355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Алексей Карпов » Юрий Долгорукий » Текст книги (страница 11)
Юрий Долгорукий
  • Текст добавлен: 31 октября 2016, 03:24

Текст книги "Юрий Долгорукий"


Автор книги: Алексей Карпов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц)

Преследовать Святослава дальше князь Изяслав Мстиславич не стал, предоставив это Давидовичам. Напоследок киевский князь распорядился относительно раздела будущей добычи: «Чего еста хотела волости, то вам есмь изискал (то есть: каких хотели волостей, те вам добыл. – А.К.): ото Новгород (Северский. – А.К.) и что Святославле волости, а то вама… Что же будеть Игорева в то[и] волости, челядь ли, товар ли, то мое, а что будеть Святославле челяди и товара, то разделим на части». На том князья и договорились, и Изяслав Мстиславич ушел в Киев.

Дальнейший путь Святослава Ольговича летопись очерчивает очень подробно. Преследуемый Давидовичами, он отступил к Козельску, затем к Дедославлю (ныне село Дедилов, в Тульской области), оттуда к реке Осетр, притоку Оки, и далее в Колтеск, городок на Оке, у самых границ Суздальской земли[35]35
  В Никоновской летописи путь князя описывается совершенно по– другому: Святослав «иде к Козелску, и из Козелска иде к Дедославлю, и тамо разболеся у него князь Иванко, сын княжь Юрьев Владимерича Маномашь. Князь же Святослав Олговичь иде в Рязань, и быв во Мченске, и в Туле, и в Дубке на Дону, и в Елце, и в Пронске, и прииде в Резань на Оку, и поиде вверх по Оке, и пребыв в граде Осетре, и… иде вверх по Оке реце, и пришел ста на усть Поротвы реки в Любинце Омосове, и пребыв ту мысляше ити к Полотску (Колотску? – А. К)». Имен но здесь, «на усть Поротвы реки в Любинце Амосове», по версии летописи, и умер князь Иван Юрьевич (см. далее), причем его кончина датирована 29 марта (вместо 24 февраля). Ниже, говоря о взятии Святославом «града Голеди», автор Никоновской летописи вновь сообщает о том, что князь затем ушел в Рязань. В Москву по приглашению Юрия Святослав явился «с Резани из Тешилова» (ПСРЛ. Т. 9. с. 171—172).
  Эти сведения Никоновской летописи были подробно рассмотрены А.Н. Насоновым, который показал их полную недостоверность. Названные города принадлежали Рязани или являлись объектом притязаний со стороны рязанских князей в XV в.; ко времени описываемых событий большинство из них либо не существовали, либо не входили в состав Рязанской земли (Насонов А.Н. «Русская земля»… с. 209—211; см. также: Кузьмин А.Г. Рязанское летописание. с. 84—88).


[Закрыть]
. Именно на этом пути, на Осетре, его покинул Иван Берладник, прихвативший значительную часть его казны. Берладник бежал к Ростиславу Смоленскому, который обещал оказать Давыдовичам поддержку в их намерении окончательно разбить Святослава.

Юрий не оставил своего союзника без помощи. Он прислал в Колтеск тысячу бронников из белозерской дружины. Эта была внушительная сила, с которой Святослав мог действовать более решительно. «Перебрав дружину», он вознамерился идти на Давидовичей, обосновавшихся в Дедославле. Но именно в это время тяжело заболел бывший при нем князь Иван Юрьевич. Святослав не решился покинуть больного сына своего могущественного союзника: «не еха от него, ни дружины пусти». Он остался в Колтеске и даже отпустил от себя союзников половцев. Однако одного известия о подходе подкреплений от Юрия оказалось достаточно, чтобы Давидовичи прекратили преследование Святослава. По словам летописца, они призвали вятичских старейшин и предложили им самим поймать их общего врага: «Се есть ворог нама и вам. А ловите его [убити лестию и дружину его избите, а имение его] на пол[он] вама». Сами же возвратились от Дедославля в Черниговскую землю.

Так завершился первый этап войны. Как выяснилось очень скоро» это была лишь прелюдия к основному действию,

Иван Юрьевич так и не оправился от болезни. 24 февраля 1147 года, в день, когда Церковь вспоминает первое и второе обретение главы Иоанна Предтечи (а это, напомним, был небесный покровитель князя!), он скончался. Шел первый день Масленицы, время всеобщего разгула и веселья. На следующий день в Колтеск прибыли два других сына Юрия, Борис и Глеб. Веселье сменилось для них скорбью; князья «створиста плачь велик, и тако съпрятавше тело его, идоша с ним Суждалю к отцю с жалостью».

Теперь Святослав смог наконец покинуть Колтеск. Он перешел к устью реки Протвы и остановился в городе Лобынске (у нынешнего села Дракино в Московской области). Сюда-то и пришла к нему весть от Юрия. Суздальский князь успокаивал союзника, горюющего о смерти его сына, утешал его. Создается впечатление, что Святослав больше переживал об умершем Иване, чем сам Юрий. Наверное, это не так. Юрий поддерживал своего двоюродного брата – но тем самым поддерживал и себя. А заодно твердо обещал Святославу, что смерть Ивана не прервет дружественных отношений между ними, ничего не изменит в их договоре о совместной борьбе с Изяславом Мстиславичем. «Не тужи о сыну моем, – передает слова Юрия летописец, – аще того Бог отъял, а другии ти сын пришлю». Пока же Юрий прислал союзнику «дары многы паволокою (тканями. – А.К.), и скорою (мехами. – А.К.), и жене его, и дружину его одари по велику».

«ПРИДИ КО МНЕ, БРАТЕ, В МОСКОВ»

У Юрия имелась и другая причина для того, чтобы поддержать Святослава Ольговича в эту трудную минуту. В начале 1147 года произошло еще одно событие, сильно повлиявшее и на новгородсеверского князя, и на расстановку политических сил в Русском государстве.

5 января в Переяславле был пострижен в монахи князь-пленник Игорь Ольгович. Случилось это при следующих обстоятельствах. Заточенный в монастырский «поруб», Игорь сильно разболелся. Настолько, что уже не чаял выйти из темницы живым. Он взмолился к князю Изяславу Мстиславичу, чтобы тот позволил ему принять перед смертью монашеский постриг, к которому будто бы склонялся еще раньше. «Брате, – передает его слова летописец, – се болен есми велми, а прошю у тебе пострижения. Была бо ми мысль на пострижение еще в княженьи своем; ны[не] же у нужи сей болен есмь велми, и не чаю собе живота». Изяслав согласился: «Аще была ти мысль на пострижение, в том еси волен. Но яз тя и бес таче выпущаю (то есть и без того выпускаю. – А.К.), болести деля твоей». Насколько искренними были последние слова князя, сказать трудно. Но теперь пути к отступлению не было ни у него, ни у самого Игоря. Посланцы Изяслава Мстиславича прибыли в Переяславль и повелели разломать верх темницы. Только таким способом узника смогли вытащить наружу. Больше недели Игорь находился между жизнью и смертью, не мог ни пить, ни есть, и лишь на восьмой день «ему Бог душю вороти». Обряд пострижения совершил переяславский епископ Евфимий, после чего Игоря под охраной препроводили в Киев, в монастырь Святого Феодора{157}.[36]36
  Дату пострижения – 5 января – называет Лаврентьевская летопись, где иначе объясняются причины принятия Игорем монашеского пострига: «Игорь же слышав в порубе сыи, оже идет Иэяслав на брата его, домолися послав к Изяславу, глаголя: “Еда быстъ ся постригл”, и повеле Изяслав пострищи и…» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 314). Новгородская Первая летопись сообщает о пострижении Игоря осе нью: «А на осень вы мол и ся постричься, и пострижеся» (НПЛ. с. 27).


[Закрыть]
Здесь князь-инок принял схиму. Вместе с новым статусом он получил и новое имя – Гавриил (оно известно нам из поздних черниговских синодиков[37]37
  Любечский синодик черниговских князей упоминает «великаго князя Георгия Киевскаго во иноцех Гавриила»; в Елецком синодике, известном черниговскому митрополиту Филарету (Гумилевскому), к словам «Георгия» имелось добавление: «убиенного в Киеве». См.: Зотов Р.В. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892. с. 24, 34—35. Правда, сам Р.В. Зотов, исходя из следующего далее имени «Всеволода», полагал, что речь идет о князе Всеволоде Ольговиче (о предсмертном пострижении которого источники не сообщают).


[Закрыть]
).

Принятие монашеского пострига воспринималось в те времена в буквальном смысле как смерть для всего остального мира. Игорь терял статус князя, переставал быть претендентом на какой-либо стол (не только киевский, но и любой другой). Получив известие о случившемся (конечно же с некоторым опозданием), Святослав Ольгович должен был испытать жестокое потрясение, почувствовать острую жалость к своему брату. Несколько по-другому смотрели на это Давидовичи, для которых одним соперником в борьбе за черниговское наследство становилось меньше. Но и на них пострижение двоюродного брата не могло не произвести тягостного впечатления. Тем более что Игорь, даже став монахом, находился в Федоровском монастыре фактически на положении пленника.

Почему Изяслав не отпустил его из Киева? Только ли потому, что он враждовал с братом Игоря Святославом, а черниговские князья Давыдовичи и сами были настроены не слишком доброжелательно к Игорю? Наверное, имело место и другое: Игорь оставался в Кмеве заложником, с помощью которого Изяслав надеялся воздействовать на Святослава, принудить его к повиновению. Во всяком случае позднее, когда князья Давыдовичи в очередной раз изменят своему крестному целованию и перейдут на сторону Святослава Ольговича, они обвинят Изяслава в том, что он силой удерживает князя, ставшего иноком: «Жаль бо ны есть, брата нашего держиши Игоря, а он уже чернець и скимник, а пусти брата нашего, а мы подле тебе ездим,.».

Юрия же во всем произошедшем должен был интересовать прежде всего чисто политический аспект. С пострижением Игоря менялись условия его договора со Святославом Ольговичем. Ибо теперь борьба за возвращение Игоря к полноценной политической жизни – а именно к этому стремился Святослав – становилась бессмысленной. Но сохранялись другие цели, которые также ставил перед собой Святослав: вызволить Игоря из враждебного ему Киева, отомстить за нанесенную обиду, теперь еще более усугубившуюся. И в этом Юрий по-прежнему готов был помогать ему. Разумеется, требуя взамен выполнения прежних обязательств с его стороны.

* * *

Положение Юрия и Святослава оставалось незавидным. Более всего в сложившейся ситуации суздальского князя должна была страшить угроза согласованного выступления против него Мстиславичей и Давыдовичей. Суздальская земля была почти полностью окружена враждебными ему князьями. Святослав удерживал лишь небольшой клочок своей прежней волости у самых границ Суздальского княжества, защищая его от вторжений с юга и юго-запада. Однако Давыдовичи при поддержке Изяслава Мстиславича и особенно Ростислава Смоленского угрожали не только окончательно сломить его сопротивление, но и вторгнуться во владения самого Юрия. Еще один Мстиславич, Святополк, сидел в Новгороде, а это направление Юрий давно уже рассматривал как наиболее опасное для себя.

В общем, он точно оценивал ситуацию. Вторжение Мстиславичей в Суздальскую землю действительно произойдет – но несколько позже. Пока же Юрий постарался опередить своих противников. Он сам вместе со Святославом Ольговичем начал наступление на новгородские и смоленские земли.

На исходе зимы или в начале весны 1147 года (пока еще не сошел снег и не началась весенняя распутица) он вторгся со своим войском в Новгородскую волость и захватил Новый Торг и Помостье (земли по реке Мете). Одновременно Юрий поручил Святославу Ольговичу начать военные действия в Смоленской земле. Святославу также сопутствовала удача. Он повоевал верховья Протвы, причем захватил в плен и вывел проживавшее там балтское племя – «людей голядь»; «и так ополонишася дружина Святославля»,

Воодушевленный успехом, Юрий пригласил своего союзника в Москву – небольшое поселение или город, располагавшееся в самом северо-восточном углу Вятичской земли, на одноименной реке, в пределах Ростово-Суздальского княжества, но в непосредственной близости от черниговских городов, в которых обосновался Святослав Ольгович. «И прислав Гюрги, рече: “Приди ко мне, брате, в Москов”»{158}. (Название города долгое время не имело устойчивого написания. Конечная буква ь в рукописи была переправлена в у, и получилось: «в Москову».)

Святослав отправился в путь из Лобынска «в мале дружине», взяв с собой сына Олега и племянника Владимира Святославича. Первым, 3 апреля, в Москву прибыл Олег Святославич. Юрий встретил его с почестями и одарил богатым и весьма редким подарком – «да е[му] пардус», то есть барса (или, возможно, леопарда или гепарда). Впрочем, не исключено, что Юрий подарил сыну своего союзника не самого зверя, а лишь его шкуру – но и она ценилась в те времена очень дорого.

На следующий день, 4 апреля, в пятницу «на Похвалу Святей Богородици» (то есть в канун праздника, который приходится на субботу 5-й недели Великого поста), в Москву приехал Святослав Ольгович. Князья «любезно целовастася… и тако быша весели».

Но «веселие» смешивалось с грустью, И дело было не только в том, что продолжался Великий пост, не вполне подходящий для пышных празднеств, 4 апреля исполнился сороковой день после смерти князя Ивана Юрьевича{159}. Иван находился рядом со Святославом Ольговичем в самые тяжелые для того дни; он сделался почти что его сыном и умер, можно сказать, у него на руках. И теперь вместе с Юрием Святослав должен был отдать последний долг безвременно умершему князю – отстоять последнюю, сороковую, заупокойную службу и помянуть его за трапезой[38]38
  Историк О. М. Рапов обратил внимание на то, что древнейшая московская церковь, по преданию, была посвящена святому Иоанну Предтече – небесному покровителю князя Ивана Юрьевича(О.М. Рапов (Москва родилась в понедельник // Родина. 1997. № 8. с. 30—35; он же. Кто срубил град Москву? М., 1997). Не исключено, что она была возведена в память об умершем князе.


[Закрыть]
. А заодно решить главный для себя вопрос; кто из сыновей Юрия заменит умершего Ивана в качестве его союзника?

Наутро, в самый праздник Похвалы Пресвятой Богородицы, был устроен праздничный пир для всех четырех князей: «Повеле Гюрги устроити обед силен, и створи честь велику им, и да Святославу дары многы с любовию, и сынови его Олгови, и Володимиру Святославичю, и муже Свято-славле учреди, и тако отпусти и…»

Это летописное известие давно уже стало хрестоматийным и приводится (с разной степенью точности) во всех книгах, посвященных истории Москвы, Ибо это первое упоминание Москвы в письменных источниках. Конечно, поселение на берегах Москвы-реки существовало задолго до того, как Юрий Владимирович пригласил сюда своих гостей. Мы уже говорили о том, что здешними «селами красными» ранее владел некий боярин Кучко, по всей вероятности, казненный Юрием. Представители княжеской администрации бывали здесь по крайней мере с конца XI – начала XII века (на территории Москвы найдена митрополичья печать времени княжения в Киеве Святополка Изяславича). Но письменная, достоверно зафиксированная источниками история будущей столицы Российского государства начинается именно с этого, столь подробно описанного летописцем обеда, данного Юрием в честь своего союзника.

* * *

Прощаясь со Святославом, Юрий твердо пообещал прислать ему другого сына взамен умершего Ивана. Выбор пал на Глеба, князя энергичного, храброго, но не всегда осмотрительного. К нему должны были перейти и права на Курск и Посемье. Глеб Юрьевич прибудет к Святославу – правда, лишь некоторое время спустя, уже летом.

Пока же Святослав вернулся к Лобынску. Затем, переправившись через Оку у Неринска (точное местонахождение этого города неизвестно), он встретил там Вербное воскресенье (13 апреля) и Пасху (20 апреля). Летописец отмечает этот факт лишь потому, что на «вербницу» умер некий 90-летний княжеский муж Петр Ильич, «добрый старец», служивший еще отцу Святослава Олегу. От старости он не мог сидеть на коне, однако князь из уважения к его сединам и в память об отце возил его с собой (черта характера, несомненно, вызывающая симпатию).

Ближе к концу весны сюда же, к Неринску, явились к Святославу 60 половцев во главе с неким Василием Половчином, присланные его степными родичами. Оселуковичи спрашивали у Святослава «здоровия» и обещали, если возникнет надобность, «со силою прити». Надо полагать, половцы тяготились вынужденным бездействием и жаждали принять участие в очередной междоусобной войне русских, сулившей им немалую поживу.

Святослав отвечал, что надобность в половецкой помощи конечно же есть. В ожидании кочевников он занял Дедославль. Но еще раньше дядьев к нему явились другие половецкие «князья» – Токсобичи, также предложившие свои услуги. Святослав приставил к ним своих испытанных воевод – Судимира Кучебича (судя по отчеству, также половца) и Горена – и послал разорять смоленские пределы. Половцы повоевали верховья реки Угры.

С приходом половцев нависла угроза над вятичскими городами, занятыми Давыдовичами. Не дожидаясь наступления Святослава, посадники Владимира и Изяслава Давидовичей бежали из Брянска, Мценска и других городов. Так в короткое время власть Святослава Ольговича распространилась на большую часть Вятичской земли и Подесенье (земли в верхнем течении Десны). Сам он расположился в Девягорске. Этот город находился где-то между Дедославлем и Мценском, однако точное его местоположение также неизвестно{160}.

Силы Святослава с каждым днем возрастали. Вскоре в Девягорск прибыло множество половцев из орды Оселуковичей, а также бродники – предшественники будущих казаков, вольные люди, обитавшие на верхнем и среднем Дону, тогдашнем русско-половецком пограничье. Сюда же явился и князь Глеб Юрьевич, наконец-то присланный отцом.

С появлением сына Юрия Долгорукого Святослав начал действовать еще более решительно. Князья вместе с половецкими отрядами подошли к Мценску и двинулись дальше, намереваясь изгнать Давыдовичей из Северской земли. Однако под Спашью (ныне село Спасское на реке Неволоди, левом притоке Оки) их повстречали посланцы от Владимира и Изяслава Давыдовичей и Святослава Всеволодовича. Теперь черниговские князья готовы были заключить мир со Святославом Ольговичем и добровольно возвратить ему Северскую землю. «Не имей на ны в том жалобы, – обращались Давидовичи к своему двоюродному брату, – но будемы вси за один мужь. И не помяни злоб наших, а крест к нам целуй, а отцину свою възми и что есми взяли твоего, а то ти възворотим». На том князья и целовали крест. Однако взятых на себя обязательств Давыдовичи полностью не выполнили («не управиша», по выражению летописца); какие-то волости из «отчины» Святослава Ольговича так и остались у них.

О переговорах, состоявшихся под Спашью, в Киеве ничего не было известно. Пользуясь этим, Давыдовичи продолжали вести двойную игру. Старший из братьев, Владимир, отправил к Изяславу Мстиславичу брата Изяслава, теперь уже жалуясь на Святослава Ольговича и стоящего за его спиной Юрия Долгорукого: «Брате, се заял Олгович Святослав волость мою Вятиче. Поидиве на нь (пойдем на него. – А.К.), аже и проженеве (прогоним. – А.К.), то и поидеве на Дюрдев Суждаль: любо с ним мир створим, любо ся с ним бьем».

Поразмыслив, Изяслав Мстиславич стал готовиться к новой большой войне с Юрием. Тем более что вскоре от черниговских князей пришла еще одна мольба о помощи: «Земля наша погибаеть, а ты не хощеши пойти!» Коалиция князей, по мнению киевского князя, вырисовывалась вполне отчетливо: все три брата Мстиславича с киевской, смоленской и новгородской дружинами, черниговские Давыдовичи и Святослав Всеволодович. Перед такой силой Юрий не должен был устоять.

В начале сентября Изяслав созвал киевлян и свою дружину и объявил им о решении выступить в поход на Суздаль: «Се есм с братьею своею сгадал с Володимером и с Изяславом Давыдовичема и с Всеволодичем Святославом, хочем пойти на Гюргя, на стрыя своего, и на Святослава к Суждалю, занеже приял ворога моего Святослава Олговича. А брат Ростислав тамо ся с нами соимет, ать идет ко мне с смолняны и с новгородци». Однако реакция киевлян оказалась неожиданной. Они стали отговаривать князя от похода: «Княже, не ходи с Ростиславом на стрыя своего, лепле (лучше. – А.К.) ся с ним улади. Олговичем веры не ими, ни с ними ходи в путь». А когда Изяслав начал уговаривать их («Целовали ко мне хрест, а думу есми с ними думал, а всяко сего пути не хочю отложити»), прямо заявили: «Княже, ты ся на нас не гневай, не можем на Володимире племя ру-кы вздаяти». Киевляне выражали готовность биться только с Ольговичем – здесь их поддержка князю была безоговорочной{161}.

Как видим, отцовское имя защищало Юрия так же, как прежде оно защищало самого Изяслава. Сын Мономаха, Юрий заранее мог опереться на поддержку (или по крайней мере на благожелательный нейтралитет) киевлян, для которых его личные качества, его личные политические цели были делом второстепенным, а его принадлежность к «Володимерю племени» – главным и определяющим. И Изяславу пришлось смириться – теперь он призывал киевлян лишь для войны с Ольговичем. «А тот добр, кто по мне пойдет!» – передает его слова киевский летописец. Киевляне охотно присоединились к княжеской дружине – уже не по решению веча, но добровольно, по собственному выбору каждого. Как оказалось, они лучше своего князя разобрались в сути происходящего, верно определив цену обещаниям и клятвам черниговских князей. Изяслав же оставался в заблуждении относительно истинных намерений Давидовичей.

Собрав «множество вой», он выступил к Альте, затем к Нежатину и, остановившись у Русотины (все в Переяславском княжестве), послал тысяцкого Улеба в Чернигов. И только тогда ему стало известно об измене Давидовичей и мире, заключенном под Спашью. Послание Давидовичей в Киев, особенно второе («Земля наша погибаеть, а ты не хощеши пойти!»), оказалось обманом, не более чем уловкой, имевшей целью заманить Изяслава Мстиславича в западню. Черниговские князья успели вступить в сговор с Юрием Долгоруким, послав и к нему с крестным целованием о совместных действиях – уже против Изяслава Мстиславича.

Инициатива примирения черниговских князей, по-видимому, исходила от Святослава Всеволодовича, родного племянника Святослава Ольговича и двоюродного – братьев Давыдовичей. Один из будущих героев «Слова о полку Игореве», он был князем весьма изворотливым и хитрым, с молодости овладевшим искусством политической интриги. Обласканный Изяславом Киевским (напомним, также его родным дядей – по матери), Святослав заранее отпросился у него в Чернигов, на соединение с Давыдовичами, а оказавшись в городе своих предков, немедленно изменил недавнему благодетелю. Святослав Всеволодович и прежде, еще воюя против Святослава Ольговича в Вятичской земле, поддерживал с ним связь и даже извещал о намерениях Давыдовичей, с которыми действовал заодно. Тем проще ему было договориться со своим дядей тогда, когда и сами Да-выдовичи склонились к миру.

Обо всем этом Изяславу и сообщил Улеб. Бывший тысяцкий Всеволода и Игоря Ольговичей, он прекрасно ориентировался в черниговских делах, имел множество друзей в городе и быстро дознался о случившемся. Его информацию подтвердили и какие-то «приятели» Изяслава Мстиславича в самом Чернигове, приславшие князю тайные вести: «Княже, не ходи оттоле никамо, ведуть тя лестью, хотять убита любо (либо. – А.К.) яти во Игоря место. А хрест ти целовали к Святославу Олговичю, оттоле послалися к Гюргеви с хрестом, на негоже с тобою сдумавше».

Изяслав немедленно остановил полки и отступил к верховьям Супоя. Желая удостовериться в справедливости столь неожиданных известий, он еще раз послал в Чернигов посольство. «Се есмы путь замыслили велик, – должен был сказать посол черниговским князьям от имени Изяслава. – …А известимся и еще, ако на сем пути ни тяжи (тяжб, споров. – А.К.), ни которого же извета (злого умысла. – А.К.) ни ясти, но во правду сии путь сходити и с противными ся бити». Посол требовал от Давыдовичей еще раз целовать крест, но те отказались («Тако ли нам без лепа хрест цело-вати? Хрест бо есме целовали к тобе, а кое наша вина?»). Посол стал настаивать, убеждал, что никакого греха в том, чтобы лишний раз поцеловать крест, нет; Давидовичи же стояли на своем. И тогда посол, как ему и было велено Изяславом, прямо обвинил Давыдовичей в измене, заявил, что его князю все известно. Повисла тягостная пауза. Долгое время Давыдовичи ничего не могли вымолвить, лишь переглядывались между собой. Наконец Владимир Давыдович велел Изяславову послу выйти вон и ждать ответа за дверьми. После долгого совещания князья объявили о разрыве мира с киевским князем. «Целовали есме крест к Святославу Олговичю, – признались они, – жаль бо ны есть брата нашего…»

Так правда вышла наружу. Изяслав отослал в Чернигов мирные грамоты, на которых Давыдовичи целовали ему крест, и начал готовиться к войне уже с новыми противниками. Он немедленно известил о случившемся своего брата Ростислава в Смоленске: «Се Володимер [и] Изяслав Давыдовича хрест к нама была целовала (двойственное число. – А.К.) и думу думала пойти с нама на стрыя наю, и хотела со мною, лестью убити мя хотяча, но Бог и сила крестьная обуявила. А уже, брате, кде есме были думали пойти на стрыя своего, то уже тамо не ходи, но пойди семо ко мне, а тамо наряди новгородци и смолняны, ать удержать Гюргя. И к ротнико[м] ся ели (то есть сошлись с теми, кто связан ротою, клятвой. – А.К.), и в Рязань, и всямо».

Как видим, Ростислав Мстиславич должен был отвечать за весь «северный фронт» предстоящей войны с Юрием – не только за свой Смоленск, но и за Новгород. Какие-то «ротники» князей Мстиславичей имелись и в Рязани (очевидно, речь шла о сторонниках бежавшего из города князя Ростислава Ярославича). И если прежде предполагалось вести наступательные действия против Юрия, то теперь Ростиславу предстояло лишь сдерживать суздальского князя. Основной удар братья решили нанести по Черниговской земле.

Ростислав вообще был особенно близок с Изяславом. Отличавшийся незаурядным умом и совестливостью (редкое качество для правителя), смоленский князь был рассудителен, спокоен, как правило, предпочитал военным действиям мирные переговоры. Изяслав старался согласовывать с ним все принимаемые решения; в свою очередь Ростислав во всем поддерживал брата. Начиная с этого времени летопись приводит тексты посланий, которыми братья обменивались друг с другом, обсуждая каждое новое событие, каждое изменение политической ситуации.

Еще одно послание с известием об измене черниговских князей Изяслав отправил в Киев. Покидая город, он оставил вместо себя своего пятнадцатилетнего брата Владимира. Младший из Мстиславичей, Владимир был рожден во втором браке своего отца и приходился остальным братьям «мачешичем», то есть сыном мачехи (под таким прозвищем – Мачешич, или Матешич, – этот князь и упоминается в летописи). Неопытность брата не слишком тревожила Изяслава – он пользовался безоговорочной поддержкой киевлян, а кроме того, мог положиться на тысяцкого Лазаря, также оставленного им в Киеве. Однако то, что случилось в городе, совершенно не входило в его планы. Известие об измене Давыдовичей вызвало настоящий мятеж, направленный – редкий случай – не против правящего князя, а, наоборот, в его защиту. Впрочем, «прокняжеская» направленность восстания, как выяснилось, особого значения не имела. По своему сценарию киевский бунт 1147 года мало чем отличался от других русских бунтов – «бессмысленных и беспощадных», по хлесткому определению Пушкина. Правда, жертвой обезумевшей толпы на сей раз стал один-единственный человек.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю