Текст книги "Любовь против измены (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
С роду не был лично знаком со словом «лютый депрессняк», но тогда я его точно словил. И больше не хочу. Так что... пожалуй, воздержусь от баб. Ограничусь пока тем, что просто железо потягаю в тренажерке. А если и это не поможет, то придется под душем подрочить.
Смотрю на совместное фото с Маней на заставке компьютера и стискиваю зубы. Там она еще такая солнечная. Счастливая, доверчивая...
– Марат Евгеньевич, – снова напоминает о себе Динара. – Тут к вам женщина подошла по записи открытого дня для всех посетителей. Она не по финансовым вопросам, а по каким-то личным. Примете ее сейчас или перенести встречу?
– Как зовут?.. – равнодушно спрашиваю.
– Бессонова Анна Анатольевна.
Сердце пропускает удар. Мама... Она всё-таки пришла.
Глава 28. Плохие дни Плохишева-2
– Пусть войдет, – приказываю секретарше, чуть помедлив.
Голос в трубке вдруг переходит на еле слышный затруднительный тон, почти что шепот, и сообщает:
– Марат Евгеньевич, тут... когда женщина только пришла, ваш отец как раз из пиар-отдела вышел в коридор. Он сейчас отозвал ее туда и разговаривает. Дождетесь ее или...
– Я сам, отбой.
Не без раздражения отключаюсь и стремительно выхожу в приемную. Мама действительно там. Стоит в высоком светлом коридоре, опустив голову перед Плохишевым-старшим, и молча слушает то, что тот ей втолковывает. Медленно наливаясь холодной злобой, подхожу к папаше со спины... и останавливаюсь, как вкопанный, при его словах. Нет, это даже не слова, а какое-то утробно-приглушенное шипение, как у старого удава.
– ...Ты не можешь вот так просто врываться в жизнь Марата, если тебе приспичило очистить свою совесть, Аня!
– Но ведь речь о...
– Даже если речь идет о жизни и смерти! – внушает он взахлеб, брызгая слюной и н едавая ей и шанса себя перебить. – Это не важно. Мы заключили с тобой договор. Я дал тебе отступные! До сих пор не топлю жалкую одноклеточную фирму твоего мужа-нищеброда, а взамен ты не маячишь на горизонте сына и не отвлекаешь его от карьеры всякой сентиментальной чушью и бабским влиянием. Ты пойми, только благодаря мне он вырос настоящим мужчиной, с амбициозным характером и здоровым жизненным цинизмом! У Марата нет иллюзий насчет семейных ценностей и, соответственно, самих женщин. Так что он избавлен от опасности стать жертвой женских интриг. И благодаря моему воспитанию для него открыты огромные политические перспективы. Я готовил его к этой карьере с самого рождения! Кто знает, может, в будущем он станет следующим президентом! А сейчас ты хочешь всё это разрушить, снова превратив сына в мягкотелого размазню?.. Разрушить все мои планы? Ты этого хочешь?!
Продолжая слушать его сольное шипение, я бесшумно делаю шаг в сторону, чтобы он пока не узнал о моем появлении. Если отец так разошелся, то это первый признак, что дело нечисто. Когда рыльце в пушку, у него всегда наилучшая защита – агрессивное нападение. Именно это явление я и наблюдаю сейчас. И знаю, что если его ткнуть в лицо его же словами ради выяснения правды, то он вполне способен в гневе устроить и мне, и матери серьезные проблемы. К слову, внезапная блокировка денежных счетов налоговой среди них – не самая
большая. Куда хуже, если он скомандует свое веское "фас” во все инстанции одновременно чисто ради того, чтобы полностью забить мое время на утрясание бюрократических формальностей и отвлечь от главного... Так что... пожалуй, нет. Лобовое столкновение отменяется. Придется действовать по старинке, в обход. Именно так, как Плохишев-старший сам меня и учил всю мою сознательную жизнь. Правда, вряд ли он задумывался о том, что первым делом его методами я всегда пользовался против него самого.
– ...хорошо, Женя, я сейчас уйду, мне в больницу надо, – голос моей матери наполнен безнадежностью и пустотой, словно старый пересохший колодец. – Но ты же знаешь, что в этой жизни больше всего я боюсь умереть, так и не получив прощения нашего сына.
– Вот если точно помирать начнешь, маякни. Тогда я лично привезу Марата к тебе, – грубо бросает папаша со свойственной ему бесчувственностью. – А пока еще на ногах стоишь, и думать не смей к нему таскаться с душещипательными разговорами. У меня выборы на носу! И сын мне нужен рядом только с холодным сердцем и в трезвом уме. Топай давай отсюда...
Я оглядываюсь на свою секретаршу и, подмигнув ей, многозначительно прикладываю палец к губам. Мол, меня здесь не было. Она расплывается в понимающей улыбке и кивает. Чувствую, как сверлит мою спину слегка тоскливым взглядом, и морщусь. Кажется, пора кадры менять. А то и эта амбициозная стервочка начала путать теплое с мягким. Позволила себе испортить рабочие отношения горячечными мечтами залезть к своему боссу в штаны. Не хватало только огрести проблем у себя под боком из-за собственной слишком хитрожопой сотрудницы. Прямо как у Князя-долбоёбушки. А я себе точно не враг, чтобы так недальновидно подставляться.
Приваливаюсь к подоконнику в своем кабинете и выглядываю в окно. Ссутуленная фигура моей матери всё еще не скрылась из виду. Бредет по тротуару в сторону неприметного автомобиля, в котором маячит обеспокоенная физиономия ее нового мужа. Я набираю своего исполнительного директора. Громкая должность, которая в моем офисе подразумевает обыкновенного “мальчика на побегушках” по любым щекотливым вопросам, с очень приличной зарплатой. Кстати, очень способного и креативного.
– Коля, – говорю негромко, продолжая наблюдать за тем, как мать садится в машину, – проследи за женщиной в белой тачке с нашей парковки. Адрес больницы, фамилию врача выясни. И отзвонись мне сразу.
– Понял, Марат Евгеньевич, сделаем! – бодро отвечает Николай. – Что-нибудь еще?
Я мрачно кошусь на дверь приемной.
– В свободное время найди мне надежную, умную и неболтливую женщину возраста эдак от тридцати пяти и выше, без проблем со здоровьем. Мне нужен чисто свой человек, не со стороны, на место секретаря, – и подумав, добавляю с усмешкой: – А если она еще и мужененавистницей окажется, то я тебе персональную премию в конвертике вручу.
Едва завершаю вызов, как на линию связи прорывается звонок от Князева. Как чует, что о нем недавно вспоминали.
– Ты в курсе, что Оглымов ошивается в райцентре возле моего нового офиса? – с ходу спрашивает он мрачно и недовольно. – Мне это не нравится.
– Не-а, не в курсе. У меня своих дел по горло, чтобы еще и за ним следить. Сам с ним разбирайся.
Моя равнодушная реакция раздражает приятеля, так что он вдруг с явным мстительным расчетом сообщает:
– Он крутится возле Мани, как невменяемый. Но раз это тебя не волнует, то я кладу трубку. Сам как-нибудь разберусь, ага. Попозже, когда время появится.
И действительно вырубает связь, засранец.
Я стискиваю зубы. И без того плохое настроение приобретает совсем поганые формы. Ебучая ревность, с которой я успешно справлялся после отъезда Мани на деревенские просторы – разве может там найтись тот, кто мог бы со мной соперничать? – вспыхнула и заклокотала с новой силой. Смотрю на погасший экран чуть ли не с ненавистью. Тем временем проклятый телефон булькает входящим смс. Оглымов, блядь! Да они с Князевым издеваются. Тянусь быстро смахнуть сообщение и высказать ублюдку всё напрямую, но взгляд вдруг цепляется за фотку, которую тот мне прислал. Там Маня и какой-то хрен в черной маске. Обнимаются.
Глава 29. Слабительное для шантажиста
Маня
С шантажом я и раньше сталкивалась в прошлом. Правда, в исполнении Плохишева он был куда более тонкий и деликатный. И это воспоминание неизъяснимым образом заставляет меня чувствовать тень презрения к этой нелепой попытке Оглымова. Он бы хоть сначала выяснил, каковы реальные отношения между мной и мужем, прежде чем запугивать меня своей фоткой! И если бы он узнал, что лично для меня семейный статус уже не имеет большого значения, то сам себя бы рассмешил. Ну серьезно, разве можно надавить на разочарованную женщину перед грядущим разводом угрозой разоблачить ее обнимашки с другим мужчиной? И главное – перед кем, перед ее неверным мужем? Ну да, ну да. Пустое сотрясание воздуха...
С ходу чувствуется, что Оглымов действует слишком спонтанно и наобум‚ желая получить своё наглым наскоком. Не мужик, а гопник какой-то. Проучить бы его! Сощурившись, я приглашающе отступаю назад в помещение офиса. Оглымов понимающе ухмыляется и вплывает следом за мной вальяжной походкой вразвалочку, словно самоуверенный гусь.
– Может быть, чаю? – предлагаю небрежно с холодным спокойствием.
– Не откажусь и капнуть в чаёк чего-нибудь покрепче, – подмигивает шантажист.
– Я посмотрю, что у меня есть... расслабляющего. Чтобы снять напряжение.
С этими многозначительными словами я ухожу в узкую подсобку-кухоньку. Смородиново-зеленый чай у меня уже давно заварен и как раз остыл до приятной температуры. Разливаю его по двум фарфоровым чашкам. А в порцию для непрошеного гостя щедро добавляю бальзам... и безвкусное слабительное из офисной аптечки. Заварник и темную бутылочку предусмотрительно ставлю тут же, на поднос, чтобы дать Оглымову иллюзию понимания, что именно он пьет.
– А коньяка нет?.. – кривится он при виде подноса.
Я смотрю на него с раздражением. Нормально вообще – приперся ко мне с шантажом, да еще и нос воротит, коньяк ему подавай. Скотина капризная.
– Конечно, нет, раз я люблю чай с бальзамом, – отзеркаливаю его капризный тон и, чтобы не спугнуть гадёныша, принимаюсь кокетливо заправлять волосы за ухо без особой на то нужды. – Можно, конечно, сбегать в магазин и купить то, что вам по вкусу, но если Владан Романович вдруг в офис вернется, то...
– Ну ладно-ладно! Уговорила, – торопливо соглашается Оглымов.
Его загоревшиеся глаза пристально следят за моими пальцами, скользящими от мочки уха по изгибу шеи. И уже по своей инициативе ползут ниже, к наглухо застегнутой на все пуговицы блузке. И немудрено, что он так уставился. Через пару недель одежда, наверное, мне совсем тесной станет. Из-за беременности моя грудь уже немного увеличилась, и округлые холмики натягивают ткань сильнее, чем обычно. Пожирая их взглядом, Оглымов салютует мне своей чашкой и опустошает ее в два нетерпеливых глотка. Потом демонстративно ставит ее на столик и тянется ко мне с широкой улыбкой. Не обращая на него внимания, я пью свой чистый смородиновый чай мелкими глоточками. Неспешно и задумчиво тяну время в ожидании, когда слабительное подействует.
– Ты сказала, у нас мало времени, – откашливается Оглымов через несколько долгих секунд. – Может, мы уже...
– Фотку покажите, – прерываю его. – А то мне очень любопытно, как я там вышла.
Оглымов показывает мне фото, всё больше демонстрируя признаки нетерпения. Я их по-прежнему игнорирую. А при попытке приобнять меня дергаю плечом и отстраняюсь.
– Не торопитесь, Буйхан, я еще свой чай не допила, – говорю строго и продолжаю рассматривать наши с Зориным обнимашки. – Хм, миленько смотримся. Пожалуй, на память себе сохраню. Володя – очень славный парень, когда еще уговорю его так сфоткаться.
Брови Оглымова комично взлетают вверх.
– Так ты реально думаешь с ним замутить?.. Ну, Машенька, даешь. А ты, однако, та еще штучка, хе-хе... Двойной ряд рогов Маратику будет очень к лицу!
Увлекшись этой злорадной мыслью, он не замечает даже, что веселится над собственной шуточкой в одиночестве. Я молча сижу рядом, пока вдруг ехидный смех Оглымова не перекрывает громкое бурчание у него в животе. Он умолкает с застывшим лицом. А я наконец улыбаюсь. Теперь моя очередь веселиться.
– Открою вам секрет, Буйхан, – говорю ему доверительно, словно не замечая напряжения, охватившего моего собеседника по вполне понятным причинам. – Шантажировать меня этой фотографией глупо. А знаете, почему?
– И почему же? – кривится он, пронзительно глядя то на меня, то на пустую чашку.
Кажется, наконец-то начинает прозревать об истинной причине своего внезапного недомогания. Жаль, что нельзя пока говорить про то, что я собираюсь развестись. Если посторонние, особенно такие ушлые, как этот бессовестный юрист, узнают, то предвыборный штаб Евгения Павловича всем пиар-отделом на меня нажалуется за срыв легенды об идеальной семье сына депутата. Поэтому приходится ограничиться другой версией.
– У нас с мужем свободные отношения и полное доверие, – заявляю я с глуповатым видом. – Если вдруг кого-то потянуло налево, то каждый из нас готов другого понять и простить... – "...а также на все четыре стороны пинком под зад благословить”, – иронически добавляю про себя. Потом со вздохом поворачиваю экран телефона в сторону его одеревеневшего владельца. – ...поэтому так и быть! Избавлю вас от лишних хлопот, чтобы не быть голословной...
И в пару нажатий демонстративно выбираю функцию "отправить изображение контакту”. Мой муж у Оглымова числился в списке просто и незамысловато как "Плохиш”, так что с его поиском заминки не возникает. Оглымов дергается в мою сторону вытянутой рукой и отбирает девайс, но слишком поздно.
– Ты... – выдавливает он, неверяще уставившись на меня.
Ага. Судя по шокированной реакции, его угроза была обыкновенным блефом. Он даже и не думал провоцировать Плохишева по такому ничтожному поводу. Планировал просто снять сливки случайной выгоды и даже в страшном сне не представлял, что я самолично выставлю себя перед мужем легкомысленной изменщицей. Что ж, мужик... поздравляю, ты облажался! Могу только представить, как негативно это скажется на его драгоценных связях с сыном депутата.
– Дура! – рявкает он, безуспешно пытаясь отменить отправку злополучной фотографии. Вскакивает и тут же притормаживает с остановившимся взглядом.
– Угу, я дура, а вы очень умный, – киваю я под новую серию урчащих звуков с его стороны. – Что, животик прихватило? Туалет рядом, если надо. Или до другого места дотерпите?
Бросив на меня безумный и откровенно злой взгляд, Оглымов выскакивает из офиса с фантастической скоростью, оставив вход открытым нараспашку.
– Скатертью дорожка, – бурчу я под нос и удовлетворенно захлопываю дверь, щелкнув замком.
Глава 30. Всему своя причина
Плохиш
Исполнительный директор на побегушках отзванивается мне ровно в тот момент, когда я только справился с эмоциями и удержал себя от необдуманных действий. Таких как, например, вызвонить Оглымова и покрыть его трехэтажным матом, велев свалить от Мани, как минимум, на расстояние километра. А затем переключиться на Князева и потребовать от него полного отчета о том черномасочнике Зорро‚ который лапает мою жену у всех на глазах... Звонок Николая перекрывает фото на экране, но оно всё равно так и стоит у меня перед глазами. Впиталось в сетчатку каждым своим проклятым пикселем.
– Марат Евгеньевич, больницу отследил, это Центральная клиническая. Фамилия врача Богомолов. Скину вам на всякий случай сообщением вместе с его контактами. Он сейчас на месте, если что, женщину консультирует. Она... – голос Николая запинается и осторожно сообщает: – ...кажется, очень расстроена.
***
Говорят, что родители скрывают горькую правду от своих детей во имя их же так называемого блага. Чушь собачья. Они скрывают правду ради собственного удобства. Из-за жесткого расчета в случае моего отца... или врожденной трусости, если говорить о матери. Кому вообще охота уныло объясняться с мелким пацаненком, втолковывая ему взрослые оправдания своих эгоистичных поступков? А материнская любовь... Любовь не входит во взрослое уравнение, если это любовь трусихи, которая готова бросить сына без каких-либо внятных объяснений.
Толкаю прозрачную дверь-вертушку на входе в Центральную клиническую больницу и широким шагом направляюсь к стойке регистратуры. Задолбало жить в неведении. Придется самому всё выяснить, раз у родителей кишка тонка с сыном откровенно пообщаться.
– Богомолов у себя?
Под моим тяжелым агрессивным взглядом молоденькая дежурная медсестра немного пугается и переходит на заикающийся лепет:
– У-у... себя... но он сегодня больше не принимает...
– Передайте‚ что это Плохишев. Пусть примет, – я нехотя смягчаю зверское выражение своей рожи и даже цепляю на нее тень небрежно-насмешливой улыбки.
Это производит свое обычное воздействие. Девчушка-медсестра вздыхает и даже краснеет, набирая номер врача и поглядывая украдкой. Чем-то похожа на мою жену застенчивыми повадками, и это отдаленное сходство вновь заставляет меня помрачнеть. Маня...
Никогда еще вынужденный тайм-аут‚ который часто выручал меня в сложных ситуациях, не заставлял терять терпение до такой степени. Кажется, впервые я начинаю понимать друга, когда тот бил копытом и творил какую-то дичь с женой из чувства бессильного бешенства от своего тупика.
– Сергей Иваныч, к вам тут Плохишев без записи... – голосок медсестры доносится словно издалека, еле пробиваясь через плотный мрак моих размышлений, а затем его перебивает другой.
– Что вы тут делаете?
Рядом возникает тот настырный мужик, новый супруг моей матери. Как его там... Олег. Зыркает враждебно и настороженно.
– А я обязан перед вами отчитываться? – хмыкаю я надменно.
– Вы...
– Проходите, Богомолов вас ждет, – робко вклинивается медсестра. – Второй этаж, кабинет двенадцать.
Кивнув, я направляюсь к лестнице. Олег чешет за мной почти вровень, абсолютно не обращая внимания на игнор. Чувствую, как сверлит меня взглядом сбоку, пытаясь понять, что у меня на уме и в каком я настроении.
– Аня сейчас в стационаре на два дня. Обследование проходит, – вдруг сообщает он. – Может, к ней сначала зайдете?
– Нет, – отрезаю я.
– Вам не кажется, что это неправильно – не поговорить с человеком прежде, чем начать копаться в его жизни?
Я молча пересекаю лестничный пролет второго этажа и коридор, пока не останавливаюсь у двери с табличкой "Богомолов Сергей Иванович, кардио-хирург”. Только потом поворачиваюсь к мужу моей матери.
– Не кажется. Я не люблю тратить время на лапшу, которую мне очень любят предлагать окружающие. Предпочитаю факты.
На физиономии Олега отражается смущенное понимание. Ну хоть этот дурачка невинного из себя не строит, и то ладно. Я криво усмехаюсь и, коротко постучав, толкаю дверь в кабинет врача. Худощавый длинный мужик в белом халате поднимает на меня глаза в толстых выпуклых линзах старомодных очков с коричневой оправой. Судя по тому, с какой скоростью он меня принял, мой папаша у него на слуху. И Богомолов сейчас в напряге, не зная, с каким мутным предложением я к нему притащился и каким боком оно для него выйдет.
– Я по поводу диагноза, – роняю лаконично. – Бессонова Анна Анатольевна. Моя мать. Что с ней?
Заметно успокоившись, Богомолов бросает на меня иронический взгляд и выразительно барабанит пальцами по своей визитке с надписью "Отделение кардиохирургии”.
– А что у нас здесь может быть еще?.. Сердце, молодой человек. Только сердце.
***
Выхожу и прислоняюсь к стене. Настроение уже давно пересекло минусовую отметку и болтается где-то на уровне подземной канализации. В горле застрял какой-то мерзкий горький ком, мешающий дышать. В нынешнем состоянии здоровья мать проживет максимум лет пять. Если повезет. Болезнь сердца у нее оказалась врожденная, прогрессировать начинала дважды. В этом году и двадцать лет назад. Тот год, когда ей сделали операцию, совпал с годом очень памятного мне развода. Тот самый год, когда она меня бросила с отцом и ушла к любовнику.
На вопрос, не отец ли оплатил операцию, Богомолов некоторое время мялся, листая свои бумажки, и в конце концов кивнул. Потом глянул на меня как-то странно и неохотно крякнул, что дополнительные расходы важного послеоперационного восстановления оплачены не были. И он подозревает причину рецидива болезни именно в этом. В недостаточно адекватной реабилитации на фоне огромного стресса.
– Какого стресса? – угрюмо спросил я его тогда.
– Так... из-за развода же, Марат Евгеньевич, – пробормотал кардиохирург и, неловко покосившись на меня, добавил: – Надеюсь, это останется только между нами... медсестры мне сообщили как-то о многочисленных истериках пациентки из-за общения с адвокатом вашего отца. Как я понял, она умоляла дать ей возможность поговорить с сыном, но не получила ее. После этого у нее сильно ухудшились показатели, и мы запретили любые посещения до ее выписки. Только ее нынешнего супруга допускали, он хорошо на нее влиял...
Где-то в глубине коридора громко звенит мобильный телефон, и звуки голоса его чем-то раздраженной хозяйки ввинчиваются в уши неприятно-визгливым тембром. Я морщусь и выхожу на лестничную клетку. Там вполне ожидаемо пасется Олег и весь подбирается при моем появлении.
– Вы знаете... – натянуто начинает он. – На самом деле в прошлом всё было не так, как могло бы показаться при однобоком рассмотрении, Марат Евгеньевич...
Неожиданно для себя я протягиваю ему руку и говорю:
– Просто Марат.
Глава 30. Блудный тесть
Плохиш
Взгляд мамы кажется таким беспомощным и робким. Совсем не таким мягко-любящим, каким он был в детстве и вспоминался по единственной фотографии, которая так и осталась лежать у меня в ящике рабочего стола. И теперь, когда я перестал отгораживаться от нее щитом враждебности, эта беспомощная робость царапает меня изнутри, словно колючка, которую ни выдернуть, ни даже нащупать. Она боится... меня. И всё равно не прячется за маской фальшивой отстраненности, как это сделали бы многие другие люди на ее месте. Просто сидит на своей больничной койке и смотрит на меня обреченно и жалко. Наверное, в ожидании того, что я в очередной раз пройдусь асфальтным катком по ее чувствам и мстительно раздавлю безоглядно открытое сердце.
Помедлив, я делаю шаг вперед и останавливаюсь возле какого-то убогого пластикового стула, который кто-то тут поставил для какого-никакого удобства посетителей.
– Присаживайся, Марат, – осторожно говорит мама.
Даже несмотря на ее боязливую настороженность, взгляд ее наполнен таким глубоким, чисто материнским любованием, что у меня в горле снова откуда ни возьмись спирает дыхание ебучий горький ком. Молча наклоняюсь, вроде как чтобы опуститься на стул... но в последний момент неожиданно для себя самого вместо этого неловко сгребаю мать в охапку и прижимаюсь лбом к ее плечу. Как распоследний маменькин сынок, которому срочно требуется очередная порция успокаивающих сюси-пуси. Чувствую‚ как она вздрагивает и облегченно вздыхает. Потом ласково гладит по голове до боли знакомым и родным жестом.
– Мама... – голос не голос, а хрип какой-то. – Мама, я ничего не знал. Прости меня.
– Я... никогда не хотела оставлять тебя добровольно, – у матери перехватывает дыхание, но она умудряется придать своим интонациям достаточно твердости, чтобы я смог наконец уловить в них давно забытую родительскую убедительность. Тот самый спасательный круг в детстве, который когда-то не давал мне утонуть под прессингом папаши. – Но моя вина в том, что я подписала договор о добровольном разводе с твоим отцом и взяла его деньги. Не прочитав его внимательно. А о том, что мне нельзя быть твоим опекуном я узнала гораздо позже... и уже ничего не смогла сделать. Если бы не Олег, не знаю, как бы выкарабкалась из того кошмара, в который окунулась сразу после операции. Верь мне... сынок! – вдруг срывается она с ровного тона и, стиснув мою руку, бормочет взахлеб: – Сыночек мой... Марат...
Та-а-ак. После разговора с лечащим врачом я думал, что уже разобрался с этим мутным делом, но папаша-таки сумел нанести мне новый удар. И при этом даже не напрягая и мизинца. Медленно поднимаю голову, заглядывая в повлажневшие от слез глаза матери. Всё еще красивые, но уже с сеточкой тонких морщинок в уголках. И в появлении половины из них, как минимум, виновен не только мой отец... Это и моя вина. Поспешил осудить. Поспешил отвергнуть и поставить крест на человеке, который был самим небом над моей головой.
– Мама, – с трудом проговариваю я, вглядываясь в ее бледное лицо, – разве не ты захотела с ним развестись и уйти к Олегу..?
Она тяжело вздыхает и отрицательно качает головой.
– Нет, Марат. Изначально Олег был мне просто коллегой по работе. Сошлись мы уже потом, когда он буквально вытащил меня с того света. Я жить не хотела, веришь?
В ее голосе столько смиренной усталости, что я сразу понимаю – это чистая правда. Не могу усидеть на месте. Злая энергия так и кипит в жилах, подмывая сделать хоть что-нибудь. Например, разбъебашить на хрен папашину рожу до кровавых соплей. Или хотя бы расхерачить нелепый пластиковый стул для посетителей об стену в пластмассовое крошево. Хоть что-нибудь, лишь бы унять проклятое чувство вины и ярость на весь мир. Но нельзя... Маму испугаю.
– Он тебя заставил? – напряженно цежу сквозь зубы, уперевшись невидящим взглядом в стену. – Принудил к разводу, чтобы получить единоличную опеку надо мной?
Повисает тяжелое молчание. Она не хочет говорить об этом... или условие о неразглашении прописано в гребаном папашином договоре? Я собираюсь развернуться, чтобы поймать выражение ее лица, но тут вместо нее мне вдруг отвечает мрачный голос Олега:
– Всё так, Марат. Только воздержись от расспросов про подробности договора, если не хочешь навлечь на свою мать новые проблемы. Твой отец... он настоящее чудовище. В такую грязь втопчет, что потом по кускам только собирать и себя, и своих близких.
Я перевожу на него тяжелый взгляд – отражение собственного состояния. Галстук душит, как настоящая удавка, и я оттягиваю ворот. Но легче от этого почти не становится.
– Не переживай, Марат, – доносится тихий шепот матери. – Я стерплю любую его месть, пока мой сын больше не отворачивается от меня.
Медленно выпрямляюсь, прикидывая свои дальнейшие действия. Впервые мне так чертовски сложно применить к себе самому главное правило хозяина жизни – стать наблюдателем и не действовать сгоряча в любой напряжённой ситуации. Делаю глубокий вдох. Фальшивое пофигистическое равнодушие, как вторая кожа, привычно натягивается на мою физиономию. Даже губы сами собой искривляются в механической кривой полуулыбке.
– Я разберусь с ним, мама, – спокойно говорю, ни на кого не глядя. – Не сразу, но разберусь.
Она молчит, беспокойно вздыхая, а Олег с сомнением тянет:
– Может, не стоит его провоцировать? Проще всё утаить и...
– Нет, – отмахиваюсь от него безразлично. – Я с ним справлюсь.
– Откуда такая уверенность?
– Я такое же чудовище, как мой отец, – с усмешкой отвечаю я. – И втаптываю в грязь всех, кто идет против меня, – потом бросаю на мать короткий взгляд и нехотя добавляю: – Хорошо, что судьба избавила тебя от нас.
***
Избегаю своей квартиры, как чумы, и привычно заруливаю в азиатский ресторан "Турандот". Хочу тупо напиться в закрытой вип-секции, чтобы подстраховать себя от лютой пьяной дичи, которую многие люди творят в таком состоянии. Вроде того же Князева. Я, конечно, не из таких, но мало ли. Лучше не рисковать. Потому что настроение у меня сейчас еще гаже, чем было до разговора с матерью.
Вижу, как из-за угла ресторана, ведущего на задний дворик с мусорными баками, выглядывает несколько теней в каких-то драных тулупах и таращатся на меня. А потом вдруг начинают махать руками и хлопать.
– Салют, Марат Евгеньич! – доносится их неровная разноголосица. – Мужик, мы за твоего батю голосовать будем! – и кто-то отдельно сипит: – Если номер своего паспорта вспомню...
Охранник в будке нервно дергается, косясь на мою машину, и резво чешет в их сторону. Тени в тулупах мгновенно переваливаются через невысокую декоративную ограду и исчезают. Не понял. Что за хуйня?
– Прошу прощения, Марат Евгеньевич, – бормочет вернувшийся охранник в ответ на мой тяжелый взгляд. – Эта компания иногда вас тут поджидает после той одноразовой акции... говорят, поблагодарить хотели лично, но я велел им вас не беспокоить. Еще раз извините...
Одноразовая акция? А, ну ясно. Та маленькая женская месть от Мани, в результате которой бомжи знатно попировали тут однажды за мой счет.
– Забыли, – говорю облегченно вздохнувшему охраннику и выхожу из машины.
Мой взгляд сразу же падает на еще одну сгорбленно-потрепанную фигуру, выглянувшую из-за угла ресторана. Вокруг него витает сигаретный дым. А этот-то чего остался?
– Марат... э-э... Евгеньевич? – неуверенно квакает бомж, роняя в лужу дымящийся окурок.
– Иди уже отсюда, алкашня! – прикрикивает на него охранник с досадой. – А то ментам тебя сдам за приставания к окружающим.
– Молодой человек, что за выражения, какая алкашня? – рявкает тот. – Я тут Марата Евгеньевича ждал, мы с ним прекрасно знакомы!
При этих словах я изучаю его более пристальным взглядом. И чувствую, как мои брови непроизвольно ползут вверх. Драная одежда, изможденно-опухший вид с глубокими синяками под глазами – такие детали действительно придают этому мужику сходство с пьянчужкой без определенного места жительства. Но если отбросить мишуру, то он – копия человека, которого я видел один раз на нашей с Маней свадьбе... Ее отец. Тот, кто дважды бросил на произвол судьбы женщин, которые должны были заботиться о его дочери. Сначала спившуюся родную мать Мани, а затем – ее мачеху, когда та стала инвалидом. А что стало с третьей его женой, можно только предположить, учитывая жалкий вид этого курилки. Вряд ли там вышло что-то хорошее.
Глава 31. Кривое зеркало мужской полигамности
Плохиш
Заметив, что его признали, и приободрившись, он делает шаг вперед.
– Марат Евгеньевич, – торжественно протягивает мне руку с желтушными от слишком частого курения пальцами, – безмерно рад встрече! Я тут проездом, так сказать... хотел навестить своего зятя, пообщаться... м-м... как там Манечка поживает, кстати?
Игнорируя его руку, я исподлобья разглядываю мужика. Как его звали-то... Дмитрий Вадимович, кажется. Его имя осталось у меня в памяти только благодаря тому, что на свадьбе он постоянно шнырял по разным укромным уголкам – от раздевалки с вещами гостей до зоны с подарками – и постоянно беспокоил охрану, которая заподозрила в нем любителя полазить по чужим сумкам в поисках наживы. Об этом начальник охраны, естественно, докладывал мне несколько раз – в каждом случае, когда за Дмитрием Вадимовичем увязывался его обеспокоенный подчиненный, отвечавший за сохранность вещей. Позже я дал задание Николаю прощупать, чем тот занимается, но отчет так и не посмотрел. Потому что Манин папаша в нашу жизнь не лез – видимо, сильно струхнув после
слишком пристального внимания охраны в течение всей свадьбы.
– Маня сейчас на работе, – коротко отвечаю ему, даже не думая посвящать его в подробности. Этот персонаж в жизни моей жены – определенно лишний.
– Да? – переспрашивает Дмитрий Вадимович, смущенно пряча непожатую руку в карман. – Эх, а я ее вспоминал... в школе она такая серьезная была, а как вас встретила – прям не узнать. Она даже желание, помню, на Новый Год однажды насчет вас загадала...
