заштриховывая очередную геометрическую фигуру.

– Хорошо, – согласился я. – Через неделю. Но установка пусть останется здесь. Можете приходить в любое время, работать, проверять…

Ипатьев еще раз обвел взглядом лабораторию:

– Знаете, молодой человек, вы хорошо подготовились. Очень хорошо… – он повернулся к выходу. – Идемте, Гавриил Лукич. Нам есть о чем подумать.

Уже в дверях Островский обернулся, посмотрел на стол с разложенными бумагами. Среди схем и формул причудливо переплетались его геометрические узоры.

– Любопытно… – пробормотал он. – Очень любопытно…

Когда они ушли, Величковский повернулся ко мне:

– Ну что ж, начало положено. Теперь главное, не спугнуть их.

– Согласен, – кивнул я. – Дадим им время. Пусть все обдумают. А мы пока…

– А мы пока подготовим еще несколько сюрпризов, – улыбнулся профессор. – У меня есть пара идей…

Я посмотрел на Величковского.

– Это какие же, просветите, пожалуйста?

Профессор задумчиво прошелся между столами, время от времени поправляя пенсне.

– Знаете, Леонид Иванович, – наконец произнес он, останавливаясь у установки, – я вспомнил одну историю… В 1915 году, когда немцы начали газовые атаки, именно Ипатьев создал первую установку для производства противогазов. Работал круглыми сутками. Спас тысячи солдатских жизней.

– К чему вы клоните?

– А к тому, – Величковский оживился, – что у него в той лаборатории была уникальная библиотека. Весь цвет немецкой химической науки. Габер, Фишер, Оствальд… С личными пометками Владимира Николаевича на полях. После революции книги куда-то исчезли.

Я подался вперед:

– И вы знаете, куда?

– Догадываюсь, – профессор хитро прищурился. – В запасниках Военно-химической академии есть один шкаф, опечатанный еще в двадцатом году. Я случайно видел опись.

– Мышкин или Рожков поможет получить доступ, – я сделал пометку в блокноте. – Что еще?

– Еще… – Величковский подошел к американской установке. – Видите этот катализатор? Это же модификация разработки самого Ипатьева! Американцы просто скопировали его довоенный патент, слегка изменив состав. А у меня сохранились оригинальные записи тех экспериментов.

– Отлично. Это может его задеть за живое.

– И последнее, – профессор понизил голос. – Помните его ученика Разуваева? Того самого, у которого они остановились? Так вот, я знаю, что Владимир Николаевич мечтает создать для него особую лабораторию. У парня блестящие идеи по металлоорганическому катализу, но нет условий для работы.

Я быстро записывал:

– Значит, так: первое – организуем появление его старых книг. Второе – подготовим анализ американского катализатора. Третье…

– Третье – намекнем на возможность создания специальной лаборатории для Разуваева, – подхватил Величковский. – А еще… – он вдруг замялся.

– Что?

– Есть одна деталь… Владимир Николаевич когда-то работал над секретным проектом для морского ведомства. Разработал специальное топливо для подводных лодок. Документация хранится в особом архиве.

– И что в ней такого?

– Там его последние записи, сделанные перед отъездом. Принципиально новый подход к синтезу высокооктановых компонентов. Он не успел закончить работу, – Величковский многозначительно посмотрел на меня. – Понимаете?

– Понимаю, – я улыбнулся. – Незаконченное исследование для настоящего ученого как заноза. Особенно если оно многообещающее.

– Именно! А тут мы предоставим все возможности довести работу до конца.

Да, точно. Мышкин докладывал мне, что Ипатьев все время сидит над какими-то старыми записями.

– Прекрасно, – кивнул я. – Значит, зерно упало в благодатную почву. Теперь важнее всего закрепить эффект.

Величковский потер руки:

– Дайте мне два дня. Я подготовлю такой научный сюрприз, от которого Владимир Николаевич не сможет отказаться.

– Действуйте, – я посмотрел на часы. – А я дам поручения Мышкину и Полуэктову. Нужно организовать доступ к тем архивам.

Величковский ушёл, а я тут же созвонился с помощниками и вызвал к себе. Через час мы встретились у меня в кабинете. Я кратко объяснил, что нам нужно, чтобы окончательно заполучить Ипатьева.

– Алексей Григорьевич, – я повернулся к Мышкину, – вам три задания. Первое – организовать доступ к шкафу с книгами Ипатьева в Военно-химической академии. Второе – достать из особого архива его довоенные разработки по топливу для подводных лодок. И третье – продолжайте наблюдение, но очень аккуратно. Мне нужно знать каждый его шаг, каждую реакцию.

Мышкин коротко кивнул, делая пометки в блокноте.

– Георгий Всеволодович, – теперь я обратился к Полуэктову, – вам поручение по военной линии. Нужно поднять все документы об участии Ипатьева в создании противогазов во время империалистической. Особенно материалы по спасенным жизням. И еще – запросите через военную разведку данные о его нынешнем положении в Америке. Но чтобы все было предельно достоверно.

– Сделаем, Леонид Иванович, – Полуэктов по-военному четко козырнул. – Когда нужны результаты?

– Через два дня. И еще, – я понизил голос, – подготовьте справку о стратегическом значении высокооктанового топлива для армии. Это нам скоро понадобится.

Когда они ушли, я остался один в кабинете. Теперь можно сосредоточиться на главном. На нефтяном проекте. Я придвинул к себе карту Поволжья.

Оставшись один в кабинете, я склонился над документами. Ситуация требовала тщательного анализа.

Так… Что мы имеем? В стране полностью национализированная нефтяная отрасль. «Азнефть», «Грознефть», «Эмбанефть», все под жестким государственным контролем.

Но ситуация не безнадежная. В конце концов, у меня есть поддержка Орджоникидзе и военных, а это уже немало.

Важнее всего правильно подать идею. Баку и Грозный – месторождения стареющие, стране нужна новая нефтяная база. Особенно с учетом военных планов.

А вот Поволжье… Я обвел карандашом район Ишимбая, Туймазы, потом территорию Татарии и Саратовской области. Здесь, я точно знаю, огромные запасы. Но как их быстро освоить?

Первое – нужна мощная геологоразведка. Сейсморазведка только зарождается, но ее можно развить. У американцев уже есть интересные наработки. Через военное ведомство можно получить образцы оборудования…

Второе – бурение. Роторный способ, шарошечные долота… В США это уже стандарт, а у нас все еще ударное бурение. Нужно срочно менять технологию. Опять же, можно организовать… хм… «неофициальное» знакомство с американским опытом.

Я достал чистый лист бумаги, начал набрасывать схему организации работ. Нужно создать особое управление по разведке новых месторождений. Формально в структуре Наркомтяжпрома, но с особым статусом. Под эгидой обороны, это даст определенную свободу действий.

А вот с частной инициативой сложнее… Хотя… В двадцатых годах были концессии, тот же «Лена Голдфилдс». Почему бы не создать систему «специализированных кооперативов»? Формально – часть госструктуры, по факту – почти частные предприятия. Работа на хозрасчете, премии за результат.

Третье – переработка и транспорт. Нельзя зависеть от бакинских заводов. Нужны свои НПЗ в Поволжье, современные, с установками крекинга.

И обязательно нужны трубопроводы. Это ключевой момент. В реальности Волго-Уральский построили только после войны, но мы можем ускорить процесс.

Я взглянул на часы – уже утро. Но мысли продолжали крутиться.

Главное – обеспечить политическую безопасность проекта. Сейчас идет борьба с «вредителями», любая неудача может стать фатальной. Значит, нужны надежные люди, четкая отчетность, регулярные рапорты об успехах.

И конечно, поддержка сверху. Орджоникидзе поможет, но нужно еще заручиться поддержкой военных. Возможно, через Ворошилова… Да и Сталин должен понять важность создания новой нефтяной базы.

Я откинулся в кресле, прикрыл глаза. План постепенно складывался.

Создать мощную геологоразведку, внедрить новые технологии бурения, построить современные НПЗ, проложить трубопроводы… И все это под вывеской государственного проекта, но с элементами частной инициативы.

Если все сделать правильно, года через три-четыре можно получить первую нефть. А там и до полноценного «Второго Баку» недалеко. Надо только не спугнуть удачу и правильно разыграть политическую партию.

Глава 22
Поиски черного золота

В течение недели после нашей первой встречи в лаборатории план сработал как часы. Величковский «случайно» обнаружил в запасниках Военно-химической академии шкаф с довоенной библиотекой Ипатьева. Старые немецкие издания по катализу, испещренные пометками академика, его рукописные заметки на полях, все это произвело на Владимира Николаевича глубокое впечатление.

Затем пришли документы из морского архива. Те самые материалы по высокооктановому топливу для подводных лодок.

Незаконченное исследование явно не давало Ипатьеву покоя. Он часами просиживал над старыми записями, что-то подсчитывая в блокноте.

Решающим стало появление молодого Разуваева. Талантливый ученик Ипатьева загорелся идеей создания новых металлоорганических катализаторов. Когда я предложил организовать для него отдельную лабораторию в составе нашего института, глаза Владимира Николаевича загорелись.

– Вы действительно понимаете значение фундаментальных исследований, – сказал он мне при очередной встрече. – В Америке меня держат как консультанта, а здесь чуть ли не почитают.

– Здесь вы сможете создать свою научную школу, – подхватил я. – С полной свободой исследований.

Окончательное решение было принято после того, как Островский представил предварительные расчеты по новому типу катализаторов для крекинга нефти. Его геометрические узоры на полях оказались схемами движения молекул при высоких давлениях.

– Похоже, молодой человек, вы всерьез готовились к этому проекту, – заметил Ипатьев, просматривая подготовленные документы. – Что ж, давайте попробуем. Но при одном условии – никакого вмешательства в научную работу.

– Гарантирую, Владимир Николаевич. Более того, – я разложил на столе бумаги, – вот документы о вашем статусе научного руководителя. Полная свобода действий в рамках института.

Так мы и начали сотрудничество. Привлечение Ипатьева позволило мне вплотную заняться проектом по нефти.

Сегодня я приехал в лабораторию затемно. Старинные часы на башне бывшей Михайловской артиллерийской академии показывали половину шестого. Промозглый октябрьский ветер гнал по булыжной мостовой мокрые листья.

Свет в окнах лаборатории уже горел. Конечно, Ипатьев пришел раньше всех. Его железная пунктуальность не изменилась за пятнадцать лет. Академик методично проверял показания манометров на своей «старушке», пока Островский колдовал над колбами с катализаторами.

– Доброе утро, Владимир Николаевич, – я повесил пальто на старинную вешалку из красного дерева.

Ипатьев кивнул, не отрываясь от приборов. Его внимание было приковано к манометру «Шеффера и Буденберга», тому самому, довоенному, который мы с таким трудом восстановили.

– Температура реакции сто восемьдесят градусов, – пробормотал Островский, делая пометки в лабораторном журнале. – Давление… – он бросил взгляд на манометр, – сорок две атмосферы.

– Сорок две и четыре десятых, – педантично поправил Ипатьев. – При таких условиях алюмосиликатный катализатор должен показать максимальную активность.

Я подошел к столу, где они разложили результаты вчерашних опытов. Графики зависимости октанового числа от температуры крекинга говорили о многообещающих результатах.

Островский вдруг оторвался от своих колб:

– Любопытно… При добавлении хлорида алюминия скорость реакции возрастает в несколько раз. Надо модифицировать носитель.

Он замолчал, быстро зарисовывая в блокноте какой-то сложный геометрический узор. Это была его особенность. Сначала рисовать, потом объяснять.

Ипатьев тем временем склонился над микроскопом:

– Посмотрите на структуру катализатора, – он сделал знак мне подойти. – Видите эти микропоры? Именно здесь происходит основной процесс крекинга.

В окуляр микроскопа была видна причудливая кристаллическая структура, напоминающая застывший лабиринт.

– А что если… – Островский вдруг вскочил, подбежал к установке. – Владимир Николаевич, давайте повысим температуру до двухсот градусов. Я думаю, при этих условиях можно…

– Нет, – твердо прервал его Ипатьев. – Сначала нужно проверить стабильность катализатора при текущих параметрах. Наука требует методичности.

Я посмотрел на часы – семь утра. За окном едва начинало светать, а в лаборатории уже кипела работа. Настоящая наука, без показухи и бюрократии. Именно такую обстановку я и хотел создать для Ипатьева.

Установка тихо гудела, мерно отсчитывая давление. Старый манометр четко показывал каждую десятую атмосферы. Все как пятнадцать лет назад, когда Ипатьев создавал свои первые катализаторы высокого давления.

Первые результаты появились около девяти утра. Островский, сверившись с показаниями хроматографа, вдруг издал странный звук, что-то среднее между восклицанием и свистом.

– Владимир Николаевич, взгляните! Октановое число… оно превышает все обычные параметры!

Ипатьев оторвался от манометра, быстро подошел к прибору. Его обычно невозмутимое лицо на мгновение изменилось.

– Любопытно… – он склонился над записями. – При стандартном крекинге такого результата получить невозможно. Здесь что-то другое.

Островский уже чертил новую схему в блокноте:

– Смотрите, если представить движение молекул в виде спирали… – его карандаш быстро выводил сложный узор. – Катализатор не просто ускоряет реакцию, он меняет сам механизм крекинга!

– Температуру нужно повысить, – Ипатьев снова вернулся к установке. – Градусов до двухсот десяти. И давление… – он чуть повернул регулятор, – еще пять атмосфер.

Я следил за стрелкой манометра. Старый прибор «Шеффера и Буденберга» работал безупречно, отмечая малейшие колебания давления. Сорок пять… сорок шесть… сорок семь атмосфер…

– Катализатор стабилен, – пробормотал Островский, не отрываясь от микроскопа. – Структура сохраняется даже при повышенной температуре. А эти микропоры… они словно упорядочиваются!

Ипатьев достал из ящика стола старую записную книжку в кожаном переплете:

– В шестнадцатом году мы пытались получить похожий эффект для топлива морского ведомства. Но тогда не хватило времени… – он быстро перелистывал страницы, испещренные формулами.

– Владимир Николаевич, – Островский оторвался от микроскопа, – а если добавить хлорид цинка? В сочетании с алюмосиликатным носителем.

– Нет, – Ипатьев покачал головой. – Лучше модифицировать поверхность катализатора. Помните мои ранние опыты с платиной?

Установка продолжала мерно гудеть. За окном уже совсем рассвело, осеннее солнце пробивалось сквозь легкий туман. День обещал быть продуктивным.

Внезапно хроматограф выдал новые результаты. Островский, взглянув на ленту, замер:

– Невероятно… Октановое число поднялось до восьмидесяти! Такого качества бензина у нас еще не было.

Ипатьев быстро просмотрел данные:

– Более того, выход целевого продукта почти на тридцать процентов выше обычного. Этот катализатор… – он сделал паузу, – может полностью изменить технологию нефтепереработки.

Я понимал, что являюсь свидетелем переломного момента. Теперь Ипатьев уже не сможет оставить эту работу. Настоящий ученый никогда не бросит многообещающее исследование на полпути. А уж в том, что Ипатьев настоящий ученый, никто не сомневался.

Из лаборатории я вышел около полудня, когда Ипатьев с Островским уже погрузились в новую серию экспериментов. Промозглый ветер усилился, срывая последние листья с деревьев на бульваре. До совещания в ВСНХ оставалось три часа.

В машине я еще раз просмотрел папку с документами. Графики результатов испытаний катализаторов, расчеты экономической эффективности, схема размещения будущих промыслов в Поволжье… Каждая бумага могла стать решающей в предстоящей схватке.

– К конторе, Леонид Иванович? – спросил Степан, поглядывая в зеркало заднего вида.

– Нет, сначала заедем к Величковскому.

Старый профессор ждал меня в кабинете в Промышленной академии. На столе уже лежала стопка заключений от ведущих специалистов по нефтепереработке.

– Вот, – Величковский протянул мне тонкую папку, – особенно интересное мнение профессора Губкина. Он поддерживает идею поиска нефти в Поволжье.

Я пробежал глазами документ. Авторитет Губкина мог стать серьезным козырем в предстоящем разговоре.

В конторе на Маросейке я провел последний час перед совещанием. Мышкин доложил о настроениях в ВСНХ:

– Студенцов собрал целую коалицию против проекта. Будут давить через плановый отдел.

– А военные?

– Полуэктов обещал поддержку. Но на совещании он сам присутствовать не сможет, но от военных будет наш человек, он будет на нашей стороне.

Я взглянул на часы. Пора. Предстоял непростой разговор, который мог определить судьбу всего проекта.

В зал заседаний ВСНХ я вошел за двадцать минут до начала. Тяжелые портьеры на высоких окнах приглушали свет пасмурного осеннего дня. Массивные бронзовые люстры отражались в темной полированной поверхности длинного стола карельской березы.

Участники собрания постепенно занимали места согласно негласной табели о рангах. В центре – руководство ВСНХ и представители Госплана. По правую руку – начальники главков и трестов, по левую – технические специалисты и эксперты.

Председательствовал Николай Иванович Курчинский, заместитель председателя ВСНХ плотный мужчина с круглым подбородком. Рядом с ним сидел Павел Андреевич Богданов из Госплана, нервно постукивая карандашом по графину.

На повестке дня значилось три вопроса:

1. О выполнении плана нефтедобычи в третьем квартале 1930 года.

2. О состоянии геологоразведочных работ в Эмбенском районе.

3. О перспективах развития нефтяной промышленности (мой доклад был в этом пункте).

В начале совещания с отчетом выступил начальник «Грознефти» Косиоров. Грузный мужчина с залысинами монотонно зачитывал цифры о невыполнении плана, ссылаясь на нехватку оборудования и проблемы с транспортом.

– А что с качеством нефтепродуктов? – прервал его Богданов. – У нас поступили рекламации от военных.

– Работаем над улучшением, – Косиоров промокнул платком вспотевший лоб. – Но без модернизации заводов мы не сможем повысить качество, – Косиоров развел руками. – Нужны капиталовложения.

– А почему не выполнен план по разведочному бурению? – снова спросил Богданов, сверяясь с бумагами.

– Буровое оборудование изношено, – вступил в разговор главный инженер «Азнефти» Велихов, худой желчный человек в потертом костюме. – Половина станков требует капитального ремонта. К тому же проблемы с обеспечением долотами.

После доклада Косиорова разгорелась острая дискуссия. Богданов из Госплана настаивал на применении жестких мер:

– Предлагаю записать в решение: признать работу «Грознефти» неудовлетворительной. Обязать в недельный срок представить план мероприятий по выходу на плановые показатели.

– С конкретными сроками и ответственными лицами, – добавил Курчинский. – И отдельным пунктом по графику повышения качества нефтепродуктов.

После долгого обсуждения приняли компромиссное решение:

1. Признать работу «Грознефти» недостаточной

2. Выделить дополнительно восемьсот тысяч рублей на ремонт оборудования

3. Создать комиссию по проверке качества нефтепродуктов

4. Обязать руководство треста ежедекадно докладывать о выполнении плана.

Курчинский постучал карандашом по графину:

– Переходим ко второму вопросу. Доклад по Эмбенскому району.

Начальник геологического управления Востоков, сухощавый старик с аккуратно подстриженной седой бородкой, начал рассказывать о результатах разведки. Его тихий голос с академическими интонациями едва доносился до дальнего конца стола.

– Перспективы района неясны… Требуются дополнительные исследования… Необходимо увеличить объемы геофизических работ…

Я заметил, как председатель комиссии, сидевший чуть откинувшись назад, что-то быстро записывает в блокнот. Он внимательно следил за реакцией присутствующих.

– А что с финансированием геологоразведки? – спросил представитель Госплана Ляпин, грузный мужчина с одутловатым лицом.

– В текущем году сокращено на тридцать процентов, – ответил Востоков. – В следующем году пока план не утвержден. Ждем решения.

По Эмбенскому вопросу развернулась настоящая битва между геологами и плановиками. Востоков требовал увеличения финансирования, Ляпин настаивал на «рациональном использовании имеющихся средств».

В итоге постановили:

1. Признать результаты геологоразведки в регионе недостаточными.

2. Сохранить текущий уровень финансирования до конца года.

3. Поручить Геологическому управлению совместно с Госпланом разработать новую программу работ.

4. Обязать «Эмбанефть» предоставить транспорт и оборудование для геологических партий

Только после этого Курчинский объявил:

– Переходим к третьему вопросу. Слово товарищу Краснову.

Я разложил перед собой документы. Краем глаза заметил, как члены комиссии слегка подались вперед, внимательно разглядывая меня.

– Товарищи, – начал я. – Текущее состояние нефтяной промышленности требует принципиально новых решений. Старые месторождения истощаются, качество нефтепродуктов не соответствует требованиям времени, – я разложил перед собой графики. – Позвольте обратить внимание на системные проблемы нефтяной промышленности. Первое – качество нефтепродуктов. Как мы только что слышали, существующие установки не обеспечивают требуемых характеристик топлива. Особенно это критично для нужд обороны.

Я сделал паузу, отметив, как насторожился представитель военного ведомства, полковник Державин.

– Второе – падение добычи на старых месторождениях. По данным за последний квартал, на бакинских промыслах снижение составило двенадцать процентов. В Грозном – восемь. При этом потребность в нефтепродуктах растет.

Богданов из Госплана нервно постукивал карандашом:

– Ближе к делу, товарищ Краснов. Какие предложения?

– Предложения конкретные, – я развернул карту. – Необходимо создать новую нефтяную базу. Вот здесь, – я обвел район между Волгой и Уралом, – по данным геологической съемки есть все признаки крупных месторождений.

– Позвольте, – подал голос Велихов. – Какие признаки? Где доказательства?

– Вот заключение профессора Губкина, – я достал папку с документами. – Детальный анализ геологических структур. А вот результаты предварительного бурения.

– И сколько потребуется средств? – прервал Ляпин.

– На первом этапе – организация масштабной геологоразведки. Примерно три миллиона рублей на следующий год. Но эти затраты окупятся сторицей. Если подтвердятся прогнозы Губкина, мы получим месторождения, сопоставимые с бакинскими.

В зале повисла тишина. Я заметил, как Студенцов что-то быстро записывает в блокнот.

– А конкретнее? – спросил Курчинский. – Какая организационная структура предлагается?

– Создание специального геологоразведочного управления в системе ВСНХ. С собственной производственной базой, буровым оборудованием, транспортом. Главное – обеспечить оперативность работ. Каждый месяц промедления в дальнейшем обернется большими и непомерными тратами.