Текст книги "Меткий стрелок. Том III (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22

Хорошо, что я отправился в Мариинку пешком. Иначе бы встал перед центральным входом в пробку их карет и даже одного открытого автомобиля Фрезе.

Вестибюль театра был поистине великолепен – торжественный и просторный. Высокие потолки, украшенные лепниной и фресками, мраморные полы, по которым скользили дамы в пышных вечерних платьях, блестящие зеркала в позолоченных рамах, отражающие мерцание хрустальных люстр. Все это создавало ощущение праздника, предвкушения чуда, причастности к чему-то великому и вечному. Но для меня,побывавшего на Лиговке, здесь чувствовалась некоторая избыточность, почти вульгарность этой показной роскоши. Сотни бриллиантов в ушках аристократок оплачены невыносимым уровнем жизни простого народа.

Я прошел в зрительный зал, который встретил меня мягким шелестом голосов. Партер, куда мне удалось достать билет в первый ряд, был заполнен до отказа. Бархатные кресла, красные, с золотым шитьем, рядами уходили вдаль, теряясь в полумраке. Ложи, расположенные по периметру зала, тоже были полны – там сидели самые знатные семьи Петербурга, их лица, выражающие скучающее достоинство, были обращены к сцене. Зрительный зал был не просто местом для представления, а своеобразной витриной, где демонстрировались богатство, положение и власть. Я опустился в свое кресло, ощущая мягкость бархата под рукой. Рядом со мной сидели двое господ, один из которых, массивный, с густой бородой и усами, внимательно изучил мою персону с помощью лорнета. Интересно, узнал или нет? Да уж, инкогнито в столице держаться тяжело.

– Ваше лицо мне кажется знакомым! – бородач убрал лорнет, закурил. Я обратил внимание, что дымят в зале многие – от запаха табака слезились глазы.

– Я тут инкогнито. Так что пусть мое имя пока останется в тайне.

– Про вас не писали в газетах?

– Вполне возможно – я тяжело вздохнул. Сейчас меня раскроют.

Сосед затянулся сигарой, выпустил под ноги дым. Вежливый. Надо кинуть ему какую-то «кость». Иначе так и продолжит любопытствовать – начало спектакля задерживалось. Судя по пустой императорской ложе – ждали царя.

– Вы очень молоды! – бородач не мог угомонится – И выговор у вас какой-то необычный

– Я иностранец. Правда, с русскими корнями.

– Весьма любопытно! И откуда же?

Зал уже заполнился, разговоры смолкли, уступая место нарастающему ожиданию.

– Простите, я не вежлив. Начал вас расспрашивать, а сам не представился. Сергей Юльевич Витте.

Ничего себе…

– Вы министр финансов!

– Именно так. И зная, сколько стоит билет в первый ряд на Кшесинскую… Тут случайных людей быть не может.

– Ваш интерес понятен – усмехнулся я. Ну надо же! Сам Витте… Будущий премьер, архитекторы золотого рубля и всей финансовой системы России. А еще взяточник, что брал откаты от европейских банкиров за кредитные линии правительства. Впрочем, жить у реки и не напиться? Никогда такого в стране не было и дальше не будет. Не возьмешь ты – возьмут твои подчиненные. Может Столыпин и был получше, но номер два в рейтинге всех премьеров царской России Витте честно заслужил. Все эти Горемыкины и прочие Дурново сильно слабее.

– Отдал сто двадцать рублей – пояснил я

Вдруг в зале раздался резкий, пронзительный звук фанфар и все, словно по команде, поднялись на ноги. Я тоже встал, следуя общему движению, хотя внутри меня все противилось этому принуждению. Мои глаза были прикованы к императорской ложе. Медленно, с достоинством, туда вошли две фигуры.

Царь. Николай Второй. Я достал бинокль, что взял в гардеробе, навел на него, рассматривая его лицо, его осанку, его движения. И невольно испытал разочарование. На фотографиях он выглядел вполне представительно, но вживую… Николай был невысок, какой-то неприметный, с мягкими, невыразительными чертами лица. Аккуратная бородка и усы, скромный мундир, лишенный лишних украшений. В его взгляде не читалось ни воли, ни величия, ни той харизмы, которая должна быть присуща монарху. Он больше походил на сельского учителя, чем на правителя огромной империи. На учителя начальных классов, который опасается строгих родителей своих учеников, но пытается держать фасон. Я знал, что он молод, ему всего тридцать, но выглядел он так, будто устал от жизни, от своего бремени, от всего.

Глядя на него, я не мог отделаться от горестного предчувствия, от образа того страшного подвала, что ждет его и его невинных детей. Даже такой слабый человек, облеченный властью, не заслуживал подобного конца. Тем более – его дети, еще не успевшие познать жизни, не повинные ни в чьих грехах. В этом была не просто трагедия, а сама суть рокового, неумолимого хода истории, который я, как проклятый, видел наперед.

Рядом с ним, в пышном вечернем платье, стояла императрица Александра Федоровна. Я перевел бинокль на нее. Ее лицо, красивое, но какое-то застывшее, выражало нечто среднее между скукой и высокомерием. Улыбка, которой она одаривала публику, казалась механической, неискренней, словно заученной перед зеркалом. Я видел, как она наклонилась к Николаю, что-то тихо, раздраженно выговаривая ему сквозь зубы. Ее брови были слегка сведены, и в глазах мелькало недовольство. Николай же, похоже, уже успел намахнуть, он лишь вяло кивал, не обращая особого внимания на ее слова. Его взгляд был расфокусированным, слегка отсутствующим.

Публика стояла, склонив головы в глубоком поклоне, пока Императорская чета не опустилась в кресла. Затем все снова сели, и зал наполнился легким шумом. Заиграл оркестр, и занавес медленно поднялся. Началась «Спящая красавица».

Спектакль был великолепен. Оркестр играл музыку Чайковского с невероятной проникновенностью, декорации, нарисованные с филигранной точностью, переносили в сказочный мир замков и волшебных лесов. Балерины, словно невесомые создания, порхали по сцене, их движения были отточены до совершенства. Но я, признаться, больше всего ждал ее. Кшесинскую. И вот она появилась.

Прима. В центре сцены, в белоснежной пачке, она казалась легкой, воздушной. И снова легкое разочарование. Маленькая. Действительно маленькая, даже миниатюрная. Короткие ноги. Мое первое впечатление было… недоумение. Это и есть та самая икона стиля? Главная дама полусвета? Женщина, чье имя связано с такими влиятельными Великими князьями? Но ее движения… Они были идеальны. Каждое па, каждый прыжок – все было наполнено энергией, грацией, внутренней силой. Она не просто танцевала, она жила на сцене, выражая каждым движением весь спектр эмоций.

Кшесинская была миловидна, этого нельзя было отрицать, ее улыбка завораживала, а глаза, казалось, сверкали особенным огнем. А затем она исполнила свои знаменитые тридцать два фуэте. Это было впечатляюще. Вращение, стремительное, безупречное, заставляющее забыть о любых ее физических недостатках. Матильда умела очаровывать.

Наступил антракт. Занавес опустился, и зал наполнился гулом голосов. Я опасаясь новых расспросов Витте, решил сходить в буфет, чтобы взять что-нибудь перекусить. И привычка из будущего меня подвела. Буфета в Мариинке банально не было. Не принято тут еще закусывать и выпивать в антракте.

Здесь все фланировали по фойе. Дамы в платьях, блещущие бриллиантами, мужчины во фраках, перекидывавшиеся любезностями. Все ходили из угла в угол, неторопливо, с достоинством, словно совершая некий ритуал. Разговоры, поцелуи ручек, легкие смешки, обмены взглядами, полными скрытого смысла. Я заметил, что почти все они знают друг друга. Обращаются по именам. Постоянно употребляют фразы – «а вы ведь из такого-то рода», «вы знакомы с таким-то…». Было очевидно, что они находятся в тесных родственных связях, образуя единое, замкнутое общество. Каста. Аристократическая. Свой, особенный мир, куда нет хода посторонним. Даже с моими миллионами, с моей властью, я был бы для них лишь забавным выскочкой, нуворишем, но никогда не стал бы частью этой избранной семьи. Прорваться в это общество невозможно – в нем надо родиться. Это было как невидимая стена, которую нельзя было сломать деньгами, только происхождением. И осознание этого вызвало во мне легкую досаду. Как подступиться к этой «стене» – я не представлял. Должно быть что-то за что можно зацепиться…

Закончился антракт, и я вернулся на свое место. Второе действие, новые фуэте… Спектакль завершился под оглушительные аплодисменты. Занавес поднимался и опускался снова и снова, и на сцену выходили балерины. Кшесинскую заваливали букетами. Цветы летели со всех сторон – из лож, из партера, их тащили к сцене зрители. Она стояла в центре сцены, осыпаемая лепестками, и ее улыбка теперь была уже не механической, а искренней, сияющей.

Глядя на нее, на эту маленькую, но такую сильную женщину, я подумал. Она – ключ. К Петербургу, к его высшему свету, к тем, кто держит в руках рычаги власти. Она была не просто примой, она была живым воплощением интриг, связей, влияния. И она могла быть мне полезна.

* * *

Петербург провожал меня также, как и встречал – мелким противным дождем, холодным ветром с Невы. Провожать на вокзал приехал Волков. На его лице, обычно безулыбчивом, читалось легкое беспокойство.

– Мистер Уайт, вы едете без охраны. В Москве у нашего агентства нет вообще никого. Я просил бы быть осторожным.

– Все понимаю, Дмитрий, – кивинул я. – Но моя поездка должна быть совершенно конфиденциальной. Меньше внимания – больше безопасности. Я справлюсь.

Взгляд Волкова задержался на моей трости с серебряным набалдашником в виде головы льва. Похоже, он знал про ее секрет.

– Дмитрий, – сказал я, понизив голос, чтобы наш разговор не привлек внимания любопытных, – скоро я приеду сюда надолго. И нам предстоит много совместной работы. Очень много.

Волков прищурился, в его глазах мелькнул интерес.

– Я хочу, чтобы вы подобрали в Петербурге лучших специалистов. Тех, кто сможет незаметно, но эффективно следить за важными персонами. Мне нужны досье на них. Полные.

– Это будет высокооплачиваемая работа, – добавил я, – гораздо выше, чем то, что платят обычные заказчики Пинкертона. Финансовые вопросы я решу через американскую штаб-квартиру. На счет агентства будет переведена значительная сумма. Вы получите полный доступ к этим средствам. Не стесняйтесь. Я хочу, чтобы это была лучшая служба наблюдения в империи.

– Будет сделано, мистер Уайт, – Волков кивнул, его взгляд был твердым. – Я начну немедленно.

– Отлично. Что ж, до скорой встречи. Будьте сами осторожны.

Я пожал ему руку, зашел в вагон поезда. Это был настоящий отель на колесах. Сверкающие медные поручни, полированные деревянные панели, бархатные кресла. У входа стоял проводник в синей форменной куртке, с усами а-ля Буденный. Он помог мне найти купе, спросил не хочу ли я чаю. Можно было приготовить и кофе. Я выбрал чай.

Купе было просторным, с двумя мягкими диванами, обитыми зеленым бархатом, небольшим столиком у окна и лампой на стене. На столике – графин с водой и стаканы. Это было вполне себе комфортно. Я достал из саквояжа газеты, устроился на диване, наблюдая за суетой на платформе.

В самый последний момент, когда поезд уже отправлялся, в купе зашел круглолицый, с большими бакенбардами мужчина. Он был одет в жилет, серый сюртук, взгляд его карих глаз был тусклым, но в нем читалась некая вечная обида.

– Фуххх. Еле успел! Разрешите представиться. Афанасий Петрович Золотухин, рязанский помещик. К вашим услугам.

– Прошу, – сказал я. – Располагайтесь.

– Благодарю покорно, – произнес он, входя.

– Итон Уайт, американский предприниматель.

– Ух ты! Из североамериканских штатов!

– Да, оттуда.

Мы пожали друг другу руки. Его ладонь была мягкой, чуть влажной. Он устроился напротив, тяжело вздохнул. Начал распаковывать свой саквояж, попутно жалуясь. Будто мы с ним знакомы сто лет и наш разговор только-только прервался.

– Вы ты поди за океаном у себя и не знаете. Ох, тяжело, батюшка, тяжело живется ныне на Руси, крестьяне совсем озверели. Голодный год в губрении, голодный. Хлеба нет, земля не родит.

Он достал из кармана кисета нюхательный табак, с усилием отщипнул щепотку, поднес к носу, смачно понюхал. Чихнул в платок.

– Болезни косят, – продолжал он, вытирая слезящиеся глаза. – Тиф, сифилис… В деревне по десять человек в день умирают. А земскому доктору все равно. Говорит: денег нет, лекарств нет. А нам что делать?

Золотухин покачал головой, его щеки тряслись. Он производил впечатление человека, который искренне страдает, но при этом совершенно не готов что-то менять.

– Поместье в залоге у дворянского банка, – продолжал он жаловаться. – Проценты давят, света белого не видно. Думаю, все это добром не кончится. Бунт будет. Кровавый, беспощадный. Вот увидите.

Я слушал его, и во мне поднималась странная смесь раздражения и любопытства. Человек, который путешествует первым классом, явно не голодает. Его круглое лицо, полные щеки говорили о том, что он ел, и ел хорошо. Вот он, русский помещик. Жалуется на крестьян, на голод, на болезни, но при этом прекрасно себя чувствует.

– Да, – произнес я вслух. – Непросто вам.

– Вот и я говорю. Власть совсем не понимает народ. Отсюда и все беды.

Мы ехали дальше. За окном проносились все те же поля, леса. Иногда поезд замедлял ход, проезжая мимо небольших станций. Деревянные здания, заснеженные платформы, коробейники, что-то продающие с лотков – квашеную капусту, соленые огурцы, пирожки.

На одной из таких полустанков поезд остановился. Машинисты меняли воду, бункеровались углем. Я решил выйти, размять ноги. На платформе было несколько человек: проводники, рабочие, пара крестьян. Воздух был удивительно чистым, свежим, без угольной пыли.

Вдруг я услышал крики из-за здания станции. Свернув за угол, увидел, как смотритель, полный, краснолицый мужчина в форменнй шинеле, хлестал кнутом крестьянина. Молодой парень, одетый в рваный зипун и лапти, стоял на коленях, сгорбившись, его лицо было залито кровью. Он даже не пытался закрываться. Просто смиренно сносил удары. Каждый удар кнута сопровождался глухим шлепком и хриплым криком смотрителя.

– Ах ты, тварь! Я тебя научу, как тут воровать!

– Я не брал этот уголь! Христом Богом клянусь!

– Нет, это ты. Больше некому…

Крестьянин лишь стонал, его тело содрогалось от каждого удара.

Я почувствовал, как внутри меня все сжимается, сделал шаг вперед.

– Прекратите это! – мой голос прозвучал резко, на всякий случай я поудобнее перехватил трость, готовясь пустить ее в ход. Разумеется не клинок, а просто как дубинку.

Смотритель обернулся, его лицо было искажено яростью. Глаза, маленькие и злые, впились в меня. С ходу не определив мой статус, пошел на обострение:

– А ты еще кто такой⁈ Не твое дело!

Я поднял трость, резко ударил по кнуту, что смотритель держал в руке. Выбил его из ладони.

– Я сказал – прекратите! – повторил я. – Иначе я вызову полицию!

– Сам кликну городового! Снимут с поезда!

Вокруг нас начали собираться пассажиры поезда. Включая Золотухин.

– Напугал ежа голой задницей – парировал я. Народ начал смеяться и Афанасий первый. Это немного разрядило ситуацию. Смотритель, плюнул в лужу, поднял кнут и отвалил. Я же подошел к крестьянину, помог ему подняться.

– Чей будешь?

– Тверские мы. Извозом тут занимаемся.

– Что это он на тебя так вызверился? – я кивнул в сторону ушедшего смотрителя

– Известно на что. На станции уголь воруют. На нас думает. Уже не первый раз бьет. Скоро насмерть забьет. А домой уехать – семеро по лавкам от голода пухнут…

Я вытащил из кармана портмоне, достал сто рублей. Народ вокруг ахнул.

– Вот. Этого хватит, чтобы купить хлеба на весь год.

Парень открыл рот, не веря своему счастью. Слезы навернулись на его глаза. Золотухин, до этого молчавший, вдруг подал голос.

– Вы что, господин Уайт, совсем с ума сошли? Деньги этому ворюге! Да он их пропьет!

– Замолчите, – сказал я, резко поворачиваясь к нему. – С ума сошли те, кто разрешает подобную безнаказанность!

В вагоне Афанасий продолжил ныть:

– Зачем вы это сделали, батюшка? – произнес он. – Нельзя же так. Они же обнаглеют.

Поезд дал гудок, тронулся.

– Нельзя относится к людям, как к скоту!

Золотухин начал спорить, приводить аргументы. Даже дошел до истории бунта Стеньки Разина и Емельки Пугачева. Я же смотрел в окно, и мне казалось, что я вижу Россию. С ее полями, деревнями, церквями. С ее страданием и надеждой.

Поезд набирал ход. За окном проносились все те же пейзажи, но теперь они казались мне иными. Не просто красивые, но наполненные глубоким, трагическим смыслом. Я думал о Радищеве, о его «Путешествии из Петербурга в Москву». Он ехал и описывал то, что видел: нищету крестьян, произвол помещиков, рабство, которое разъедало страну изнутри. Я ехал сто лет спустя, и, казалось, мало что изменилось. Те же поля, те же покосившиеся избы, тот же произвол, то же смирение.

Только я не Радищев. Я не просто наблюдатель. Я человек действия. И я приехал сюда не только смотреть, но и менять историю.

Глава 23

Воздух Москвы, в отличие от влажного и пронизывающего Петербурга, был сухим, теплым. Над головой, сквозь стеклянный потолок вокзала, пробивался бледный мартовский солнечный свет, окрашивая клубы паровозного пара в молочно-белые тона.

Едва проводники откинули лесенки вагонов и взяли под козырек, я первым спустился на перрон. Всю жизнь прожил в Москве, стоило поезду въехать в пригороды, в душе все заиграло, запело. Захотелось поскорее пройтись по улицам, вдохнуть атмосферу старой столицы. Но как говорится, расскажи Богу о своих планах…

Стоило мне оказаться на перроне, как навстречу шагнул импозантный модный мужчина лет пятидесяти. Его дорогое распахнутое пальто из черного драпа, под которым виднелся безупречный костюм-тройка, идеально сидел на крепкой, но не тучной фигуре. Лицо мужчины украшала аккуратная седая бородка – не та «лопата», которую я привык видеть в Питере, и без усов вразлет «а-ля Буденный» – очень небольшая, «фигурная». Глаза, живые и проницательные, с легкой усмешкой скользили по мне, словно уже оценивая и взвешивая. Позади мужчины, словно тени, стояли два чернявых парня, одетых дорого, в одинаковых котелках.

– Мы не представлены – произнес на почти чистом английском произнес «модник» – Но я позволил себе встретить вас, мистер Уайт. Разрешите представиться. Лазарь Соломонович Поляков, московский банкир.

Голос Полякова низким и бархатным, с легким, почти неуловимым акцентом, который, как мне показалось, намекал на южные корни.

– Мне сообщили, вы свободно говорите по-русски, – добавил он, приподнимая цилиндр.

– Интересно, а кто сообщил? – не скрывая удивления, спросил я, переходя на русский, хотя мне и было не по себе от того, что меня так быстро раскрыли.

– Об этом чуть позже. Прошу вас в мой экипаж.

Едва Поляков закончил фразу, как оба парня подскочили, забрали чемодан и попытались забрать саквояж. Не отдал. Там лежал мой верный Кольт Миротворец. Которым я «умиротворил» уже стольких… Вокзальные носильщики, опешив от такой наглости, попытались что-то сказать, но, увидев холодные взгляды парней, покорно отступили, лишь что-то бурча себе под нос.

Поляков… Что-то знакомое мелькнуло в моей памяти. Не он ли возглавлял целую династию промышленников и банкиров, чье имя было известно далеко за пределами России? Евреи, крестившиеся в православие, создали огромную империю, включавшую банки, железные дороги, промышленные предприятия. Это были люди нового времени, прагматичные, хваткие, их влияние было огромным, особенно здесь, в старой столице.

А Москва то бьет с носка! Эта мысль, словно молния, пронзила меня. Не успел выйти из поезда – уже взяли в оборот. Старая столица своим ритмом жизни выигрывала сто очков у высокомерного Питера с его парадными и поребриками. Там все было чопорно, размеренно, словно на параде. Здесь же – все иначе, резко, стремительно. Моя столь тщательно спланированная поездка «инкогнито» превратилась в пустышку.

Поколебавшись лишь мгновение, я решил принять правила игры. Сделав глубокий вдох, я шагнул вслед за Поляковым, направившись к выходу. Мы оказались на привокзальной площади, на которой бурлила толпа людей. Большое скопище народа наблюдалось вокруг… автомобиля.

– Разойдитесь! – крикнул один из парней, что нес мой чемодан. Зеваки нехотя расступились.

В центре толпы блестел на солнце тёмно-синий кузов двухместного автомобиля. Подошёл ближе и узнал по фотографиям: как в журналах «La Nature».

– Panhard-Levassor! – похвастался Поляков, хлопая ладонью по высоком колесу – Первый бензиновый экипаж Москвы. Мой.

Спереди – медный радиатор, решётка с узором в виде ромбов, по бокам – никелированные фонари. Кабины нет, руль тоже отсутствовал: вместо него торчала прямая ручка, похожая на рычаг паровой машины. Двигатель скрывался под коротким капотом, откуда шли медные трубки к бачку воды и к бензиновому резервуару.

– Нравится? – спросил Поляков, поглаживая блестящий лак. – Здесь четырёхтактный двигатель Даймлера на восемь лошадиных сил, карбюратор Сурльера. Цилиндры горизонтально расположены, сцепление дисковое, коробка передач с тремя скоростями. Едет до двадцати верст в час по шоссе. А на мостовой – чуть меньше, но всё равно быстрее любого рысака.

– Впечатляет, – признался я. – Неужели вы им сами управляете?

Банкир с гордостью расправил плечи:

– Да. Я не только купил его, но и выучился шофёрскому делу. Сам месье Панар приезжал из Парижа. Теперь каждый винт тут знаю. Хочу быть не просто богачом в экипаже, а хозяином своего хода.

Я провёл рукой по боковине. Лак был тёплый от мартовского солнца, латунь – холодная. Под кузовом виднелись массивные рессоры, смазанные густой жёлтой смазкой.

– А почему не наш, Фрезе? – спросил я. – Пишут, он уже серийно выпускает автомобили.

Поляков махнул рукой:

– Думал об этом, конечно. Я даже смотрел чертежи. Но у Фрезе вечная беда: карбюратор засоряется, бензин льётся неравномерно, мотор чихает, глохнет. Мастеровые жалуются, что каждый день чистить приходится. У меня нет времени на эти капризы. Французский, впрочем, тоже не без греха: за полгода дважды ломался – однажды лопнул патрубок водяного охлаждения, другой раз – треснул зуб шестерни в коробке. Но всё же он надежнее. И мастерская в Париже присылает детали очень быстро. Подумываю купить второй.

Он открыл боковую дверцу, которая была всего лишь низкой заслонкой, и показал внутренности. Сиденья обтянуты чёрной кожей, между ними – длинный рычаг для переключения передач, впереди – педали газа и тормоза. На полу – латунные планки, чтобы каблуки не скользили.

– Смотрите, – сказал он, садясь за руль. – Это ручка регулировки подачи бензина, тут гудок. Заводится снаружи кривым стартером. Повернёшь два раза – и мотор оживает. Но сначала надо разжечь трубку накаливания.

Ага… свечей зажигания у Панара нет. Приходится вручную. Чернявые помощники Полякова снова накричали на толпу, она подалась назад. Подогнали пролетку, погрузили туда мой чемодан и начали заводить машину. Одни крутил стартер, другой подняв капот, поджигал трубкой бензино-воздушную смесь.

Наконец, Панар завелся. Звук как у швейной машинки, только мощнее.

Народ загудел. Люди тянули шеи, кто-то крестился, кто-то смеялся. Мальчишка крикнул: «Воняет!» – и тут же получил подзатыльник от подошедшего городового.

Я сел рядом с Поляковым, чувствуя, как под ногами пружинит рама.

– И всё это на бензине? – спросил я. – Не на керосине?

– Только на бензине, чистом, французском, – ответил Поляков. – Я везу его бочонками из Гамбурга, через Петербург. В Москве такого чистого ещё не продают.

Он похлопал по капоту, и тот глухо отозвался.

– Через год-два, мистер Уайт, таких машин вокруг будет десятки. Может и сотни. А пока я – первый. Хочу, чтобы москвичи знали: Поляков умеет смотреть в будущее.

Я усмехнулся, глядя, как солнце играет на латунных фонарях:

– Будущее гремит и пахнет бензином. Интересно, что скажут извозчики.

Они стояли, словно завороженные, разглядывая чудо техники, невиданное на московских улицах. Запах бензина, едкий и непривычный, смешивался с более привычными ароматами лошадиного навоза и угольного дыма.

Поляков надел очки-консервы, нацепил краги.

– Сейчас ландо прогреется и поедем.

– Пока стоим, откройте секрет. Откуда вы узнали о моем приезде?

– В Москву? У меня прикормлен начальник секретного отделения генерал-губерноторской канцелярии Свиридов. Вы же бронировали люкс у Дюсо под своей фамилией? Сведения о таких бронях поступают Свиридову, а он за небольшую мзду передает мне эти записи, чтобы я знал о самых важных московских визитерах.

– Нет, я про свою поездку в Россию. Вы, наверняка, знали о моем приезде в страну.

– И даже был готов выехать к вам в столицу – Поляков подвигал рычажком «подсоса» – Но гора сама пришла к Магомету.

Лазарь засмеялся, погудел толпе.

– Дайте догадаюсь. У вас и в таможне с пограничниками есть свои люди?

– Так и есть. Все держится на связях. А я, словно тот паук в паутине – дергаю за ниточки.

Автомобиль, тяжело вздохнув, тронулся с места, оставляя за собой едкий шлейф бензинового дыма. С Каланчовской площади мы свернули на Краснопрудную улицу. Далее вырулили на Басманную.

– Мистер Уайт, – начал Поляков, его голос был теперь более серьезным. Видно, что поездкой он наслаждался, вел очень уверенно, хотя дергать за рычаг управления было не совсем удобно – Вы – один из самых богатых людей не только Соединенных Штатов, но и мира. Ваш приезд в Россию, пусть даже инкогнито, не может остаться без внимания.

– Ведь в Санкт-Петербурге удалось сохранить инкогнито! – пожал плечами я

– Охранка работает плохо, мистер Уайт. Но моя личная разведка намного лучше.

Поляков рассмеялся, его смех был сухим и коротким, т. к. пришлось гудеть телеге, что загораживала проезд. Это привело к тому, что испуганная лошадь понесла, но чем все закончилось осталось неясным – мы свернули на Мясницкую. Некоторое время за нами бежали пацаны. Они что-то кричали, но ветер относил их слова в сторону.

Поляков немного помялся, словно что-то скрывая, потом все же признался:

– К тому же я получил информацию от своих европейских партнеров.

– Морганы или Голдманы? – прямо спросил я, чувствуя, как игра становится все более опасной.

– Ротшильды, – коротко ответил Поляков. Он явно не хотел вдаваться в детали.

И тут же перевел разговор на другую тему.

– Зачем было приезжать тайно сначала в Санкт-Петербург, а затем в Москву?

– Приехал посмотреть страну, с которыми меня связывают семейные корни, – так же уклончиво ответил я, понимая, что не могу раскрывать свои истинные планы. Мои «корни», о которых я так много думал, сейчас казались лишь удобной отговоркой.

Поляков тут же сделал комплимент моему русскому языку, отметив его чистоту и правильность. Я лишь кивнул.

Машина ехала довольно быстро, далеко оторвавшись от пролетки с охраной и багажом. Запах бензина был вездесущим, он проникал в легкие, смешиваясь с более привычными запахами Москвы. Я смотрел по сторонам, пытаясь ухватить суть этого города. Высокие, разномастные здания, церкви с золотыми куполами, мостовые, вымощенные булыжником. Деревянные дома, тесно прижавшиеся друг к другу, перемежались с каменными особняками, украшенными лепниной. Улицы были широкими, но заполненными гужевым транспортом. Десятки извозчиков, запряженных лошадьми, сновали туда-сюда, создавая постоянный шум и гомон. Публика на мостовой была разномастная. Студенты в форменных шинелях, военные, крестьяне…

Все это было так не похоже на чопорный Петербург, с его строгой геометрией и европейским лоском. Здесь все было живым, шумным, ярким. От каждого дома, от каждого человека веяло какой-то особой энергией. Что удивляло меня, так это смесь древности и современности. Церкви, купола, старые дома – все это переплеталось с новомодными вывесками магазинов, с телефонными столбами, с электрическими фонарями. Город, словно гигантское существо, впитывал в себя все новое, не отвергая старого. Это был контраст, который впечатлял.

Поляков, прервав мои размышления, предложил остановиться в его особняке, а не в гостинице:

– У меня собственный дом на Тверском бульваре. Вышколеная прислуга, французский повар… К вашим услугам будет свой собственный экипаж.

– А что взамен?

– Хочу разобраться в феномене Юконского шерифа – опять засмеялся банкир. Какой веселый… – Вы же так молоды и уже так богаты. Я к своему первому миллиону шел тридцать лет!

Мнда… такому палец в рот не клади – откусит, мигом прожует и потребует новый. Что же делать?

– Я готов показать вам Москву, – продолжал убеждать меня Поляков. – Рассказать о тех проектах, которые тут есть. Вы же занимаетесь золотом? В моем банке кредитуется семья Гинцбургов. Они владеют приисками на Лене. Крупнейшие в Европе!

Лазарь начал с увлечением рассказывать о Лензолоте – своя гидроэлектростанция, электрофицированная железная дорога, по которой вывозят руду, телефоны, телеграфы… Разумеется, оказалось, что в товариществе совершенно случайно можно купить долю. Совсем не дорого. Полтора миллиона рублей.

И тут я понял, что повторяется нью-йорский сценарий. Поляков, как до этого Ротшильды с Рокфеллерами, хочет просто выдоить из меня деньги. Затянуть в свои схемы, использовать мои капиталы для своих амбиций, закрытия кассовых дыр. Прииски, наверняка, убыточные. Но это не трудно скрыть, козыряя объемами добычи. А еще там есть мина замедленного действия. Это работники. Расстрел которых случится в 1912-м году. А это в свою очередь сильно повлияет на революционные настроения в обществе. «Нет, такой хоккей нам не нужен».

Игра Полякова была слишком очевидной, и это меня раздражало. Я смотрел ему в глаза, чувствуя, как внутри меня поднимается старый, юконский протест. Точнее этот демарш против всевластия денег шел еще со времен Джексон-Хоула. Надо было ломать игру Полякова. Сразу, здесь. Иначе он включит меня в свою паучью сеть и все, буду дергаться на ниточке.

– А погода то замечательная! – я сощурился на яркое солнышко – И весенняя Москва красивая!

Мы как раз проезжали мимо Храма Христа Спасителя. В старой столице тоже был свой «Исаакий», может даже посолиднее Питерского собора.

– Да, город быстро развивается – покивал Поляков, продолжал опять про Лензолото. И снова я его оборвал.

– Может устроите мне эскурсию, не откладывая в долгий ящик? – поинтересовался я – Большой театр, Тверская… Может Новодевичий монастырь? Я бы посмотрел Ходынское поле. Говорят, там оставили парадные ларьки, с которых раздавали коронационные подарки.

Посмотрим, какой ты на прочность, – мысленно пронеслось у меня в голове.

– Это можно – банкир растерялся – Но только ехать совсем в другую сторону. У меня ограниченный запас бензина.

– Говорят, на коронации было много народу – продолжал я вгонять в ступор Лазаря – Но все прошло удачно, без проишествий.