Текст книги "Босс для Белоснежки (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)
Глава 18. Его голос
– Надеюсь, вы быстро освоитесь в корпорации, Елизавета, – говорит Батянин, так и не дождавшись от меня ответа.
Его бархатный глубокий голос прокатывается по моей спине приятной вибрацией, и я вдруг ощущаю, что у меня колени подрагивают. Опять же и стул подо мной какой-то неудобный. И странно хочется, чтобы генеральный заговорил снова. Чтобы этот бас прошёлся у меня под кожей ещё раз.
Я хочу… сама не знаю чего. Но уж точно не покраснеть от внезапного телесного дискомфорта.
– Спасибо. Это очень… внимательно с вашей стороны, Андрей Борисович, – бормочу я, стараясь держать интонации ровными. И ни в коем случае не выдать внутреннего жара, который странно разливается под кожей с того момента, как он озвучил моё имя своим великолепным густым тембром.
Слова звучат почти правильно.
В меру благодарно, но без панибратства, спокойно, но с оттенком признательности. Так, словно на самом деле я вовсе не ощущаю, как вибрация его голоса – басистого, плотного, медленного, – только что прошла по моему телу, зацепила в груди и осела где-то внизу живота. И звук не просто прозвучал, а остался внутри, заполнив собой пустоты, о существовании которых я даже не догадывалась.
– В первый месяц может показаться, что структура сложная, – зачем-то продолжает Батянин негромко. – Но вам помогут. Обращайтесь к Тамаре Николаевне по всем вопросам документооборота. И держитесь подальше от тех, кто слишком навязчив в помощи и общении. В будущем, когда уже освоитесь, такие не помогают, а паразитируют.
Я киваю и чувствую каждую вибрацию его тембра уже где-то в межрёберном пространстве.
Ну что же это такое со мной творится, а?.. Кажется, что генеральный директор разговаривает со мной не словами, а прикосновениями, которые проходят сквозь ткань пиджака и касаются плеч, шеи, позвоночника. И самое нелепое что он ведь даже не подозревает о своем влиянии. Не пытается воздействовать на меня и всё в этом духе. Я чувствую. Он просто… такой от природы. И его голос – как вес тела на моей груди, тёплый и по-мужски обволакивающий.
С ним можно засыпать. Или, наоборот, просыпаться…
Чёрт. Кажется, у меня сейчас будет легкая офисная влюблённость в комплекте с приступом острого неловкого уважения за его внимательность ко мне.
– Удачного вам дня, Елизавета, – говорит он наконец и кивком дает понять, что прием окончен.
На последнем слове его голос будто на долю секунды замедляется. Становится как-то плотнее, что ли, и глубже… будто именно в этом месте он захотел поставить паузу, чтобы запомнилось. И мне кажется, что он не имя моё проговаривает, а пробует его на вкус. Разворачивает на языке каждый его слог…
А-а-а, спасите меня кто-нибудь от этого голоса!..
– И вам… Андрей Борисович! – выдыхаю я, слегка кивая, и поднимаюсь.
К выходу стараюсь идти неторопливо и спускаюсь вниз по лестнице сдержанным шагом, делая вид, что всё, абсолютно всё в пределах нормы.
Вот только в реальности – ничего подобного и ни разу не в норме. Потому что я чувствую на спине его взгляд… нет, не как прожектор или рентген, а как лёгкий тёплый ветер. Он почти неосязаемый, но от него дрожит что-то внутри, неуловимое, какое-то девичье, почти забытое.
Захожу в лифт, как во сне.
Мысли в голове похожи на мыльные пузыри. Круглые, переливающиеся и лопающиеся до того, как успеешь к ним прикоснуться. Автоматически нажимаю нужную кнопку. Лифт закрывается… и только затем я обнаруживаю рядом невесть как успевшего заскочить Акулова.
– Ну что, как встреча? – спрашивает он, не поворачивая головы, как бы между прочим. Как будто мы обсуждаем кофе в переговорной.
– Хорошо, – отвечаю нейтрально.
– Он что-то… уточнял? Какие-то указания были? – голос у начальника отдела продаж кажется рассеянным и скользящим, но я слышу в нем интерес. И он его не прячет всерьез, просто маскирует под офисную болтовню.
– Да нет, обычные рекомендации. Тамаре Николаевне можно вопросы задавать, и с навязчивыми коллегами поаккуратнее, – отвечаю с лёгким красноречивым оттенком, который транслирует недвусмысленное: больше не скажу ни слова.
Акулов как-то неоднозначно хмыкает.
– Андрей Борисович у нас не часто советы раздает. Занятно… – и умолкает.
А я не отвечаю, потому что именно в этот момент у меня внутри что-то щелкает. Будто там включили свет, озаряя то, что всё время лежало на виду, в темноте.
Его голос…
ГОЛОС.
Он медленно поднимается из памяти, как тёплая волна. Не яркий, не отчётливый – сначала просто оттенок, вибрация, воспоминание тела, а не разума. И я чувствую, как вместе с этим воспоминанием в груди нарастает что-то тёплое и щемящее. Как будто я снова стою там, в сумерках, вдали от света фонарей.
Потому что этот голос… этот голос я слышала когда-то. В другом месте и в другой жизни.
Только там он был чуть тише, чуть более уставший – в парке, поздним вечером, посреди сумрака и чужих бед. Тогда я записала побои в травмпункте, а он ждал новостей о своей матери. Он стоял в темноте и говорил со мной, как это делают случайные незнакомцы, которых свела на минутку судьба. А я слушала и запоминала, не зная, что именно запоминаю.
И всё это время он говорил этим голосом.
Низким. Глубоким. Обволакивающим. Как будто не словами, а теплом. Как будто он не собеседник, а укрытие. Тогда он был просто силуэтом в темноте. Но голос… этот голос невозможно забыть полностью.
Сердце трепещет, как обезумевший мотылек в груди. Ладони влажнеют, а колени кажутся ватными. В одно мгновение всё во мне встало на места, как мозаика, вдруг сложившаяся в картинку… и сокрушительно четкий мужской образ целиком: не просто привлекательный генеральный директор, а человек с начинкой. Благородный, сильный, волнующий, харизматичный.
Не эффектная обёртка, а тот, кто однажды стал для меня тихим маяком… врезался в память как эталон, каким вообще может быть настоящий мужчина.
Я медленно выдыхаю. И всё.
Да, это был он.
Он…
И не сказал мне ни слова о прошлом. Кажется, и правда не узнал меня. Я уверена. Он просто… пожалел, ведь он эмпатичный человек по отношению к матерям в трудном жизненном положении, это я помню. Случайно услышал от Акулова про мои обстоятельства и… решил поддержать. По-своему. По-мужски.
Наверное, я тогда для него так и осталась просто силуэтом в ночи. Случайной тенью с побитым сердцем.
Конечно, он меня не узнал. Ну, с чего бы? Тогда я была в гипсе, с осунувшимся и серым от недосыпа лицом и тусклыми глазами с синяками, как у панды. Да еще и в сумерках. И вообще – это не та картинка, которую хочется помнить. Он просто сделал своё доброе дело и пошёл дальше. А теперь вот пустил в свою корпорацию и даже не догадывается, что уже когда-то держал мою жизнь на кончиках пальцев.
Я даже знаю, почему он так себя ведёт.
Он из тех, кто, увидев женщину на краю, может одним словом вытащить её обратно. Не потому, что влюбился, а потому что внутри есть какой-то свой код чести. А ещё потому, что у него парализованная мать, которую он любит и о которой говорил с особой болью. И после такого уже не проходишь мимо тех, кто в одиночку тянет тяжёлую ношу.
Так что да, это у него жалость. Но правильная. Та, что не унижает, а выпрямляет спину. И пусть это слово некрасивое – я не обижусь. Потому что именно эта жалость однажды не дала мне утонуть.
Я прижимаюсь затылком к холодной стенке лифта, не зная, смеяться мне или плакать. В груди разливается что-то тёплое… благодарность и грусть одновременно… и трепетное, стыдливое волнение, которое не может объяснить ни один здравомыслящий человек.
Только женщина. Только я сейчас.
Потому что этот голос мне понравился тогда. А теперь нравится ещё больше. Только сказать ему об этом, увы, нельзя. Между нами пропасть служебной субординации.
Когда я возвращаюсь на первый этаж, Юля сидит на месте, привычно склонившись над бумажками, а вот Маргоша… Маргоша стоит у стены, держа в руке планшет. И выглядит так, будто держит гранату без чеки. На лице у неё – смесь из обиды, злости, бессилия и… растерянности.
Я прохожу мимо и молча сажусь на своё место.
– О-о-о! – Юля встречает меня, как репортёр звезду на красной дорожке. – Смотрите, это к нам вернулась наша Лиза из пентхауса. Мне только что Арина Радимовна из бухгалтерии шепнула, от нас ничего не утаишь!.. Итак… – она демонстративно оглядывает меня, – целая, живая, без следов пыток, и, кажется, пахнет дорогим кофе и начальственным вниманием… м-м… Марго, понюхай – не каждый день такое учуешь.
Маргоша отрывает взгляд от планшета так резко, будто ее током дернуло. Глаза так и прожигают.
– И долго ты там… задерживалась? – произносит она так, что мне прямо-таки чудятся саркастические кавычки в воздухе над ее головой.
– Минут пятнадцать, – спокойно отвечаю я. – Андрей Борисович пожелал удачного дня.
У Марго чуть дёргается бровь.
– Он пожелал… – медленно повторяет она, – …удачного… дня… тебе?
– Да, – улыбаюсь, глядя прямо на неё. – Сказал, чтобы держалась подальше от навязчивых коллег. Я подумала… это очень мудрая рекомендация. Прямо на первое время.
Юля хрюкает в кулак. Охранник у турникетов кашляет так громко, словно подавился бейджем. Маргоша раздраженно раздувает ноздри.
– Ну, раз уж тебе так повезло, – ледяным голосом произносит она, – займись, пожалуйста, этим списком пропусков. В нём сорок пять позиций, и тридцать из них – срочно. Вдруг твоя… удача поможет и тут?
– С радостью, – говорю самым солнечным тоном и принимаю у неё планшет. – Люблю срочность. В этом есть азарт.
– Со своим азартом топай на десятый, – бурчит Марго. – А на первом у нас дисциплина.
– Не, на десятом – румянец и доброе утро от генерального, – хихикает Юля, поглядывая на меня. – Кстати, Марго, тебе не кажется, что наша Лиза вернулась с лёгким… как бы это… загаром высших этажей? Щёки розовеют, глаза блестят. Как после солярия для карьеры.
Я невольно смущаюсь, чувствуя, что щеки и впрямь горят.
– Я просто слишком много ходила, – оправдываюсь неловко. – Вот и жарковато стало.
– Да-да, лучший фитнес – служебная лестница, – подмигивает Юля, ничуть не купившаяся на отмазку.
Маргоша театрально закатывает глаза.
– Юля, у нас офис, а не стендап для твоих шуточек. Лиза, за работу, пожалуйста! И без ошибок, – она-таки не может удержаться от завистливого замечания, – насколько позволит тебе раздутое самомнение в такой удачненький день, конечно.
– Насколько позволит дисциплина, – поправляю я.
– И здравый смысл, – кивает Юля. – Особенно когда хочется устроить служебную дораму, но охрана не любит сериалов.
Кто-то позади демонстративно откашливается. Мы втроем одновременно оборачиваемся: к нам подходит Тамара Николаевна. Она окидывает нас строгим взглядом и говорит:
– Доброе утро. Лиза, вы уже в теме по “Эмеритеку”?.. Прекрасно. Юля, помогите с печатью пропусков, Маргарита, у вас сверка по спискам. И, девочки… – она чуть мягче прищуривается, – на первом этаже у нас не дорамы. На первом – порядок.
– Как скажете, Тамара Николаевна! – отвечаем мы почти хором.
Я опускаюсь на свой стул. Экран мигает. Внутри… какая-то лёгкость и слабый трепет. Потому что где-то глубоко, в самом укромном месте души, хранится тёплая память о голосе, который однажды вытащил меня из темноты, а сегодня просто сказал: “Доброе утро”. Не больше.
И этого осознания мне сейчас, как ни странно, вполне достаточно, чтобы сосредоточиться на работе. Грея внутри свой тихий маленький секрет.
Глава 19. Курьер с миксером
Утро в нашем доме начинается шумно, как всегда.
Я сижу за кухонным столом, размешиваю остывающий кофе и пытаюсь обдумать список дел на сегодня. За перегородкой шуршит, пищит и чешется маленькая жизнь в картонной коробке. И вскоре в прихожей появляется виновник шумов – серый облезлый комочек с огромными ушами и глазами-блюдцами. Капитан Хвост. Наш подопечный с помойки. Несколько дней назад дрожал и шипел, а сейчас, отогретый пледом и молоком, уже патрулирует дом.
– Мам, смотри, он за шнурками охотится! – Павлик, босиком, тянет верёвочку по полу, а котёнок, вскинув хвост, прыгает, как тигрёнок, только очень маленький и худой.
Лохматый после сна Женька, топая за ним следом, усмехается. Вроде взрослый, уже пятнадцать, а в глазах всё ещё живёт тот же огонёк, который вытягивает меня из любых ям.
– Пусть лапы и хвост разрабатывает, – рассудительно говорит он. – На помойке не разгуляешься.
Котёнок вдруг замирает и переводит взгляд на дверь во двор. Там, за мутным стеклом, маячит белое массивное пятно. Я уже вздыхаю: ага.
– Гриша, не начинай, – бормочу заранее.
Наш главный семейный сторож, гусь белый, как сахар на пироге, с оранжевым клювом и характером полковника, входит в дом, переступая широкими перепончатыми лапами. Котёнок моментально превращается обратно в комочек и залезает на Павлика.
– Гриша, ну ты вредина, – укоряет гуся мой младшенький. – Мы тебя любим, кормим, а ты… пугаешь малявку! Каркарыч и тот приветливее! Где он, кстати..?
– Крылья разминает, – поясняю я.
У нашего ворона действительно есть такая привычка по утрам. Иногда он ведет себя, как сорока, и притаскивает потом в клюве что-то блестящее: фольгу, пуговицу или, как в прошлый раз, ключик от неизвестного замка. Пополняет свою личную коллекцию сокровищ на чердаке.
– Да что Каркарыч… вон даже таракан таких проблем не создавал, – добавляет Женька веско, как прокурор. – Вот у кого характер был золото!
Я прячу улыбку за кружкой и бормочу иронически:
– Угу, золотой таракан…
– Мам, а крысу почему сюда не взяла? – вдруг вспоминает Женька, косо глядя на меня. – Ну ту, что в коммуналке к нам бегала.[*]
– Да! – оживляется Павлик, подскочив на стуле. – Она хлеб прямо из руки брала! Такая умная была!
Я закатываю глаза и откидываюсь на спинку стула.
– Вот ещё! Одно дело котёнок и ворон, а совсем другое – подвальная крыса со всеми её… ммм… сомнительными привычками. Там в коммуналке она сама по себе бегала и все ее сто лет знали, еще до нашего переезда. А здесь другое дело. Вы бы хотели, чтобы соседи на нас косились? А я потом всех вас водила гуртом в прививочный кабинет?
Павлик вздыхает, но уже не спорит. Только крепче прижимает котёнка к себе, словно доказывая, что вот его-то он точно никому не отдаст. Женька хмыкает, подражая взрослым:
– Ну да, крыса – это перебор, всё правильно, мам… Но всё равно прикольно было.
Я невольно улыбаюсь.
В его тоне есть что-то такое трогательное, когда он примеряет на себя роль мужчины в доме. В памяти всплывает, что та крыса действительно была довольно умна. И казалась мне эдаким подпольным философом с хвостом, когда неспешно жевала хлеб у своей норки за шкафом и поглядывала на меня глазами-бусинками.
– Жалко, что тараканы мало живут, – вздыхает Павлик.
– Зато какие у Таркан Иваныча похороны были! Генерал бы позавидовал, – “утешает” его Женька. – Помнишь? За пятиэтажкой, в кустах. Цветы, речь, почётный караул из нас двоих… История тараканов нас не забудет.
– История тараканов, – подтверждаю я со смехом. – Гриша, ты слышал? Бери пример с покладистого товарища.
Гусь смотрит на нас свысока, поджимает крыло, шипит “ш-ш-ш” и, развернувшись, гордо уходит в палисадник инспектировать владения. Как некоторые мужчины: показал характер – и свалил в туман.
Что ж… это, по крайней мере, честно.
Вскоре к нам в дом забегает раскрасневшаяся с утренней осенней прохлады Машка, моя сестренка. С порога стаскивает сапоги, шмыгает носом.
– Ну и кавардак у вас с утра, – ворчит она, споткнувшись о машинку, которую дети бросили в прихожей. – Так… я только позавтракаю с вами и побегу Павлика в садик отведу, а потом сразу на рынок. Зелень твоя разлетается на ура, теплица себя полностью оправдала.
Мы садимся за стол. Женька с надеждой спрашивает, успеет ли тетя Маша вечером заняться с ним математикой. Павлик увлечённо уплетает кашу, каждые пару секунд заглядывая под стол: проверяет, не сбежал ли котёнок…
А я, помешивая ложкой чай, вдруг снова возвращаюсь мыслями к Батянину.
Он снился мне сегодня под утро. В виде тихого загадочного воспоминания, повторяющего нашу встречу в его кабинете.
И надо же… ведь совсем недавно он был для меня почти мифической фигурой из другой вселенной. Недосягаемый генеральный директор, чужой и властный, с которым у нас никогда не должно было быть ни одной общей точки…
А теперь его имя будто тихим эхом стучит где-то внутри, вмешиваясь даже в эти утренние хлопоты с детьми. Я отмахиваюсь мысленно – ну не место ему здесь, в моей тесной старенькой кухне, среди кружек, детей и котёнка, в конце-то концов!..
Но это странное тихое чувство всё равно остаётся в моем сердце. Как будто он незримо присутствует рядом и наблюдает.
– Лиз, ты там спишь, что ли? – Машка привычно догребает с Павликовой тарелки оставшуюся ложку каши, которую он не съел, чтобы “не пропадало”. – Мне тут детей твоих собирать, а ты сидишь в мечтах как героиня сериала. Давай шевелись, жизнь сама себя не проживёт!
Я вздрагиваю и возвращаюсь в реальность с виноватой улыбкой.
Потом всё резко стихает. Женька уходит в школу, Павлик с Машей отправляются в садик и на рынок, а я в доме остаюсь одна.
Дом наполняется маленьким тёплым чудом долгожданной тишины. Котёнок забирается дрыхнуть после плотного завтрака обратно в коробку, а я мою посуду и собираю в стопку детские вещи, мысленно прикидывая список дел на вторую половину дня…
И именно в этот момент кто-то стучит в калитку снаружи и зовет:
– Эй! Есть кто дома? Вам посылка с заказом пришла!
Тонкий унылый голос кажется мне неуловимо знакомым. Он безумно напоминает мне… девушку, да, ту девушку, что пару лет назад снимала у меня в коммуналке койко-место некоторое время. А потом вдруг исчезла без объяснений. Как же её звали… Яна вроде…
Я накидываю плащ поверх халата и спешу выйти.
За дождевой пеленой стоит худой низкорослый человек в тёмном дождевике. Гриша, почуяв чужого, шипит на пол-улицы. Курьер вздрагивает, но стоит смирно. Хороший, не бросает коробку и не орёт “уберите птицу”.
– Гриша, а ну-ка цыц! – строго одергиваю его на ходу и открываю ворота. – Ух я тебе щас! Не пугай мне тут людей…
Смотрю на этого курьера и теряюсь в догадках, почудилось мне что-то знакомое или нет. Так сходу не понять, кто он – парень или девушка. Просто безликий курьер в одежде-унисекс, каких в нашем городе сотни. В руках держит коробку, обмотанную скотчем, на уголке проступает надпись “миксер”.
– Простите… – говорю осторожно. – Кажется, я приняла вас за другого человека. Услышала голос и…
Курьер молчит, стараясь избежать моего взгляда. И меня вдруг прямо-таки торкает узнаванием от его манеры держать голову.
Я делаю шаг ближе к калитке, и курьер моментально пятится.
Ну ещё бы. Если это она… если это Яна, то ей сейчас меньше всего нужно, чтобы я лезла в её жизнь со своими грязными сапогами. Но я всё равно таращусь на нее в пристальным вниманием. И вот ведь напасть: глаза вдруг сами узнают знакомо-упрямые очертания подбородка, которые я помню по коммуналке.
Сама себе не веря, выхожу из калитки, прикидывая, как бы случайно заглянуть под его капюшон. Но он (или она?) почти на автомате выставляет посылку между нами, словно щит. Я рассеянно бросаю взгляд на этикетку.
– А… миксер. Спасибо. Мне где-нибудь надо расписаться?..
Он кивает и лезет в рюкзак за накладной.
И тут я совсем уж бесстыдно подныриваю под капюшон. Ну простите. Я должна убедиться. И убеждаюсь. Это знакомое лицо с большими темными глазами, как у оленёнка Бэмби, ни с кем не перепутаешь.
– Яна! Я так и знала, что это ты!.. [**]
[*] Дети вспоминают период жизни, соответствующий истории Лизы в год расставания с мужем, сразу после развода; по времени соответствует истории «Босс для Несмеяны» (главы 8–9).
[**] Этот эпизод от лица Яны можно вспомнить в истории «Несмеяна для босса» (главы 2–3).
Глава 20. Беглянка
Я ещё чувствую на ладонях мокрый холод от дождя и гладкую поверхность скотча на коробке, когда мне отвечает не моя девочка из коммуналки, не та, что сидела по ночам на кухне и молчала, глядя в окно, а ее измененно-низкий, странно чужой голос. Угрюмый и настороженный, как фальшивая нота в песне.
– Тише! – шикает она. – Никакой Яны больше нет, забудь о ней. Пожалуйста!
Она определенно чего-то боится. И кажется, я даже знаю, чего именно. Я приглушаю голос: уличный воздух расплющивает звуки, и всё равно кажется, что нас слышит весь проулок.
– Почему? – губы у меня сухие, слова выходят шёпотом сами собой. – Это из-за того здоровенного мрачного мужика, который к нам однажды в гости приходил? Твоего начальника?
…Это было спустя, наверное, неделю после того, как Яна исчезла – тихо, как кошка с подоконника.
В то время после развода я металась, как белка в колесе, между детьми, рынком, коммуналкой и этим полуразобранным домом. И мне всё казалось, что бегаю я по мосткам над водой. Стоит оступиться, утону без шума. И тут – стук в дверь. Не такой, как у соседей: не торопливый, не нервный. Дважды – будто перед фактом поставил, что пришёл; а третий у него вообще прозвучал как точка.
Я открыла и увидела его.
Высокий, мрачный, в темном пальто, а взгляд спокойный, как лезвие ножа в магазине: лежит себе на прилавке, никого не режет… пока не возьмут. Я до сих пор помню, как ладони тогда вспотели. Рядом с ним позвоночник сам тянулся «по струнке», сухость моментально проступала в горле, как от мороза. Когда мужчина такого гнетуще-равнодушного типа смотрит на тебя, ты волей-неволей чувствуешь себя маленькой и ничтожной.
Он не хмурился, не повышал голоса. Просто смотрел, и от этого мне было не по себе. Я тогда ещё подвинула ему стул – глупость: как будто у меня могли быть стулья, на которых такие люди сидят. Он не обращал внимания на мою суету и стоял. А потом, когда я чай ему предложила по привычке быть вежливой, он равнодушно сказал: «Не заморачивайтесь формальностями, Лиза. Где Яна?»
И вот это его «Лиза» прозвучало так, будто он знает обо мне уже всё. Досконально. Как будто держит в руках подробное досье с моей фамилией, моими ежедневными маршрутами и пометкой, сколько денег у меня в кошельке.
Короленко спрашивал чётко: с кем она общалась, куда ходила, не замечала ли я, что кто-то интересовался её делами. А потом совершенно без выражения поинтересовался, не знакома ли я с кем-то по фамилии Мрачко.
Фамилия показалась мне смешной, как прозвище из двора, я даже чуть не фыркнула. Зато ему смешно не было. Он смотрел так тяжело, что я моментально посерьезнела и старательно перебрала в голове всех случайных знакомых. Но Мрачко у нас точно не было.
В итоге я растерянно пожала плечами, а он поднялся и напомнил ещё раз: «Это не ваша забота, в любом случае. Забудьте обо всем.»
И всё.
С той встречи у меня осталась странная, тяжелая уверенность: он не просто «начальник», не просто «мужик с каменной мордой». В том, как он спрашивал, была не работа, а какая-то личная боль, которой он не позволял выйти ни на миллиметр. И от этого становилось ещё страшнее. Я закрыла за ним дверь, а потом долго сидела на табурете, гадая, что произошло с Яной, и вздыхала.
Прямо как сама Яна сейчас.
Она вздыхает коротко, как человек, который слишком вымотался морально от всего и теперь экономит дыхание даже на словах.
– Не только…
По другой стороне улицы кто-то медленно тащит пакеты из магазина. Пакеты шуршат, и шорох этот остро бьёт по нервам. Я замечаю, как Яна опускает голову ещё ниже, пряча лицо под капюшоном, и понимаю: сейчас главное – не дать нам обеим превратиться в два столба под осенним ливнем. Надо сказать что-то громкое и обыденное, что прикроет нас обеих. Просто на всякий случай, если это так важно для Яны.
Я хватаю ее за рукав дождевика и почти силой втягиваю внутрь, за калитку. Затем немедленно повышаю голос до буднично-ворчливого:
– Так… не буду расписываться в получении, пока свой миксер не проверю лично! А то знаю я, как вы иногда впариваете доверчивым клиентам бракованный товар! Глаз да глаз за вами нужен…
– Лучше бы мне не заходить… – бурчит Яна, но переставляет ноги через порог покорно, как человек, который давно привык терпеть и холод, и жар, лишь бы не вмешивались.
Гриша, наш полковник в перьях, стоит в проходе глыбой белого характера, шипит «ш-ш-ш», но на меня косится понимающе: сама хозяйка тащит добычу домой – значит, пропускаем.
Я изнутри закрываю калитку, и дождь вместе с липкой уличной тягучестью остаётся там, где ему место – за деревянной доской с облупившейся краской.
– Детей сейчас дома нет, никто тебя не увидит, – говорю ей уверенно. – Садись, чаю хоть выпьем горячего, с малиновым вареньем. А то, если работаешь в такую погоду на улице, то и простудиться недолго.
– Ничего, как-нибудь переживу.
Вот ведь упертая. Стойкий оловянный солдатик, блин. А ведь ей реально надо отогреться, а то, того и гляди, простуду подхватит.
– Садись, говорю! У тебя же губы совсем побледнели…
И только когда она послушно опускается на наш старый скрипучий стул у стола, я позволяю себе расслабиться.
Тихо радуюсь, что кухня у меня хоть и маленькая, но в такой промозглый день особенно тёплая. На подоконнике в жестяной банке стреляет листиками базилик, на плите посвистывает чайник. А котёнок, наш Капитан Хвост, осторожно высовывает нос из коробки – шмыг-шмыг, принюхивается к чужому запаху. Затем, решив, что пришелец не страшнее гуся, чихает и снова укладывается клубком.
Я ставлю чашку чая перед Яной, затем машинально пододвигаю сахар и ложку. С грустью замечаю, какой тонкой кажется ее шея, да и лицо заметно осунувшееся. Мокрые от дождя ресницы слиплись, а глазищи такие насторожённые, прямо как у оленёнка, готового в любую секунду сорваться с места.
– Он тебя искал, – говорю ей прямо, решив не тянуть с тем, что жгло язык. – Мужик этот с каменной мордой. Чуть душу из меня не вытряс. Отстал только после того, как узнал, что я о твоей пропаже заявление собралась в полицию писать. Но он сказал, что это не моя забота и мне не следует лезть не в свое дело. Знаешь… нехорошим тоном таким сказал. Вот я и поостереглась. Толком ведь ничего и не знаю о тебе. А потом всё переживала… гадала, во что ты ввязалась…
Девушка мешает сахар, разглядывая расходящиеся круги в чашке.
– Не надо гадать, – вздыхает она. – Чем меньше знаешь, тем спокойнее живешь. И безопаснее. Лучше расскажи, как сама жила всё это время.
– Нормально жила. Тихо, мирно. Комнату в коммуналке мне продать пришлось, чтобы вот этот родительский дом отремонтировать. Плюс оплатить учебу старшенького и курсы офис-менеджера для себя. Чтобы на нормальную работу наконец устроиться.
По правде говоря, я и не думала сначала продавать комнату. Всё тянула и тянула с решением, прикидывала, что может ещё обойдётся.
Но тогда так вышло, что какой-то чудак сам вышел на меня через соседей, загоревшись идеей поселиться именно в этом доме. Он с ходу, не торгуясь, предложил такую сумму, что у меня челюсть отвисла. Это была ровно та цифра, которая позволяла мне заткнуть дыру в бюджете, оплатить долги и позаботиться о детях. Хотя бы на время.
Разубеждать странного покупателя я, конечно, не стала. Согласилась мгновенно. И ещё долго удивляясь редкой удаче.
– Ну и как, получилось? – любопытствует Яна.
– Получилось! – я позволяю себе добавить в голос крошечную гордость. – Меня долго отовсюду футболили без опыта. Но, к счастью, у моей преподавательницы с курсов нашлась хорошая знакомая в кадровом отделе корпорации Сэвэн. Вот она меня и порекомендовала взять с двухмесячным испытательным сроком.
– Поздравляю.
Она произносит это коротко, но я замечаю, как забилась у нее жилка на виске при упоминании, что я теперь работаю в приличном месте. Наверное, ей болезненно сейчас слушать о том, как у кого-то благополучно складывается жизнь, в то время как у нее самой…
Я смотрю на ее потрепанный дождевик и хмурюсь.
Надо будет переговорить с той знакомой из кадров. Вдруг там и для Яны местечко потеплее найдется? Всё-таки не дело молоденькой девчонке бегать по улицам, таская всякую кухонную утварь по адресам, словно грузчик…
Какое-то время мы пьём чай молча, думая каждый о своем. В кухне слышно, как на чердаке деловито шаркает вернувшийся Каркарыч. Небось перекладывает свои «сокровища».
– Как к тебе обращаться теперь? – спрашиваю я наконец.
Она поднимает взгляд, и в нём проскальзывает настороженность, как у человека, которого много раз дёргали за больное место.
– А оно тебе надо вообще? Общаться с такой мутной личностью, как я?
Я украдкой вздыхаю, сдерживая привычный возглас: «Ой, да перестань».
– Надо, – уверенно киваю ей. – Уж поверь, я за свои годы дурных людей достаточно повидала и научилась ценить действительно хороших.
– Это я-то хорошая?
Уж не знаю, почему, но меня всегда умиляют люди, которые так настороженно воспринимают добрые слова в свой адрес. Сразу чувствуется – не долюбили их в детстве, не приучили к тому, что быть хорошим для кого-то просто так – это нормально.
Я безудержно улыбаюсь, глядя на нее.
– Хорошая, хорошая, – подтверждаю уверенно. – Я это еще с того раза поняла, когда ты к моему домашнему таракану по-человечески отнеслась, хотя он тебя шокировал. Качества людей вообще легко прочитать через их отношение к животным… а тут целый таракан, который к симпатии вообще не располагает. Так что мой тест-драйв ты, считай, прошла уже давно и играючи… Ну так как мне тебя теперь называть? – напоминаю и на всякий случай шутливо угрожаю: – Иначе я от тебя так просто не отстану. Буду заказывать товары и требовать одного и того же курьера! Пока у тебя совесть не проснется… потому что кое-кому так и разориться с нынешними ценами недолго.
Ее губы чуть вздрагивают, словно она хочет удержать лицо непроницаемым, но не вышло. И сразу отворачивается к окну, не показывая глаз.
– Это прозвучит странно, – отвечает наконец неохотно, – но теперь я даже не девушка. Мое имя – Ян.
И правда, странно.
Мужское имя «Ян» звучит крепко, как топор, и рядом с ним её тонкий девичий голос даже в нарочито пониженном варианте всё равно звенит, как ложка о стакан. Маска вроде есть, но держится на честном слове.
– Рада познакомиться, Ян, – я невольно фыркаю. – Только знаешь что… если хочешь маскироваться и дальше, то лучше помалкивай. Твой голос никого не обманет.
Она смеётся – коротко, будто сама от себя не ожидала. Смех сразу разгоняет холод в комнате. Сверху тут же откликается Каркарыч бодрым карканьем, как будто поддакивает: «Так-то лучше!»
Я ставлю перед Яной тарелку с домашними ватрушками. Она благодарно кивает и задерживает взгляд на стуле у стены: там висит синий шарф Павлика, связанный Машкой из остатков разноцветных клубков. На концах болтаются смешные кисточки.
Яна смотрит на них некоторое время и вздыхает.
– Я быстро уйду, – тихо говорит она. – Не хочу, чтобы кто-то видел.
