Текст книги "Любовь против измены (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)
– Показать дорогу?
Я машинально оглядываюсь на Асю, собираясь отказаться от довольно проблематичного набора ее медвежьих услуг, делаю шаг наружу и немедленно впечатываюсь щекой в чью-то широкую сильную грудь.
– Ой! – испуганно поднимаю глаза выше.
Красивые серо-голубые глаза окатывают меня сначала знакомым холодом, а затем их взгляд пугающе надолго застывает на моем чистом лице. От смятения ноги словно к полу приклеиваются. Я оцепенело таращусь на Плохишева и только спустя пару секунд соображаю, что он вышел из мужского туалета по соседству. Тоже толстовку свою от грязи оттирал, судя по здоровенному влажному пятну на ней.
– Марат, ты идешь? – окликает его кто-то из впередитопающих дружков.
Тот не отвечает. Серо-голубой взгляд скользит по моему лицу наконец дальше, вниз, и останавливается на всё еще заметно грязной сумке. Я решила с ней сейчас не заморачиваться, а закинуть позже дома в стиральную машинку. Так что вид у нее почти такой же плачевный, как на улице. Разве что самая толстая грязь убрана бумажными салфетками. Но Марат Плохишев смотрит на нее с таким брезгливым презрением, что оно ощущается ушатом помоев на мою голову. Я даже не сразу осознаю свои действия, но рука сама по себе дергается, чтобы спрятать пресловутую сумку за спину. И как назло, дрогнувшие пальцы не удерживают ремень. Ш-шплюх! С тихим шелестом по непромокаемой ткани моей куртки сумка плюхается на пол. Я судорожно опускаюсь на корточки, чтобы подобрать ее... но не успеваю. Прямо перед моим носом возникает черная кроссовка с навороченной мощной подошвой – почти идеально белой, несмотря на сегодняшнюю непогоду. Я едва пальцы успеваю отдернуть, а затем с очень нехорошим предчувствием испуганно вскидываю глаза наверх. Плохишев по-прежнему пристально смотрит на меня. Но теперь его взгляд кажется глумливым, высокомерно-издевательским.
– Убери ногу, – говорю ему, стараясь сделать голос тверже, но со стыдом понимаю, что ничего не получается. Он дрожит и похож из-за этого на робкое овечье блеяние. – Мне надо в приемную идти...
На губах парня расплывается кривая усмешка.
– Надо, так иди.
– Дай сумку забрать!
– Забирай, – издевательская улыбочка становится шире, но свою навороченную кроссовку с моей сумки он так и не убирает. Я начинаю злиться, но смелости для настоящего конфликта мне всё равно не хватает. И всё, что я могу, это беспомощно констатировать очевидный факт:
– Твоя нога мешает!
– Да неужели, – безразлично насмехается он.
– Да!
Я изо всех сил дергаю сумку за ремень. Всё без толку! Марат переносит вес на мешающую ногу, и сдвинуть его, сидя на корточках, мне не по силам. Не драться же с ним? Господи, как же он бесит!
– Ну, раз тебе так нужна эта сумка, попроси как следует, – тянет низкий насмешливый голос.
У меня вдруг аж пелена красная перед глазами вспыхивает. Он намеренно унижает меня на глазах своих дружков и притихшей Аси! За то, что я случайно испачкала его драгоценную толстовку! А самое страшное, что никто, абсолютно никто даже и не думает заступиться за меня. Потому что я чужая. Потому что я деревенщина. Чувствую, как от обиды и злости у меня начинают подрагивать губы. Тревожный признак потери самоконтроля, грозящий мне новой катастрофой в виде прорвавшихся слез, распухших глаз и сопливого носа... Но именно это и придает мне сил, чтобы сделать быстрый выбор между двойным унижением – просьбы сквозь слезы, – и гордым безрассудством. Я вскакиваю на ноги, стиснув зубы.
– Нужна, но не настолько. Оставь ее себе! – бросаю ему в лицо и стремительно ухожу прочь, не оглядываясь.
Удивительное дело, но желание расплакаться при этом с каждым шагом всё меньше и меньше. Как будто бегство от агрессивного «звездного мальчика» неожиданно обернулось победой и что-то для меня изменило. Увы, мне было в тот момент абсолютно непонятно, что именно я выиграла. Свое персональное чудовище... Потому что что именно тогда-то Плохиш мной по-настоящему и заинтересовался.
Глава 6. Прошлое. Под его надзором
Маня
Впервые я по-настоящему четко поняла, что нахожусь под его пристальным наблюдением, только через год, когда уже перешла на второй курс бюджетного экономфака. А Плохишев, соответственно, уже вышел на финишную прямую последнего курса своего пафосного факультета бизнес-управления и менеджмента. До этого момента были звоночки, но я старалась не особо задумываться над ними. Потому что нутром чуяла, как это опасно для моего сердца – придавать излишнее значение взглядам и жестам эгоистичного и самовлюбленного красавчика и баловня судьбы, вроде Плохиша. Первым звоночком было то, что в день нашей первой встречи сумки я вовсе не лишилась. Мне ее вернула Ася, которая догнала меня и ошарашенно сказала:
– Слушай‚ я не знаю, кто ты и что сделала с Плохишевым, но он велел мне вернуть тебе это и передать, чтобы ты почаще... э-э... мылась и не пачкала других людей. А пока что у тебя в универе испытательный срок под кличкой... м-м...
– Дай угадаю. Грязнуля?
– Ну да...
– И что в этом мерзком замечании необычного для него?
– После этих слов он рассмеялся! И ушел. Это очень нетипично для него.
– Я не понимаю. Мне показалось, что насмешничать над людьми как раз-таки его уровень!
– Ну, как бы тебе объяснить... обычно он смеется только в своей мажорской компашке. Среди тех, кто ему вроде как ровня. А бедноту без полезных связей вроде нас он либо игнорит, либо стебет совсем иначе. Жестко так. Первый раз вижу, чтобы кто-то из нас заставил его рассмеяться так... ну не знаю... по-человечески, что ли. Ты его реально насмешила, Мань!
То, что она права, я поняла уже скоро, и это был второй звоночек. Потому что всё поведение Плохишева в течение года свидетельствовало об этом. Да, он позволял своей свите избалованных мажоров-старшекурсников и ревнивых фанаток обзывать меня весь первый год Грязнулей, но держал их в узде. Это было заметно. Потому что в случае с другими несчастными возмездие обрушивалось на них за куда меньшие косяки. И было оно далеко не таким безобидным, как моя дурацкая кличка. Тем более, что очень скоро и она перестала меня преследовать. В отличие от холодного насмешливого взгляда серо-голубых глаз...
Третий и самый явный звоночек своего нахождения под колпаком у «звёздного мальчика» я получила как раз на втором курсе. Главные бабники универа, не считая Плохиша, почему-то игнорировали меня все без исключения. Хотя большинство из них было чудовищно неразборчивым и подкатывало ко всем подряд ради очередной галочки в списке своих пошлых побед. Зато такие же малообщительные серьезные ботаники, как я сама, поначалу приглашали меня в кино. Но когда я начала рьяно ходить на свои первые свидания с ними, то вторых приглашений никогда не было. Они не просто сливались на следующий день, а начинали шарахаться от меня, как черти от ладана! Словами не передать, как мне это было обидно. И к концу второго курса я уже начала даже думать, что со мной что-то не так... пока после весенней сессии ко мне неожиданно не подошел сам Плохишев. Впервые настолько близко за всё время нашего знакомства.
– Не надоело тратить свое время на неудачников? – щурится он.
Я как раз сижу на подоконнике в коридоре и грущу, глядя на внутренний двор универа, залитый солнечным светом. Очередная попытка поговорить с однокурсником, который мне нравился серьезным подходом к учебе и тоже начал избегать меня после очень славного похода в кино, провалилась. И это удручает до слёз.
Я бросаю на Плохишева настороженный взгляд.
– О чём ты?
– О твоих бестолковых однокурсниках, которые при слове «секс» потеют и краснеют, как дурачки, – усмехается он. – Такие тебе не нужны. Напрасная трата времени. Так что побереги себя для того, кто сумеет оценить тебя по достоинству...
Смутная догадка начинает проклевываться в моей голове медленно, но верно. Как черепашка из яйца. И я неверяще распахиваю глаза шире. Неужели ко всем моим неудачным свиданиям причастен он – Плохиш?.. Зачем ему это? Вокруг него крутится столько шикарных, уверенных в себе девушек, что ему достаточно только пальцем поманить! Да я и сама только на днях случайно видела, как он обжимался после учебы в своей крутой тачке сразу с двумя раскованными красотками. Одна делала ему массаж шеи, а другая сидела верхом на его коленях и ёрзала со вполне очевидной целью. Так зачем ему понадобилось отваживать от меня нормальных парней, способных на серьезные и здоровые отношения?!
– Да не пугайся ты так, – небрежно говорит Плохишев. – Это всего лишь добрый совет. Из лучших побуждений. Я неплохо разбираюсь в людях, несмотря на амплуа избалованного депутатского сынка... и знаю, что ты считаешь, будто каждый человек нуждается в понимающем друге, с которым можно иногда... поговорить по душам. Честно и откровенно. Слышал, как ты говорила это своей подружке как-то случайно в прошлом году. И думаю, что ты права. Это большая редкость на самом-то деле...
Я взираю на него с легкой оторопью, окончательно потеряв нить логики в происходящем.
– Так ты... просто нуждаешься в друге? – неуверенно спрашиваю я.
– Ну не подкатываю же к тебе, – Плохишев легонько треплет меня по голове, словно неразумного щенка-тугодума. – Ты мне нравишься, да. Но скорее как сестренка. Потому что больше похожа на живое наивное солнышко, чем на обычную девчонку, – он криво усмехается и задумчиво добавляет: – Или на белого котенка, которого в детстве мне подарила однажды... М-м... неважно.
Даже не представляю, как реагировать на подобное заявление. Итак, Плохишев почти два года наблюдал за мной на расстоянии, чтобы сейчас вдруг вот так запросто подойти и заговорить о важном значении настоящей дружбы в жизни людей. И о том, что я его привлекаю то ли в качестве младшей сестренки, то ли котёнка. Ну не могу поверить, что он заинтересован в настоящей дружбе со мной!.. Бредово же звучит. Кто я, и кто он? Как же это... странно. И всё-таки факт остается фактом. Плохишев не только никуда не уходит, он прямо-таки глаз не сводит с моего лица. И насмешливо спрашивает:
– Ну так как, солнце? Протянешь руку дружбы такому мерзкому гаду и конченому бабнику, как я? Или сразу пошлешь в пешее эротическое?..
В тот день он впервые назвал меня так. И это прозвище в его устах стало моим вторым именем.
Глава 7. Прошлое. Отцовское кредо
Плохиш
Бах! Дверь захлопывается, и отцовский охранник щёлкает замком, выставив наконец его последнюю любовницу вместе со стильным ярко-красным чемоданчиком на колёсах. Её возмущенный голос, костерящий папашу на чём свет стоит, сразу становится тише. Ну наконец-то. Я криво усмехаюсь, не отрывая взгляда от рамки со старой фотографией, которую держу в руках. На экране ноутбука мелькают кадры очередной экшн-боевки, и я делаю звук потише. Всегда включаю что-то в этом роде, когда каждые три-четыре месяца отец по обыкновению избавляется от очередной своей пассии. Громкое кино отлично заглушает шум разборок внизу. Не то, чтобы меня сильно интересовали боевики... но уже лучше слушать взрывы и перестрелки, чем женские вопли. Не перестаю удивляться отцовской страсти к истеричным стервам. Что он в них находит?
Нет, ясное дело, из большинства женщин стервозные сучки для кратковременных отношений – самые охуенные. Но на хрена постоянно выбирать недалеких истеричек? В мире полным-полно более адекватных и умных стерв... Скрип на лестнице оповещает о том, что кто-то неспешно поднимается наверх.
– Дима! – окликает одного из охранников недовольный голос отца. – Сгоняй завтра к этой дуре с отступным чеком, когда она остынет. Это её утешит.
Тяжёлые размеренные шаги останавливаются возле моей двери, а затем он без стука входит ко мне в комнату. Я никак не реагирую на вторжение. В первую очередь потому, что такое поведение – именно то, что отца бесит во мне больше всего. И я это отлично понимаю.
– Выруби эту дрянь, Марат! – приказывает он, глянув на ноутбук. – На сегодня достаточно уже шума, не находишь?
– Могу надеть наушники, – равнодушно предлагаю я со вполне прозрачным намеком, чтобы родитель не доставал с очередными нотациями и выметался прочь.
Вместо ответа отец молча подходит к моему столу и с бесцеремонной силой захлопывает крышку ноутбука. Один из самых варварских вариантов с перспективой угробить хороший девайс. Вот урод.
– Я терплю тебя тут на выходных не для того, чтобы ты засорял свой мозг тупыми боевиками! – цедит он сквозь зубы.
– Понятно, – насмешливо киваю я. – Ты настаиваешь, чтобы я проводил каждые выходные в твоём доме для того, чтобы слушать бурные разборки с бабами. Настоящий кайф с пользой для мозга, ага.
– Не паясничай! Всё, чего я добиваюсь – это держать руку на пульсе и знать, что происходит в голове моего единственного сына и наследника. Вот и вся суть совместных выходных... А теперь прекрати ухмыляться, умник, и расскажи мне, как проходит стажировка в бизнес-центре. Есть от тебя хоть какой-то толк после пяти лет учёбы или как?
Под суровым взглядом отца я закидываю руки за голову и демонстративно вытягиваюсь на стуле в ленивой позе законченного разгильдяя.
– Ни малейшего, – сообщаю с широкой улыбкой. – За последний месяц удалось заключить всего лишь три сделки по пятьдесят лямов и одну на полмиллиарда. Твои... то есть, конечно же, мои... работодатели рыдают и рвут на себе волосы, что дали шанс такому зелёному профану в бизнесе. Завтра они скинут тебе полный отчет, заляпанный их слезами...
Несмотря на мои кривляния, отец позволяет себе довольную усмешку и даже не морщится, как обычно, на саркастичные шуточки.
– Хм, слезами восторга, видимо? Ну, Марат, порадовал своего старика! Молодчина. Продолжай в том же духе, и к тридцати годам я дам тебе допуск в большую политику. У тебя определённо есть талант к переговорам...
– Политика меня не интересует. Предпочитаю оставаться в тени. Ну или хотя бы серым кардиналом.
– Посмотрим, как еще себя проявишь, и вернемся к этому разговору позже, – хмыкает отец. – А пока мне требуется бокал коньяка, чтобы отпраздновать избавление от склочной суки. В дела мои полезла со своим мнением, представляешь? Такие вещи пресекать надо сразу же, сын, попомни мои слова. Если баба начала доставлять больше проблем, чем удовольствия, то это первый признак того, что пора ее менять. Закон жизни...
Он направляется к выходу, а я невольно стискиваю в руках фоторамку крепче. Острый металлический уголок болезненно впивается в ладонь.
– Может, проще не заводить с ними никаких отношений? – спрашиваю его в спину. – Профессионалки за деньги работают честнее.
– Это не совсем то, что нужно нормальному мужику, и ты это отлично знаешь, – оглядывается отец и безразлично пожимает плечами. – Бабы нам нужны и важны. Но только для двух вещей. Либо для продолжения рода, либо для удовольствия и сексуального здоровья. Помнишь наш разговор на твое восемнадцатилетие, сын?
– Помню, – я с усилием разжимаю пальцы на фоторамке и кладу ее на колени фоткой вниз, чтобы отец ее не заметил. – Ты сказал, что женщины в своих повадках похожи на животных. Довольно дискриминационное и опрометчивое заявление со стороны такого опытного политика, как ты.
– Ну, могу же я себе позволить быть честным хотя бы со своим сыном?
Зацепившись за излюбленную тему, отец раздвигает тонкие губы в неприятной усмешке. И я ловлю себя на мысли, что внешнего сходства между нами кот наплакал. Неудивительно, что когда мне исполнилось семь лет, его подозрительность насчет нашего родства приобрела нездоровые формы и вынудила его сделать тест на ДНК. Но, к счастью, результат оказался максимально положительным. Иначе я сейчас оказался бы не блестящим финансистом с большими перспективами, а нищим отщепенцем из детдома.
– Бабы в повседневной жизни необходимы и важны, – продолжает вещать отец, оседлав своего любимого конька. – Для развлечений ты можешь выбрать любую... только не забывай их почаще менять. От долгого взаимодействия они наглеют, дуреют и садятся на шею. Ты сам всё это наблюдал не раз, Марат. Учись на моих ошибках и не повторяй их!
– А мама тоже была ошибкой? – вдруг вырывается у меня прежде, чем я успеваю стиснуть зубы.
Суровая папашина физиономия с двумя «умными» залысинами на выпуклом лбу темнеет. Он терпеть не может, когда я поднимаю любую тему, связанную с ней.
– Твоя мать... была поначалу идеальной женщиной. Но она поддалась своей животной природе и нашла себе любовника на стороне. А ты знаешь, что для меня, как политика, это неприемлемо. И могло бы вызвать множество вопросов... как в отношении моего отцовства, так и в вопросах общественной морали... – гримаса недовольства становится глубже. – К чему ее вспоминать? Она бросила тебя ради своего любовника и недостойна такого сына...
Я слушаю его вполуха, как обычно, и попутно размышляю о парадоксе привыкания. Мне уже давно всё равно. И смысл слов даже кажется нормальным, само собой разумеющимся. А ведь когда-то в детстве все папашины речи, подобные этой, вызывали у меня гнев и возмущение. Из-за матери, к которой, как ни крути, я был очень сильно привязан. И несмотря на ее предательство, я оберегал ее последний подарок, как самое ценное сокровище. До тех пор, пока он не сдох у меня на руках... Увы, питомцы тоже смертны. Жаль, что она подарила мне не игрушку, а живую мурчалку с ограниченным сроком существования.
Перед глазами на мгновение вспыхивает воспоминание о белом котенке, спокойно сидящем на подоконнике в потоке солнечном света. Оно тут же трансформируется в угловатую фигурку с копной растрепанных, очень светлых волос, и я прячу непроизвольную улыбку. Не девушка, а живое солнышко... Может, поэтому она так сильно напоминает мою кошку?
–...Так что выкинь ее из головы! – бубнит отцовский голос. – И эту ее фотку тоже! Думаешь, я слепой и ничего не вижу? Она уже давно живет своей жизнью и не разу не вспоминала о тебе, даже не спрашивала! Просто вычеркнула из жизни, как хлам, и уехала. И единственный урок, который я извлек из этой истории – это то, что свою жену надо присматривать заранее, еще подростком. Привязывать ее к себе любыми способами, пока ты не станешь для нее всем – другом, братом, сватом, любовником и учителем!
– Это единственная гарантия того, что она будет жить так, как ты считаешь нужным, угу, – скучным голосом подхватываю я с ним в унисон и бросаю фоторамку в верхний ящик стола. – Тебя там коньяк не заждался, пап?
Глава 8. Прошлое. Выходи за меня
Год назад. Маня
– Выходи за меня.
– Что? – я непонимающе моргаю, уставившись на Плохишева круглыми глазами.
Мы сидим на ступеньках универа. Между нами лежит стопка моих мятых-перемятых конспектов, которые я помню практически наизусть всю последнюю неделю выпускных экзаменов. И теперь, когда у меня есть диплом, больше они мне не понадобятся... Такое волнующее чувство свободы вперемешку с мыслями о том, как построить свое будущее! И тем страннее услышать от Плохишева, который явился в универ, чтобы узнать, как я справилась с последним экзаменом, такие странные слова.
– Я сказал, выходи за меня, – лениво повторяет он, безо всякой брезгливости опираясь локтем о верхнюю ступеньку. – В смысле – замуж.
– Это ты так шутишь? – изумлённо спрашиваю я. – Мы же просто друзья... ты сам говорил, что...
– Да помню я, что говорил. Но обстоятельства изменились. У отца через несколько месяцев начнется предвыборная компания. И он попросил поскорее определиться с выбором. У меня есть несколько кандидатур на примете, но я был бы рад видеть своей женой именно тебя, солнце. С тобой мне хорошо.
Я смотрю на него, пораженная немыслимой степенью обыденности, с которой Плохишев говорит о такой серьезной теме, как брак. Создается впечатление, что речь идет о выборе удобной обуви, а не о создании семьи! Я резко поднимаюсь и сгребаю конспекты в сумку.
– Нет, Марат, я не верю, что ты это всерьез. Не надо так со мной шутить.
– А я и не шучу.
Он тоже поднимается и следует за мной по пятам, пока я спускаюсь по ступенькам. Невольно ускоряю шаг чтобы побыстрее добраться до автобусной остановки. И втайне молюсь, чтобы Плохишев от меня отстал. Слишком странные у него разговоры... и слишком опасные для моего душевного спокойствия. Ведь я никогда не говорила ему о том, что к нему испытываю. Безнадежное, неконтролируемое чувство, которое никогда не найдет взаимность в сердце такого разгильдяя, как мой эксцентричный приятель.
– Подумай хорошенько, – не отстаёт он. – Не отказывайся сразу. И куда же ты так спешишь? Экзамены уже давно закончились.
– Мне надо домой, – вдыхаю я. – Мачеха заболела, и кто-то должен за ней присмотреть. Она еле передвигается в последнее время.
– У неё есть дочки. Вот пусть они за ней смотрят.
– Анфиса уехала трудоустраиваться в столицу, – пожимаю я плечами. – А Маргоша приходит домой очень поздно, только чтобы переночевать. И кажется, она собирается переехать к своему парню.
– А отец?
– Он не будет за ней ухаживать, – я с сожалением прикусываю губу и под пытливым взглядом Плохишева крайне неохотно объясняю: – У него появилась другая женщина. Из-за этого они и с мачехой поругались... И она получила инсульт. А отец домой теперь почти не заглядывает.
– И ты теперь считаешь, что обязана стать ей личной бесплатной сиделкой, – утвердительно говорит Плохишев.
Я снова пожимаю плечами.
– Не то чтобы считаю... просто особого выбора не вижу. Всё-таки последние годы я росла под ее опекой... Не бросать же человека в таком положении, если никто больше не хочет за ним смотреть?
– Ну слава Богу, – закатывает глаза Плохишев. – А то я уж было испугался, что у тебя запустился синдром саморазрушения.
– О чем это ты?
– О людях, которые с чего-то решили, будто за любое проявление заботы от кого-то к себе в детстве они обязаны лично своими руками принести себя в жертву этому «кому-то». Как будто родились по уши в долгах, живут со вшитой в мозг программой кредитования и не понимают, что ответственность за проявление заботы лежит только на ее проявителе. Это была его потребность – так поступать.
– А как же «сделай добро, и оно к тебе вернется»?
– Всё верно. Добро вернется, но только не по рыночному принципу «продай заботу – верни долг». Забота о ком-то вообще не работает так. Она включается либо на уровне инстинкта, либо через личное желание. Всё остальное ловушка разума. Она высосет из тебя силы, как вампир, и оставит только пустую безжизненную оболочку. Не попадись на крючок жалости, Маня. Из этой ловушки очень сложно выбраться живой и здоровой.
Мы останавливаемся на краю тротуара, и я вижу, как вдали появляется мой автобус.
– Все равно сейчас об этом бессмысленно говорить, – я безрадостно хмыкаю. – как я уже и сказала, вариантов у меня нет. И бросить человека рядом в беде я не могу.
– Варианты есть, – уверенно возражает Плохишев и насмешливо добавляет: – Если ты, конечно, включишь рациональность. И не будешь зацикливаться на глупых условностях общества. Я не претендую на истину, но в одной вещи убежден однозначно. Бесплатной личной сиделкой другому человеку можно становиться только в том случае, если ты сама этого хочешь. По-настоящему. Это занятие должно наполнять тебя хотя бы морально... причем наполнять больше, чем истощать. Иначе это превратится в обычное психологическое самоубийство. Нельзя жить придатком к чужой жизни из чувства долга, как бы окружающие не убеждали тебя в обратном. Поверь мне, я видел примеры у родни отца. Ничего хорошего из этого не вышло – только очередная сломанная жизнь того, кто влип в роль должника.
Я смотрю на Плохишева удивлённо и заинтересованно. Впервые он обсуждает со мной такие серьезные темы открыто и прямолинейно.
– Ну хорошо... пожалуй, ты прав, – киваю медленно. – Но что тогда ты предлагаешь?
– Можно нанять для твоей мачехи сиделку. А ты примешь это с благодарностью и не станешь артачиться из-за того, что я оплачу ее услуги.
– Я-то, может, артачиться и не буду, но мачеха может и не согласиться. Она считает, что в доме не должно быть чужих людей.
– Если она больна, то выбор у нее ограниченный, а у тебя своя жизнь. Донеси до нее эту мысль. Единственное, что ты можешь для неё сделать, не жертвуя своим будущим – это предоставить ей самой отобрать кандидатуру сиделки, которая ей понравится.
Некоторое время я молча взираю на него снизу вверх. Даже не верится, что он предлагает свою помощь ради меня.
– Почему ты это делаешь, Марат? – спрашиваю его тихо.
Он легонько щелкает меня по носу, как маленькую девочку, и небрежно отвечает:
– Я хочу, чтобы ты могла свободно распоряжаться своей жизнью, а не топталась на месте с гирей на ноге. И ты мне ничего не должна, в смысле денег.
– Как это? – удивляюсь я. – Но так нельзя...
– Ещё как можно, – Плохишев вдруг усмехается. – Сегодня я настоящий изрекатель, мать их, истин. И у меня как раз созрела еще одна, – он с шутливым пафосом поднимает указательный палец наверх, призывая меня к вниманию. – Никогда не мешай людям помогать тебе, если они действительно хотят этого. Уж поверь, свою компенсацию они за это в любом случае получат. Поэтому что у любого действия всегда есть мотив. Запомни это... солнце.
Глава 9. Прошлое. Отдайся мне
Плохиш
В итоге она всё-таки согласилась. Именно на это я и рассчитывал, когда напористо предлагал ей всяческую помощь в решении ее проблем. Ни один адекватный человек в мире не способен устоять перед растущей лояльностью к тому, кто реально облегчает ему жизнь. И я был чертовски доволен этой схемой.
Маня... Она нужна мне. Просто нужна и всё. Я до сих пор старался не задумываться и даже не пытался объяснить себе эту жадную потребность – видеть ее как можно чаще. Не хотел рассматривать собственную слабость повнимательнее даже гипотетически. Потому что всегда, с нашей первой встречи чувствовал ее опасную непредсказуемую власть над моим настроением. Взять хотя бы неконтролируемую глупую ревность к любому парню в радиусе трех метров от нее. Это тупое бессмысленное чувство так раздражало меня еще с её первого курса, что в конце концов я просто принял решение не подпускать к девушке вообще никого. Пока сам не решу, что мне делать с ней и с тем растущим желанием, которое я к ней испытываю. Просто трахнуть и забыть – не вариант. При мысли об этом в игру эмоций всегда включалась третья сила – щемящая хрень где-то в глубине грудной клетки. Еще более ебучее и раздражающее чувство, чем ревность. И я знаю, как оно называется.
Слабость Номер Один, которой я не дам взять вверх. Не позволю. Потому что стоит только разок поддаться и размякнуть, как в твое слабое место прилетит удар... Причем именно от того, кому доверяешь. И если не быть всегда настороже, то этот удар тебя сломает на раз-два за одну секунду. А склеивать себя по кускам потом придется долгие годы. Так что на хрен такие слабости. Надо просто всё держать под контролем и жить так, как считаешь нужным. А ту, которая стала источником твоей слабости – обезвредить полным неведением о ее власти над тобой. Тогда ею тоже можно управлять так, чтобы она не портила жизнь.
Иногда наивное непонимание Мани о смысле происходящего меня забавляло. Но по большей части – давало поверхностное спокойствие, под которым время от времени шевелился глубинный дремучий страх снова стать жалким и слабым. Как в детстве. И снова затихал, успокоенный присутствием моего личного солнца. Всегда теплого и неприхотливого. Меня такая расстановка приоритетов вполне устраивала. Главное – что я всё контролирую, и моя Маня рядом. А что касается нашей интимной жизни...
– Ты ведь помнишь, что я согласилась только временно побыть твоей женой? – с беспокойством уточнила Маня перед самой свадьбой. – Пока с выборами всё не утрясется. И чтобы между нами было всё... ну... без этого... в смысле, фиктивно.
Наивная. До сих пор не поняла, что самое постоянное в жизни всегда начинается с временного.
– Помню, – усмехнулся я тогда и лукаво уточнил: – Ты уверена, что хочешь жить без секса? Когда-нибудь же надо начинать. Почему бы не со мной?
– Потому что мы просто друзья, – напряженно пояснила она.
– По-твоему, друзья не могут хотеть друг друга?
Она смутилась.
– Не в этом дело. Просто... я хочу это делать только по любви, а не ради удовольствия.
Я помедлил, вглядываясь в ее ясные светлые глаза.
Она покраснела еще сильней... но взгляд не отвела. Более того – в нем светилась пугливая надежда, с которой очень часто и другие женщины тайком поглядывали на меня. Довольно яркий сигнал. Обычно я либо игнорирую его, либо использую против них же. Влюбленность... Это слабость. Очень удобная штука, которая превращает женщин в беспомощных марионеток в руках мужчины с трезвым разумом. И Маня была единственной, против кого я ее не использовал. До этого момента. С шансом сделать связь между нами чуть сильней и прочней‚ но не показывая ей свое слабое место. Один шаг вперед, глаза в глаза. Немного коварного психологического давления многозначительной улыбкой. И уверенный риторический вопрос, что называется, ва-банк:
– А разве ты меня и так не любишь?
Её ресницы дрогнули, а в лице появилось выражение смущенной растерянности. Я попал в самую точку. К моему тайному восторгу и восхищению, увиливать Маня не стала. Признала свое поражение медленным кивком и с искусственным спокойствием сказала:
– Да, я тебя люблю, Марат. Таким, какой ты есть. Но спать с тобой из-за этого мы не будем.
– Почему?
Она тяжело вздохнула и вдруг заявила:
– Потому что в отношении женщин ты – как злое циничное чудовище. И в первую очередь нуждаешься в любви и понимании, а не в сексе.
– В сексе я очень даже нуждаюсь, – не согласился я, а затем, подумав, добавил задумчиво: – Но в любви и понимании вообще-то тоже, ладно. Если только от тебя персонально, солнышко. Знаешь... иногда солнечная погода в доме творит чудеса. Ты моя жена, и ты любишь такое чудовище, как я. Кто знает, может, сумеешь превратить меня в человека? – я сгреб ее в охапку и, нежно боднув лбом ее нахмуренные брови, шутливо прорычал: – Отдайся мне! Всего один сеанс хорошего секса и...
– Ага, щас! – она проворно вывернулась из моих рук и отошла в сторону. Но ее улыбка грела и давала шанс на то, что я не так уж далек от исполнения своих желаний.
– Ну как знаешь, – вздохнул с нарочитой печалью. – Тогда придется чудовищу справляться со своими чудовищными наклонностями самостоятельно.
Вполне прозрачный намек на других женщин она поняла правильно, и промолчала. Делала вид, что всё нормально, только грустнела каждый раз, когда я возвращался домой с чужим запахом женских духов на своей одежде. В итоге при такой «дружеской» семейной жизни крепости ее обороны перед всеми моими провокациями хватило всего на полгода. Однажды вечером она встретила меня более печальной, чем обычно, и после ужина завела осторожный и очень многообещающий разговор.
