Текст книги "Босс для Белоснежки (СИ)"
Автор книги: Алёна Амурская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
Глава 30. Новый знакомый
Следующее утро в новом статусе я решаю начать с правильного шага – не бежать сломя голову в офис, а дать себе целых пятнадцать минут на кофе в маленьком городском кафе у остановки. Но ирония в том, что именно в такие моменты судьба любит подсунуть мне всяческие маленькие неожиданности.
Я поднимаюсь по ступенькам в кафе с привычной увесистой сумкой. Там у меня, как обычно, всё вперемешку: раскраски Павлика, какие-то бумаги с работы и упаковка печенья «на потом». Пока нашариваю ручку, на входе появляется солидный импозантный мужчина.
Высокий, хорошо одетый, с высокими “умными” залысинами коротко стриженой головы и тонкой полуулыбкой, которая будто рассчитана на то, чтобы понравиться всем и сразу. Держится уверенно, движется плавно, в глазах холодный сосредоточенный блеск. Сразу видно, деловой человек.
Он придерживает для меня дверь, и я машинально киваю:
– Спасибо.
– Всегда пожалуйста, – отвечает он приятным низким голосом, слегка замедлив ударение. Из-за этого его интонации сразу приобретают вкрадчивый доверительный оттенок, как у какого-нибудь сладкоречивого бабника.
Невольно улыбаюсь этой мысли, пока заказываю латте. Вообще-то в нашем городе это редкость – встретить в кафе мужчину, который держит незнакомым женщинам дверь. Обычно все норовят первыми пролезть локтями. Но всё же я не придаю этому значения.
Вскоре бариста отдаёт мой латте. Я киваю незнакомцу и усаживаюсь за свободный столик, решив, что на этом наше утреннее пересечение закончилось. Но он, словно не заметив моей попытки улизнуть, берет свою чашку и идет за мной.
– Можно? – его вопрос звучит мягко, почти музыкально. – С утра так не хватает компании. А у вас такой приятный голос, что грех сидеть в одиночестве.
– Конечно, – отвечаю я, не видя повода отказывать.
Он садится напротив и, словно это само собой разумеющееся, галантно предлагает:
– Позвольте, я угощу.
– Спасибо, но не стоит, – я слегка улыбаюсь. – У меня есть корпоративная скидка. Единственная привилегия, которой я люблю пользоваться.
– Вы ведь работаете в «Сэвэн»? – спрашивает он так буднично, будто уже всё про меня знает. И тут же, жестом фокусника продемонстрировав в пальцах ламинированную прямоугольную карточку, поясняет успокаивающе: – У вас визитка корпорации из сумки выпала.
Я чуть не давлюсь глотком.
– Эм… да. А что?
– У меня сегодня как раз созвон с вашим менеджером по инвестициям, – он склоняет свою бритую голову набок, с любопытством глядя на меня, и зачем-то представляется, протягивая мне руку: – Я Герман.
Просто так, без отчества, без должности, будто мы уже знакомы. Но это как-то негласно подразумевает, что вроде бы и я должна представиться, как того требуют правила хорошего тона.
– Елизавета, – неохотно сообщаю я и отвечаю легким рукопожатием. – Очень приятно.
Ладонь у Германа кажется холодной, как у робота. Я убираю руку и бросаю на него сочувственный взгляд. Наверное, у него с давлением проблемы. У бизнесменов это обычное дело, всё-таки столько стресса.
Он внимательно смотрит на меня и продолжает откровенничать:
– Думаю, стоит ли вкладываться в один из проектов. «Сэвэн» – корпорация интересная, но… у меня пока нет окончательного решения…
Тон у него такой сомневающийся, что я сразу представляю, как многие мои коллеги на моём месте тут же начали бы рассыпаться в заверениях. Вот, мол, какая у нас стабильная компания, какие честные акционеры, какой замечательный генеральный директор…
Возможно, именно этого он и ждёт, стремясь немного поднять свою самооценку, как многие мужчины, вдруг заговорившие с незнакомой женщиной посреди кафе. Иначе зачем бы поднял эту тему?
Вот только со мной такое не прокатит. Я не очень честолюбива и к таким фокусам равнодушна.
– Ну, – мирно пожимаю плечами, – если вы собираетесь инвестировать, это, наверное, вам виднее. Я там всего лишь мелкий винтик. Самая неэлитная часть всей системы.
В тусклых коричнево-серых глазах Германа вспыхивает маленький огонёк.
– Вы не станете убеждать меня, что это надёжный партнёр?
– О, убеждать инвесторов – это точно не моя должность, – улыбаюсь я. – Моя миссия скромнее: печати, пропуска и спасение коллег от бумажного потопа.
Он чуть прищуривается.
– Значит, вы довольны своей работой?
– Смотря с какой стороны посмотреть, – я делаю глоточек кофе, наслаждаясь приятной молочной пенкой. – Иногда мне кажется, что я в центре мира, а иногда – что просто оператор на складе печатей. Но пока всё устраивает.
Я замечаю, что он слушает со странным напряжением, будто каждое моё слово кладёт на весы.
Наверное, переживает за свои миллионы. Или просто устроил утренний соцопрос «как там на низах». Такой мнительный – прямо сова-аудитор на посту.
Его бровь чуть поднимается.
– Забавно. Обычно в «Сэвэн» любят подчёркивать масштаб.
– У меня масштаб только в сумке… вот, видите? – я поднимаю её, демонстрируя торчащий наружу уголок детской раскраски с Павликовыми динозаврами. – Это весь мой бизнес-план на ближайший вечер.
Он вежливо усмехается, но в улыбке есть что-то испытующее, натянутое. Такое ощущение, что он хочет вытянуть из меня реакцию, вроде восторга, лести, оправданий. Но если это и так, то напрасно. Всё, что у меня есть, – это лёгкая самоирония и честность.
Но в итоге, удовлетворившись моим ответом, он решает перейти на нейтральную тему. Опирается локтями на стол и бросает взгляд на мою сумку.
– Похоже, вашему ребенку повезло, – говорит доверительно. – А моя мать в детстве даже раскрасок мне не покупала. Говорила: «Жизнь тебя сама раскрасит, и без твоих каракулей».
Я тихо хмыкаю, представив маленького Германа с обидой в глазах.
– Ну, хоть карандаши давала?
– Давала. Но всегда напоминала, что я должен стать великим и влиятельным, а то… «вот вырастешь никем», – он улыбается чуть смущённо, словно сам над собой подшучивая. – Она была женщиной больших амбиций. Знаете, это странное чувство, когда ты в глазах матери одновременно герой и никчёмный мальчишка. Тогда я злился, а сейчас… смешно вспоминать.
Он рассказывает это не с горечью, а как милый курьёз, но в словах сквозит что-то чуть горькое, старое.
Да уж, ну и мамаша ему досталась! Тоже мне, воспитательница героев. Не давала раскрасок, зато дала комплекс на всю жизнь.
– Но вы всё же выросли, – говорю я ободряюще. – Взяли и выросли не «никем», а вполне себе кем-то. С большой буквы.
Он смотрит так внимательно, будто проверяет, не подшучивают ли над ним. Но я лишь пожимаю плечами:
– Ну серьезно же. Раз вы тут со мной кофе пьёте и начинаете день не с бутылки, а с инвестиций – значит, жизнь всё-таки раскрасилась так, как хотела ваша мать.
В глазах Германа вдруг вспыхивает что-то острое, колючее… и тут же уходит вглубь, уступая место расслаблению.
А я невольно усмехаюсь: вот же недоверчивый тип – с первой попытки не поверил, пришлось дублировать вслух, чтобы дошло. Видать, привык ждать от людей худшего, бедолага.
Мы сидим так еще минут десять, болтая о мелочах – про ремонт дороги у офиса, про вкус кофе в этой кофейне. Я в основном слушаю и киваю.
Когда моя чашка пустеет на две трети, я смотрю на часы и поднимаюсь:
– Спасибо за компанию. Утро получилось лучше, чем я ожидала.
– Вам спасибо, – хмыкает Герман.
Киваю на прощание и поворачиваюсь боком, закидывая свою пузатую сумку на плечо… и тут же задеваю свою же чашку, стоящую на краю столика.
Всё происходит за секунду: чашка опрокидывается с тихим звяканьем, и остатки кофе выплескиваются узкой струйкой на колени Германа. К моему ужасу – прямо на ширинку его идеально сидящих светло-серых брюк, оставив там тёмное пятно.
– Господи! – вырывается у меня, и я поспешно хватаю салфетки с соседнего столика. – Простите, пожалуйста!
Я тянусь к нему, но в последний момент понимаю, куда собиралась лезть, и резко останавливаюсь. От стыда щёки вспыхивают до багровой густоты.
Герман сначала застывает, как будто не понимает, что случилось, а потом медленно откидывается на спинку стула.
– Ничего страшного, – говорит он, наблюдая за моей суетой с удивительным равнодушием для такого мнительного человека, каким он поначалу мне показался.
Замешкавшись, я бросаю несколько салфеток на стол перед ним и, не зная куда деться, сую ещё горсть ему прямо в руки – для верности.
– Вот… – бормочу неловко. – Это… вам.
Герман застывает на секунду, потом медленно берёт салфетки и начинает промокать брюки сам. А я стою рядом, ощущая себя полной идиоткой, и протягиваю ему оставшийся комок салфеток.
Он поднимает ладонь:
– Не нужно.
В его голосе нет ни злости, ни раздражения. Только какая-то диковинная сдержанность на грани абсурда. Но я всё равно продолжаю краснеть до корней волос.
– Ну супер, – выдыхаю я. – Хотела тихо кофе допить, а устроила утро с брызгами.
Я машу рукой в сторону его брюк, криво усмехаясь. И вдруг ловлю себя на мысли: вот Батянин бы только коротко бросил: “Бывает” и пошёл бы себе дальше. А этот Герман смотрит так, будто раскладывает меня на атомы или рентгеном просвечивает. И от этого делается как-то неуютно.
– До свидания, Лиза, – произносит он с тонкой, непонятной усмешкой.
Я моргаю, удивленная неожиданно фамильярным обращением, но он уже берёт портфель, благодарит баристу и направляется к выходу.
Через минуту, прибрав на столике бардак из чувства вины, я тоже выхожу из кафе. И сразу же вижу, как к тротуару подкатывает блестящее чёрное такси с водителем. Герман открывает дверцу, но прежде чем сесть, оборачивается и кивает мне – вежливо, почти задумчиво.
Я киваю в ответ и невольно улыбаюсь.
Наверное, он до сих пор немного в шоке. Впечатлительный тип. Неудивительно, что он так смотрел на меня… наверняка опять пытался решить, специально я это сделала или просто неуклюжая. Вот же чудак. Да еще и с ранимой душой ребенка, которому в детстве не давали раскрасок…
Надеюсь, он не передумает инвестировать в «Сэвэн» из-за моей утренней акробатики. Но на всякий случай лучше держать язык за зубами и не рассказывать никому, а то еще скажут, что отпугнула перспективного клиента.
Глава 31. Дежавю с беглянкой
Целый месяц у меня проходит на удивление спокойно – или, может быть, это только так кажется.
Свекровь после нашего громкого разговора на остановке вдруг притихла: никаких звонков с нотациями, никаких внезапных визитов. Бывший муж пару раз позвонил «занять до получки», но я так вежливо его послала, что сама собой горжусь – даже голос не повысила.
Офис корпорации живёт своей обычной, шумной жизнью.
Юлька каждую неделю приносит новую порцию сплетен на обед, словно у неё личный контракт с богиней интриг: то бухгалтерша поссорилась с охранником, то наш юрист случайно забыл пароль от сейфа и вызвал целый консилиум, чтобы его вскрыть. А Маргоша, как всегда, драматизирует на ровном месте – зачастую лишь из-за того, что кто-то передвинул её стул не туда или посмотрел не с тем выражением лица. К счастью сейчас, пока я заменяю секретаршу генерального директора, мы с ней практически не пересекаемся.
Я всё чаще ловлю себя на том, что прислушиваюсь к переговорам в приёмной.
В последнее время Батянин появляется в офисе гораздо реже – постоянно уезжает в командировки, а возвращается ещё более собранный и какой-то… отстранённый. Короленко почти не шутит. Когда они оба встречаются в офисе, между ними постоянно висит какое-то неясное напряжение, которое чувствуется даже сквозь закрытую дверь кабинета. Словно давний, невыясненный конфликт насчет чего-то важного для обоих.
А еще всё чаще звучит смутно знакомая фамилия Мрачко. Почти всегда – накануне совета директоров «Сэвэн».
Сначала я думала, что это какой-то очередной подрядчик или конкурент. Потом вспомнила, что именно о нем меня расспрашивал два года назад Короленко, когда исчезла Яна. И я начала догадываться, что всё куда серьёзнее. Слишком уж строгий тон у Батянина, когда он произносит эту фамилию.
Заседания совета директоров я вижу только краем глаза, но всё равно каждый раз ощущаю, будто оказалась на премьере спектакля, где все роли давно распределены.
Сначала в приёмную заходит Царевичев Артём – ресторанный магнат с внешностью голливудской суперзвезды, который даже в деловом костюме выглядит так, будто только что дегустировал устрицы. Следом появляется Бояров Василий – креативный шутник из рекламной сферы с вечно растрёпанной шевелюрой, раздающий остроты направо и налево. И только потом приезжает директор гостинично-туристического профиля «Сэвэн» – Волчарин Максим, эдакий терминатор с вежливой улыбкой на бесстрастном лице.
Что касается Артура Короленко, то этот каменнолицый тип всегда приходит последним: точный, собранный, как на разминке перед боем. Его сухие, спортивные реплики обычно ставят точку в любом споре.
Еще двух акционеров я вообще ни разу не видела вживую.
Говорят, что Матвей Морозов – по слухам, гениальный певец в прошлом, – до сих пор лечит травму головы и только изредка присылает голосовые сообщения, которые потом пересказывают на совещании. А директор модельного бизнеса Тимур Лебеда всё ещё за границей – в Сеуле, решает проблему загадочного химического ожога на своем лице.
И вот каждый раз, накануне таких встреч, я слышу, как фамилия Мрачко то и дело проскальзывает в переговорах. Коротко, хлёстко, без пояснений.
Я сижу в приёмной тихо, почти не двигаясь, и стараюсь быть невидимкой, но всё равно улавливаю напряжение в воздухе. Бояров иногда пытается разрядить обстановку какой-нибудь шуткой, но если раньше Батянин хотя бы криво усмехался, то теперь лишь бросает на него взгляд, от которого тот сговорчиво умолкает. А Короленко вообще выглядит таким набыченным и угрюмым, словно готовится к спаррингу.
От всего этого меня постоянно преследует странное чувство, что где-то рядом зреет что-то важное, о чём мне не положено знать.
Про исчезнувшую Яну я тоже не перестаю думать, и в середине месяца наконец решаюсь спросить. Захожу в кабинет. Батянин, как всегда, за ноутбуком, просматривает какие-то документы.
– Андрей Борисович… – начинаю я осторожно, стоя у двери.
Он медленно поднимает голову. Его внимательные чёрные глаза – проницательные и глубокие, будто приглашают говорить, но я ловлю себя на том, что забыла, как сформулировать вопрос. Увы, эта напасть всегда меня преследует, когда я с ним разговариваю.
– С нашим курьером… всё в порядке? – у меня выходит тише, чем я планировала.
Он откладывает ручку, делает паузу, слишком долгую для простого ответа. Потом медленно произносит:
– Ян на больничном.
Слова короткие, но его низкий бархатный бас, как обычно, пробирает меня до мурашек, словно случайная ласка.
– А… – я сглатываю. – С ним что-то серьёзное?
Батянин чуть щурится на меня, как бы оценивая, сколько ещё подробностей я рискну спросить, и добавляет:
– Он под наблюдением. Вернётся – сами у него спросите, Лиза.
И снова берёт ручку, но взгляд остаётся на мне. Не строгий… скорее, какой-то слишком внимательный. Я чувствую, как уши предательски краснеют.
– Поняла, – бормочу, делая шаг назад, и быстро ретируюсь обратно в приемную.
Только там уже шумно выдыхаю. Боже мой, какой же это потрясающий мужчина… всего одним взглядом способен свести меня с ума! И как только продержаться до возвращения Ирины Константиновны, даже не знаю…
Прикрываю глаза на пару секунд, хлопаю себя по щекам и возвращаюсь к работе.
Через пару дней вдруг приходит короткое письмо от самой Яны: «Всё нормально. Вернусь, как только смогу».
Я облегчённо перечитываю строчки, но всё равно письмо кажется каким-то подозрительно скупым. Хотелось бы хотя бы смайлик или пару лишних слов… но, впрочем, Яна никогда не была щедрой на объяснения насчет своих дел.
Через несколько дней тревога перестаёт быть острой. Становится глухой, как дальний гул за стеной. Я успокаиваю себя, что раз она написала, значит, жива, значит, справляется.
И вот в один из таких вечеров, когда я ставлю тесто на стол и думаю, что успею долепить ещё десяток пельменей, прежде чем дети опять вломятся на кухню со своими роботами, всё резко меняется.
За окном декабрьская сырость, в доме тепло, печка потрескивает – хороший, обычный вечер. Внезапно раздается стук в дверь. Тихий, даже робкий какой-то.
– Женька, открой, – бросаю я через плечо старшему сыну.
Через минуту в прихожей слышится его голос:
– Привет. Мама на кухне.
Я выглядываю из двери и замираю: в полумраке стоит Яна – мокрая, бледная, с красными глазами, дрожит, как маленький зверёк. Сердце сразу проваливается куда-то в пятки от нехорошего предчувствия.
– Яна? – окликаю ее осторожно.
Она молчит, только смотрит на меня, будто не верит, что я настоящая.
Из кухни вопросительно подгагакивает гусь Гриша, которому я сегодня разрешила ночевать в доме. Мол, а кто это там к нам пожаловал, хозяюшка? Не нужно ли хорошенько припугнуть вторженца?
Обеспокоившись, как бы он не начал буянить из-за чужого человека, я быстро оглядываюсь на него и предостерегаю:
– Так, ты веди себя потише, понял? У нас гость! – и мягко предлагаю Яне: – Снимай пальто и садись. Чаю будешь?
Яна вешает на крючок пальто, пальцы её дрожат, как будто каждое движение даётся с усилием. Я не жду ответа, аккуратно беру её за локоть и веду на кухню. Усаживаю на табурет, под ноги подкладываю старый коврик, чтобы ее промокшие босые ноги не простыли на холодном полу.
– Только не надо ни о чем меня спрашивать, Лиз. Пожалуйста… – бормочет она куда-то в пол, низко опустив голову.
И в этот миг меня прошибает ужасная мысль.
Прямо сейчас Яна ведёт себя, как люди, пережившие что-то личное, страшное и физически болезненное. Слишком много вины в этом опущенном взгляде, слишком много застывшего напряжения в плечах. И если это то, о чём я думаю, то вопросов задавать нельзя тем более.
Я невольно прикусываю губу.
– Как скажешь, – бережно обнимаю её за плечи, чувствуя, как сжимается от жалости сердце, когда ее начинает мелко потряхивать дрожью. – Сейчас ты просто дышишь. Вот так. Медленно… Молодец.
Медленно поглаживаю ее по спине, пока она не утыкается мне в плечо, как ребенок в поисках утешения. Бедная девочка…
Интересно, ей вообще есть где ночевать?
Надо бы предложить остаться у меня. А еще срочно отвлечь и дать прийти в себя. Может, тогда она позволит ей помочь хоть чем-то более существенным. Или хотя бы оттает и выговорится.
– Спасибо… – сдавленно шепчет Яна.
– Тихо, всё хорошо, – отвечаю, старательно отодвигая все ненужные мысли в сторону. – Ты у меня. Всё хорошо. Посиди пока и подыши. А я пока делом займусь, ладно?.. Ты голодная?
Она не отвечает, но я и не жду. Включаю плиту, ставлю чайник, перекладываю тесто в миску. Делаю всё медленно, спокойно, чувствуя, как она отчаянно цепляется взглядом за каждое мое движение. Словно утопающий за соломинку.
Из соседней комнаты раздаётся восторженный визг Павлика и ворчание Женьки про гуся, незаметно сбежавшего к ним из кухни. Я невольно улыбаюсь на их детский спор и вижу, что даже уголок губ Яны слабо дёргается, словно она на секунду вернулась в реальность.
Хороший знак.
Убираю миску с тестом и тихонько тяну ее в сторону дивана с пледом и чаем. Она откидывается на спинку и отстраненно спрашивает, прикрыв глаза:
– У тебя… всё хорошо?
– Ну… как сказать, – усмехаюсь я. – Знаешь, меня зачем-то перевели временно на этаж генерального. Представляешь?
– В пентхаус?.. Это же хорошо.
– Это странно, – качаю головой. – Я же простой офис-менеджер с первого! Но, говорят, у Батянина его секретарь временно помогает с реабилитацией его матери. Они родные сестры… И теперь мне выдали супер-кресло, личную кофе-машину и доступ к лицам, которые раньше видела только на постерах. Сижу там, как пельмень на подносе с суши…
Делясь с ней новостями, я невольно увлекаюсь.
Обычно все эти вещи я обсуждаю со своей сестрёнкой Машей, но в последнее время она вся в работе и не так-то часто заглядывает. Так что теперь я отыгрываюсь на Яне, рассказываю всё подряд – и про новый этаж, и про кофемашину, и даже про робота с глазами из пуговиц.
Она слушает молча, но я вижу, как на её лице постепенно проступает жизнь: взгляд становится чуть яснее, плечи уже не такие напряжённые.
Кажется, мои домашние сплетни работают лучше успокоительного. Как и возгласы моих детей, всецело увлеченных который уже день конструированием самодельного робота-трансформера.
– Ты только посмотри на них, а? – качаю головой. – Из старых дощечек построили робота, как в кино. Будущие инженеры-изобретатели мои…
Некоторое время в комнате слышны только детские голоса из-за стенки. Яна сидит неподвижно, рассеянно слушает их, словно сквозь сон, а я вдруг замечаю её руки, до сих пор сжатые в кулаки так крепко, что побелели костяшки.
Вздохнув, я шутливо предлагаю:
– Давай, пей свой чай. Сегодня я заварила свой лучший травяной сбор… Это чашка чистой энергии!
Она послушно пригубливает. Такая тихая и покорная, что на миг напоминает мне маленького Павлика, когда у него температура: пьёт всё, что дают, лишь бы оставили в покое.
Только теперь я решаюсь осторожно коснуться её рук, чтобы разжать кулаки.
Пальцы разжимаются с трудом, но я всё равно расправляю их, согревая своими ладонями. Она моргает, глядя на мои действия, с сонным вниманием бездомного котёнка, осоловевшего от внезапного тепла и еды.
– Яна.
– М-м..?
– Я не знаю, что у тебя произошло. И не хочу лезть, пока ты сама не захочешь рассказать… но в моем доме есть одна традиция. Когда кто-то прибегает ночью, перепуганный, измученный и с большими глазами, то он автоматически получает пижаму, чай… и право спать в моей комнате, рядом с гусём. Без вопросов.
– А гусь не будет против? – её губы едва заметно вздрагивают.
– Он потерпит, – отмахиваюсь я. – Он у нас вообще дисциплинированный, когда надо. – И, подумав, добавляю на всякий случай: – А ещё приучен к лотку!
Она кивает, неловко шевельнув губами в безмолвной благодарности.
– Не переживай, – говорю я, тихо радуясь ее сговорчивости. – Оставайся у меня столько, сколько тебе нужно. А пока давай попьём чай и побудем просто нормальными людьми.
– Га-га! – поддакивает вернувшийся Гриша.
Внезапно Яна прикрывает глаза рукой и начинает тихо всхлипывать.
Я просто обнимаю её и остаюсь рядом, пока её дыхание не становится ровнее. Она засыпает прямо у меня на плече, словно ребёнок, вымотанный до предела. Но в голове так и остаётся главный вопрос…
Кто довёл эту девочку до такого и как ей теперь помочь?
Внезапно в голове всплывает фамилия, которую я слышала в приёмной уже не раз. Та самая, которую Короленко упоминал, разыскивая когда-то Яну. И мне становится очень, очень не по себе.
Уж не замешан ли этот странный Мрачко в том, что Яна сейчас сидит здесь, сжавшись в комок?
[*] Традиционно рекомендую всем интересующимся, что там стряслось у Яны, перечитать историю Несмеяны и босса Короленко.
