Текст книги "Стальной кулак (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

После обеда в заводской столовой, где по-прежнему неплохо кормили, встретился с Бойковым. Директор озабочен вопросами снабжения и нехваткой квалифицированных кадров.

К вечеру, когда большинство сотрудников разошлись по домам, я наконец решился. Позвонил Варваре в конструкторское бюро:

– Нам нужно поговорить. Не только о работе.

Пауза в трубке показалась бесконечной.

– Хорошо, – наконец ответила она. – Приходи ко мне. Ты помнишь адрес?

Как я мог забыть? Маленькая квартира на Свердловской набережной, где мы провели столько вечеров за чертежами и спорами о будущем…

В семь часов я поднимался по знакомой лестнице. В окно подъезда виднелась Волга, по которой медленно плыла грузовая баржа. Наверху скрипнула дверь.

Варвара стояла на пороге. Уже не в рабочем комбинезоне, а в простом домашнем платье. От этого она казалась особенно беззащитной.

– Проходи, – сказала она тихо. – Чай будешь?

В маленькой кухне все осталось по-прежнему. Старый буфет, чертежи на стене, любимая чашка с отбитой ручкой. Только между нами теперь словно выросла невидимая стена.

В тесной кухне повисло молчание. Варвара разливала чай, стараясь не встречаться со мной взглядом. На столе, помимо чертежей, лежало несколько писем. Я узнал московские штемпели.

– Не отвечала на письма, потому что не знала, что ответить, – вдруг сказала она, словно прочитав мои мысли. – Да и что тут скажешь? Ты теперь в Москве, у тебя большие проекты, танки, теперь вот нефть…

– Варя…

– Нет, дай договорить, – она наконец посмотрела мне в глаза. – Я все понимаю. Правда. Ты не можешь иначе, тебе нужен размах, большое дело. А я… я просто инженер. Мне интересно возиться с моторами, решать конкретные задачи.

– Ты не просто инженер. Ты…

– Я знаю, кто я, – она слабо улыбнулась. – Девчонка из гаража «Автодора», которая влюбилась в большого начальника. Думала, что смогу быть твоим соратником. Но ты уходишь все дальше и дальше. Сначала танки, теперь нефть… А я остаюсь здесь, со своими двигателями.

Я смотрел на ее руки – сильные, умелые руки инженера, с въевшимися пятнами машинного масла. Руки, которые могли так нежно обнимать…

– Мы могли бы…

– Нет, – она покачала головой. – Не могли бы. Ты уже сделал свой выбор. И я… я тоже должна сделать свой.

За окном догорал осенний вечер. Где-то внизу шумела Волга. А мы сидели в полутемной кухне и прощались – с любовью, с мечтами, с тем, что могло бы быть, но не случилось.

– Береги себя, – сказала она, когда я уже стоял в дверях. – И… удачи с твоими проектами.

Дверь закрылась. Я медленно спускался по лестнице, понимая, что эта глава моей жизни завершена. Впереди новый проект, новые задачи, новые горизонты. Но часть меня навсегда останется здесь, в маленькой квартире на Свердловской набережной…

Неделя прошла как в тумане. Я приезжал на завод раньше всех и уходил последним. Работа стала спасением. Только погрузившись в производственные проблемы с головой, можно не думать о пустой квартире на Свердловской набережной.

Каждое утро начиналось с обхода цехов. Звонарев докладывал о доводке подвески, Руднев демонстрировал улучшения в механической обработке. Циркулев педантично фиксировал все параметры испытаний в своих бесконечных журналах.

С Варварой мы встречались только на технических совещаниях. Она держалась подчеркнуто официально, обсуждая исключительно рабочие вопросы. Лишь иногда я ловил на себе ее взгляд, и тогда сердце снова начинало ныть.

К среде удалось наладить производство коробок передач. Новый участок заработал в полную силу.

Четверг ушел на решение проблем с поставками инструмента. В пятницу провели успешные испытания модифицированной системы охлаждения.

По вечерам я сидел в заводском кабинете, разрабатывая план нефтяного проекта. Страницы блокнота заполнялись схемами установок крекинга, расчетами мощностей, списками необходимого оборудования.

Вороножский, зайдя как-то вечером, долго рассматривал мои наброски:

– Масштабно задумано… Но без современных катализаторов это все будет работать вполсилы.

– Знаю, – я показал ему письмо от Величковского об Ипатьеве. – Поэтому и готовлю почву для серьезного разговора.

В субботу провели расширенное совещание по качеству. Бойков хмурился, глядя на графики брака, но я видел, что завод постепенно выходит на нужный уровень.

В воскресенье я собрал чемодан. Утром понедельника предстояло возвращаться в Москву. Новый проект требовал полной отдачи, а значит, нужно окончательно оставить прошлое позади.

Из окна поезда я смотрел на удаляющиеся заводские трубы. Где-то там, в лабиринте цехов и конструкторских бюро, оставалась часть моей жизни. Но впереди ждала другая работа. Может быть, самая важная из всех.

В портфеле лежал толстый блокнот с планами нефтяного завода. Пора начинать новую главу.

Глава 20
Еще профессор

Поезд прибыл на Рязанский вокзал поздно вечером. Моросил мелкий осенний дождь, превращая московские улицы в зеркальное крошево огней.

У перрона ждал черный «Полет-Д». Верный Степан, как всегда, готов меня встретить. Я позаботился, чтобы он ездил теперь на нашей новой машине.

Знакомые улицы проплывали за окном автомобиля. Москва жила вечерней жизнью. В окнах горел свет, у продуктовых магазинов еще толпился народ, по булыжным мостовым громыхали редкие телеги.

В моем портфеле лежала толстая папка с планами нефтяного проекта. Я рассеянно поглаживал потертую кожу, размышляя о предстоящей работе. Нужно с головой погрузиться в дело. Только так можно заглушить щемящую пустоту в груди после расставания с Варварой.

– К вам домой, Леонид Иванович? – негромко спросил шофер, притормаживая на перекрестке.

– Нет, в контору, – я встряхнулся, отгоняя непрошеные мысли. – Надо подготовиться к завтрашнему дню.

В моем кабинете на Маросейке горела настольная лампа. Верный Головачев, зная мои привычки, позаботился об освещении. На столе аккуратной стопкой лежала свежая почта, рядом папка с пометкой «срочно».

Я снял пальто, повесил его на старинную вешалку красного дерева. Достал из портфеля записи по нефтяному проекту. Теперь это станет главным делом, масштабным, сложным, требующим полной отдачи.

Первым в списке неотложных дел стояло «Встреча с Ипатьевым». Знаменитый химик был ключевой фигурой в вопросах нефтепереработки. Без его опыта и знаний проект не сдвинется с места.

За окном глухо прогремел трамвай. Я подошел к карте на стене, огромной, во всю стену, с разноцветными пометками возможных месторождений. Где-то там, в волжских степях, под толщей земли, скрывались запасы нефти, способные изменить будущее страны.

Вернувшись к столу, я придвинул лампу ближе. Ночь обещала быть долгой. Нужно проработать все детали предстоящего разговора с Ипатьевым. А личное… что ж, личное придется оставить в прошлом. Впереди новый большой проект, который требовал всех сил и внимания.

На старинных часах «Павел Буре» пробило полночь. Москва засыпала, а в окнах моей конторы на Маросейке все еще горел свет.

Я разложил на столе бумаги из папки с пометкой «срочно». Сводки с нефтеперерабатывающих заводов, отчеты по качеству топлива, результаты испытаний дизелей… От Грозного до Баку – везде одна и та же картина. Устаревшее оборудование, допотопные методы переработки, низкое качество продукции.

На отдельном листе я начал выписывать ключевые проблемы. Первое – нехватка современных установок крекинга. Второе – отсутствие эффективных катализаторов. Третье – неразвитая система контроля качества. Это только технические вопросы, а ведь есть еще организационные и финансовые.

Где-то в глубине здания часы пробили два ночи. Я потер уставшие глаза, подошел к окну. Москва спала, только редкие огни напоминали о ночной жизни большого города.

На столе зазвонил телефон. В такой час это мог быть только Мышкин.

– Леонид Иванович, – его тихий голос звучал как всегда спокойно, – я подготовил справку по нефтяной отрасли, как вы просили.

– Слушаю.

– Ситуация сложная. «Южнефть» фактически контролирует всю переработку. Директор – Игорь Платонович Студенцов, выдвиженец из рабочих. Но, – Мышкин сделал характерную паузу, – очень непростая фигура. За внешней доброжелательностью скрывается железная хватка. Мастер закулисных интриг.

– Что конкретно? – я придвинул блокнот.

– Начинал простым рабочим на промыслах, быстро выдвинулся. Сейчас ему сорок два года. Внешне производит впечатление типичного «пролетарского выдвиженца», но… – снова пауза. – У него обширные связи в наркоматах. Умеет расположить к себе нужных людей. Никогда не повышает голос, но его боятся. Коллекционирует компромат на всех, с кем работает.

Я сделал пометку в блокноте.

– За последнюю неделю, – продолжал Мышкин, – Студенцов провел несколько встреч с руководством «Южнефти». Запросил в архиве материалы по довоенной нефтепереработке, особенно по заводам Нобеля.

– Он знает о нашем проекте?

– Пока нет. Но у него везде свои люди. Скоро узнает.

После разговора я откинулся в кресле. Значит, Студенцов… Невысокий, плотный, с какой-то кошачьей мягкостью движений, как писали о нем в досье. Необычные серо-зеленые глаза. Тихий, вкрадчивый голос с легким оканьем. Привычка промокать губы льняным платком после каждой фразы.

Опасный противник. Не шумный деятель вроде Черноярского, а тихий и методичный. Такие намного опаснее.

Что ж, борьба за нефть обещала быть непростой.

Уснул я прямо в кресле. Разбудил меня Головачев, деликатно покашливая в дверях:

– Леонид Иванович, уже восемь утра. Чай принести?

За чаем я просматривал утреннюю почту. Письмо от Величковского лежало сверху. Видимо, Головачев специально положил его первым. Старый профессор писал о недавней встрече с Ипатьевым. Намекал на возможность организовать знакомство.

Я достал чистый лист бумаги. Нужно тщательно подготовиться к разговору. Николай Александрович человек старой школы, ценит основательный подход.

К десяти часам у меня был готов подробный план беседы. На столе лежали выписки из иностранных технических журналов о последних достижениях в области нефтепереработки, отчеты по испытаниям топлива, схемы новых установок крекинга.

– Вызовите ко мне профессора Величковского, – попросил я Головачева, берясь за телефонную трубку.

Еще я успел просмотреть все последние материалы по нефтепереработке. На столе передо мной лежал немецкий технический журнал с описанием новых установок крекинга фирмы «Баджер». Рядом американские статьи о катализаторах.

– Семен Артурович, – я вызвал секретаря, – зайдите ко мне.

Головачев появился через минуту, по обыкновению в круглых очках и с папкой документов подмышкой.

– Что у нас по довоенным нефтеперерабатывающим заводам? Особенно интересуют установки Нобеля.

– Сейчас, Леонид Иванович, – он быстро перебрал бумаги. – Вот, нашел. До революции основные мощности были сосредоточены в Баку. Нобель применял передовые для того времени технологии…

Я слушал его доклад, делая пометки в блокноте. Выходило, что за пятнадцать лет мы сильно отстали. Те же установки, что стояли при Нобеле, давно устарели. А новых практически не строили.

Пока Головачев настраивал связь, я еще раз просмотрел записи. Нужно попросить Величковского помочь с Ипатьевым. А это требовало серьезных аргументов. Хоть старый профессор и сам предлагал знакомство с Ипатьевым.

В трубке раздались гудки, потом знакомый старческий голос:

– Слушаю вас.

– Николай Александрович, доброе утро. Краснов беспокоит. Нужно срочно встретиться. Дело государственной важности.

– Хм… – профессор помолчал. – Что-то срочное по металлургии?

– Нет, по нефтехимии. Помните наш разговор об Ипатьеве?

Снова пауза. Я почти видел, как Величковский теребит седую бородку, обдумывая ответ.

– Я приду через час. Я как раз собирался пить чай. Заодно и побеседуем.

– Отлично, жду вас через час.

Положив трубку, я начал собирать документы для встречи. Первым делом статьи об американских методах нефтепереработки. Потом результаты испытаний наших дизелей на существующем топливе. И наконец схема будущего нефтеперерабатывающего завода.

В дверь кабинета негромко постучали.

– Войдите, – отозвался я, поднимая голову от бумаг.

На пороге стоял Величковский. Седая бородка чуть подрагивала. Верный признак того, что профессор взволнован.

– Доброе утро, Леонид Иванович, – он прошел к креслу, попутно бросив взгляд на разложенные на столе журналы. – О, я смотрю, вы уже изучаете последние американские достижения в нефтепереработке?

– Да, Николай Александрович. После вашего письма об Ипатьеве…

Величковский покачал головой:

– Боюсь, с Владимиром Николаевичем будет непросто, – Величковский покачал головой. – В 1927 году у него были серьезные неприятности. ОГПУ подозревало его в связях с немецкой разведкой из-за частых поездок в Германию. Только вмешательство Серго Орджоникидзе тогда спасло положение. С тех пор он крайне осторожен в контактах.

Я нахмурился:

– Но ведь вы говорили, что он единственный, кто по-настоящему разбирается в катализе…

– Именно так, – Величковский достал из кармана сюртука потрепанный платок, протер стекла пенсне. – Его работы по каталитическим процессам – это целая эпоха в науке. Сейчас он консультирует «Universal Oil Products» в Чикаго. Американцы носят его на руках.

– И все же нам нужно попытаться привлечь его к проекту, – я подвинул профессору последние результаты испытаний дизелей. – Без качественного топлива вся программа под угрозой.

Величковский внимательно изучил графики.

– М-да… – пробормотал он. – Ситуация действительно серьезная. Знаете, – он поднял на меня взгляд, – есть одна возможность… Ипатьев всегда болезненно переживал, что его открытия не находят применения в России. Если показать ему реальный масштабный проект, где его идеи получат воплощение, может быть, он согласится.

– И где он сможет создать свою научную школу, – подхватил я. – Свою лабораторию.

– Именно! – Величковский оживился. – К тому же, у него здесь остались ученики. Например, молодой Разуваев – талантливейший химик. Ипатьев относится к нему почти как к сыну.

– А что если… – я начал быстро записывать в блокнот. – Что если предложить ему создать целый научно-исследовательский институт? С полным финансированием, современным оборудованием…

– И самое главное, с гарантиями безопасности, – веско добавил Величковский. – На самом высоком уровне.

Мы проговорили еще около часа, обсуждая детали предстоящей встречи с Ипатьевым. Когда профессор уходил, я заметил, что его походка стала более энергичной, как всегда, когда он увлекался интересной научной задачей.

А я остался размышлять над тем, как обеспечить те самые гарантии безопасности. Для этого нужно задействовать совсем другие связи…

Вечером того же дня я приехал в штаб РККА. В коридорах пустынно. Рабочий день закончился. Только в кабинете Смородина по-прежнему горел свет.

– А, Леонид Иванович! – комбриг поднялся из-за стола, протягивая руку. – Как раз собирался вам звонить. У нас тут интересная информация по нефтяному вопросу.

Я опустился в жесткое кресло для посетителей. На стене тикали массивные часы, напоминавшие корабельный хронометр.

– Петр Данилович, мне нужна ваша помощь, – я кратко обрисовал ситуацию с Ипатьевым. – Без его знаний мы не сможем наладить производство качественного топлива для танковых дизелей.

Смородин задумчиво побарабанил пальцами по столу. На его лице, обычно непроницаемом, промелькнуло какое-то выражение.

– Значит, академик Ипатьев… – он выдвинул ящик стола, достал папку в красной обложке. – Да, здесь есть кое-что интересное. ОГПУ им плотно интересовалось. Но у нас свой взгляд на этот вопрос.

– То есть?

– Видите ли, – Смородин понизил голос, – военная разведка давно следит за развитием нефтехимии в США. Особенно за работами «Universal Oil Products». И мы прекрасно понимаем ценность Ипатьева.

Он встал, прошелся по кабинету.

– Я поговорю с кем надо. Думаю, мы сможем обеспечить ему… скажем так, режим наибольшего благоприятствования. Под эгидой военного ведомства, конечно.

– А ОГПУ?

– С ними тоже решим вопрос, – Смородин усмехнулся. – У нас есть свои каналы влияния. Главное, чтобы сам академик согласился работать.

Я достал из портфеля записи по проекту:

– Вот здесь подробный план института нефтепереработки. Современное оборудование, лаборатории, опытное производство…

– Хорошо, – кивнул Смородин. – Я организую необходимые документы. Скажем, спецпропуск первой категории, дача на Николиной горе, личный автомобиль с шофером.

– И полная свобода научной работы, – добавил я.

– В разумных пределах, конечно, – комбриг многозначительно поднял бровь. – Но да, пусть занимается наукой. Нам нужны результаты.

Когда я уходил, Смородин добавил:

– Да, и еще. За ним могут… присматривать некоторые товарищи. Но это будет исключительно в целях его безопасности. Чтобы, так сказать, ничто не мешало научной работе.

По дороге домой я обдумывал результаты разговора. Похоже, военные всерьез заинтересованы в проекте. А значит, у Ипатьева будет надежная защита. Теперь нужно тщательно подготовиться к встрече с самим академиком.

На следующее утро я поехал в Наркомтяжпром. Массивное здание на Варварке встретило привычной суетой. Снаружи разгружались грузовики с оборудованием, внутри по лестницам спешили служащие с папками документов.

Секретарь наркома, увидев меня, только кивнула. Я был в списке тех, кого пропускали к Серго без доклада.

Орджоникидзе стоял у окна, разговаривая по телефону. Его характерный грузинский акцент звучал жестко:

– Слушай, дорогой, ты мне объясни, почему станки второй месяц на складе стоят? Что значит «согласование»? Завтра же чтобы все было на месте!

Заметив меня, он махнул рукой, проходи, мол. Закончив разговор, грузно опустился в кресло:

– А, Леонид, садись. Знаю, зачем пришел. Про твой нефтяной проект уже наслышан.

Я начал раскладывать на столе документы, но Серго остановил меня:

– Погоди с бумагами. Скажи прямо, чем помочь?

– Серго Константинович, нужно привлечь Ипатьева. Без него качественного топлива не получим.

Орджоникидзе прищурился:

– Владимира Николаевича? Хм… – он побарабанил пальцами по столу. – Сложный вопрос. На него многие зубы точат. Правые его своим считают, ОГПУ подозревает…

– Но вы же знаете ему цену как ученому.

– Знаю, – Серго встал, прошелся по кабинету. – Помню, в двадцать седьмом еле отбили его. Сейчас, правда, времена другие… – он остановился, посмотрел на меня. – Ладно, что предлагаешь?

Я кратко изложил план с институтом. Орджоникидзе слушал внимательно, иногда кивая:

– Хорошо придумано. Институт под наркоматом, значит, я смогу прикрыть. С товарищем Сталиным я поговорю, объясню важность для промышленности. Он поймет, сам всегда за технический прогресс.

– А с ОГПУ?

– Не твоя забота, – отмахнулся Серго. – Ягода знает мое отношение к спецам. Да и военные, я слышал, уже подключились? – он хитро глянул на меня.

– Есть некоторые договоренности…

– Вот и хорошо. Действуй. Только учти, результат нужен быстро. Сам понимаешь, время сейчас такое… горячее.

Уже у дверей он окликнул меня:

– И вот еще что. Я слышал, Студенцов из «Южнефти» уже начал какие-то игры? Ты с ним поосторожнее. Скользкий тип. За ним многие стоят.

– Справлюсь, Серго Константинович.

– Верю. Но если что, сразу ко мне. Мы таких деятелей знаем, как осаживать.

Выйдя из наркомата, я перевел дух. Теперь, с поддержкой и военных, и Орджоникидзе, можно всерьез готовиться к разговору с Ипатьевым. А Студенцов… что ж, пусть готовит интриги. Посмотрим, чья возьмет.

Вечером я собрал в своем кабинете Величковского и Мышкина. На столе дымился крепкий чай в подстаканниках, горела настольная лампа под зеленым абажуром.

– Итак, что мы знаем об Ипатьеве? – я раскрыл блокнот. – Николай Александрович, вы его хорошо знаете лично.

Величковский снял пенсне, протер стекла:

– Владимир Николаевич… Как бы точнее описать… Генерал-лейтенант царской армии, между прочим. Академик. При этом удивительно скромен в быту. Его страсть только наука, особенно катализ при высоких давлениях.

– А что необычного в его привычках? – я пристально посмотрел на Мышкина.

Тот достал неизменную записную книжку:

– По нашим данным, Ипатьев каждый день работает в лаборатории строго с шести утра. Обязательно сам проверяет показания приборов. Коллекционирует старинные манометры. Считает их более точными, чем современные.

– И еще, – добавил Величковский, – он фанатично предан своей установке высокого давления. Сам сконструировал ее еще до революции. Называет «моя старушка».

Я сделал пометку в блокноте:

– А что случилось с той установкой?

Мышкин чуть подался вперед:

– Она до сих пор хранится в запасниках Военно-химической академии. После отъезда Ипатьева ее законсервировали.

– Вот как… – я задумался. – А если…

– Леонид Иванович, – Величковский вдруг оживился, – вы думаете о том же, о чем и я? Его «старушка»…

– Именно, – я быстро набросал план. – Мышкин, вы можете организовать доступ к установке?

– Через военных – да. Но потребуется время на расконсервацию.

– Сколько?

– Дня три-четыре. Нужно очень аккуратно, механизмы тонкие.

– А самое главное, – добавил Величковский, – там есть манометр «Шеффера и Буденберга» 1898 года. Ипатьев говорил, что это лучший прибор, который он когда-либо видел.

Я продолжал писать:

– Хорошо. Значит, так: готовим лабораторию в новом здании. Устанавливаем его «старушку». Рядом монтируем современное американское оборудование для сравнения. И…

– И он не устоит, – закончил Величковский. – Для Владимира Николаевича возможность сравнить работу его установки с новейшими образцами – это как для ребенка конфета.

– Более того, – тихо добавил Мышкин, – через свои каналы я узнал, что в Америке ему не дают развернуться. Держат как консультанта, но к серьезным разработкам не подпускают. Берегут секреты.

Я встал, прошелся по кабинету:

– Значит, решено. Мышкин – организуете доставку установки. Николай Александрович – проверите ее состояние, подготовите к запуску. Я договорюсь о помещении и новом оборудовании.

– И где встреча? – спросил Величковский.

– В лаборатории. Без официоза, без начальства. Только он, его любимая установка и возможность по-настоящему заниматься наукой.

Когда они ушли, я еще долго сидел над планом. Все должно быть идеально. Каждая деталь. Ипатьев – ученый старой школы, он оценит тщательность подготовки.