Текст книги "Театр Духов: Весеннее Нашествие (СИ)"

Автор книги: Алексей Ранжевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

– Не мешало бы угомониться, дуралеи! – выругалась Мила, глядя на цветную жидкость духов. – Как возможно, не имея связок, так громко орать?

– Мы, сударыня, лишь дуновения возможностей, – сказал меланхолический парфюм, пользуясь вниманием девицы. – Голое стремление – и только. А по сему, «орёт», как вы сказали, один лишь ваш рассудок, интерпретирующий наше возмущение в качестве определённых звуков.

– Верно, госпожа, – вновь подало голос любопытство. – Мы не орём и не поём, а лишь заглядываем в спектр слухового осязания. Ни более, ни менее.

– Но вы же отвечаете, так или иначе, – смутилась тут девица. – Стало быть – и слышите меня.

– Однако не буквально, – сказал голубоватый меланхолик. – Мы скорее «считываем» вас. А вы воспринимаете нашу реакцию через призму образов, которыми наполнена ваша головешка. Отсюда недопонимание.

Милайя держала в руках узкую коробку, смотрела на флаконы с говорящими парфюмами, которые оказались ду́хами, и задавалась вопросом, что теперь ей делать; отложить парфюмницу и не обращать внимание ни на взрывы выстрелов, ни на гул потусторонних голосов, либо во всём разобраться. Не случайно же эти стекляшки с филигранью попались ей среди загромождений. Вдруг вся ситуация возникла неспроста, и сулит вознаграждение за верное решение? «Пощади, Брутоций», – обратилась Мила к змею чистоты. А потом, собравшись духом, вновь заговорила вслух, глядя на душистые жидкости прозрачных сосудов.

– Вам нужна свобода? Предлагайте цену.

Из коробочки донёсся всплеск восторга и удовлетворения, флаконы даже завибрировали от радости содержимых в них эссенций. Начался аукцион. Девушка предупредила, что отпустит на волю лишь одного из них, чтобы избегнуть подозрения, когда пропажа обнаружится. Сущности тогда заумоляли в преддверии возможности и стали делать ставки, перебивая, перекрикивая друга по беде.

– Выпусти меня, премилая сударыня! – просило любопытство томным голосом. – И невидимое тайное откроется тебе…

– Освободи того, кто приоткрыл тебе завесу понимания, – сказал усталый голос из голубоватого флакона. – И недоброе намерение обойдёт тебя…

– Брось ты их, девчонка! Осчастливь лучше меня! – крикнули из красного флакона, колыхавшегося яростью. – Обида твоя станет тогда местью…

– Смилуйся над узником, овитым лозой жажды, – выпрашивал оранжевый флакон. – И желанное тебя же возжелает…

«Четыре флакона. Четыре возможности. – Милайя призадумалась. – Тайное откроется, вспомнила она, посмотрев на розовую жидкость, – недоброе – не тронет, – повторила вслед за голубым, – обида отомстит, а желанный пожелает… – Девушка отбросила сомнения и решила выбрать сразу двух из четырёх.

– Пусть тайное откроется, а недоброе – не тронет! – трепеща промолвила Милайя. – Голубой и розовый – выбор мой на вас.

Счастливчики вздыхали, ликуя в предвкушении свободы, а два других душка вознегодовали.

– Разве ты не хочешь возмездия обидчикам? – гневно вопросил разочарованный флакон. – Разве не таишь обид на мать?

– Я теперь, должно быть, к ней и не вернусь, – заметила Милайя. И красный дух, забавно выругавшись, вскоре замолчал.

А что насчёт желаний, дорогая? – спросил теряющий надежду оранжевый флакон. – Разве не желаешь никого?

– Все, кого желаю, взаимны и без вашего вмешательства, мой мимолётный друг. – Милайя улыбнулась, думая о Ластоке, и глянула на избранных. – Вы же не обманете меня?

– Трижды растворимся в водах сакрохьютора, ежели обманем, – в одночасье поклялись флаконы.

Экипаж продолжил грузно ехать…

– – – – -

Здесь и оканчивались окрестности высоких теней – на широком распутье столба беглецов. В некотором расстоянии от тракта, ближе к реке, нам бы остановиться, покормить лошадей и мирно заночевать, – говорил Мариола Фэстхорсу старшему.

Тогда Кордис, остановив жеребца, развернулся к обозу.

– И правда, темнеет уже.

Мужчина почувствовал, что лишается слуха, – все звуки затихли почти в одночасье и он рефлекторно поднёс к уху палец. Решил, что устал. Подопечные приблизились к нему на своих лошадях, а где-то в десяти саженях от него встал и обоз. Эстеральд приказал кучеру, сидевшему с ним на козлах, помочь ему слезть с экипажа. Зрение Кордиса гасло, всё становилось нечётким в сошествии сумерок, и он проморгался.

Всплеск разбивающегося стекла возвратил ему слух, в то время как из окон крытой кареты молниеносно высвободились два фейерверка. Светящиеся вихри закружились над трактом спиралью, перевились цветными потоками и направились в сторону Фэстхорса старшего. Франс Мариола извлёк меч из ножен и метнул его широким лезвием навстречу угрозе. Клинок рассёк голубое сияние и отзеркалил порыв его движения вверх и прочь. Розовый свет, тем не менее, остался нетронут и пролетел беспрепятственно над головами всадников, от чего лошади их поднялись на дыбы и громко заржали. Повернувшись к столбу и проследив за светоносным потоком, Кордис увидел, как марево ударилось о гранит монумента и растеклось по черепам прикованных беглецов. Тут же порозовевшие скелеты забились в конвульсиях, ибо их костями овладела руфисса.

– Милайя!.. – прокричал сакроягерь, наблюдая с седла за беснующимися дезертирами.

Кандалы оторвались. В них – любопытство.

Посвящение

Великая Светлая Степь простиралась заросшей и дикой равниной пшеничных оттенков, пестривших в траве разнообразием насекомых. Здесь и там гуляли безобидные вилороги, с их наивными широко открытыми глазами и серыми шкурками, а вблизи их копыт то и дело проползали чешуйчатые гадюки, с рогами и без. Взгляд покоряющих воздух крылатых существ, этим временем кружившихся в небе, высматривал пищу себе по зубам, и поверхность земли открывалась ему бескрайним, единым, оживлённым массивом. Но было в нём нечто стороннее.

Где-то, как будто затеряно и безнадёжно, к небесам подымался дым от огня, разведённого под котелком на металлической перекладине. Запах солдатского варева был в меру приятным, – овощным и мясным, – но прохлаждавшийся поблизости волк не спешил подходить к котелку слишком близко, увидев за бугорком не более дюжины двуногих гостей, сидевших и стоявших лениво.

Риттс присмотрелся к незадачливой морде одинокого волка, украшенного красным пятном, и повелительно звонко присвистнул, отчего животинка поспешно умчалась. Вальт, полулежавший напротив товарища и вёдший с ним праздный разговор, сразу привстал и выровнял спину, смотря волку вслед.

– Ух ты какой убедительный, – молвил он бодро, – раз – и прогнал.

Рофастон, формально исполнявший обязанности караульного, повернулся к подопечным с улыбкой, стоя на краю лагеря.

– Этот смуглый парнишка меня поражает, – сказал он офицеру Карлоту Дэзеру, говоря о новобранце с именем Риттс. Дэзер, тем временем, словно играя в изысканного повара, подсаливал суп у костра.

– А ты думал как? – ответил он басом. – Он же оттуда… – и Карлот махнул свободной рукой куда-то в далёкую глушь, уже как день окружавшую их крохотный отряд со всех возможных сторон.

Риттс, как и было замечено, являлся молодым степняком. Об этом свидетельствовали не только его смуглая кожа и сосредоточенное, несколько хмурое лицо, представлявшееся остальным новобранцам и тайным, и чужим; ещё в детстве сей закрытый молодой человек был научен отцом разным уловкам и хитростям, пригодным в охоте. И если в его вырезанном племени подобные мелочи являлись делом привычным и легкоусваиваемым, то бледнокожие люди, с недавнего времени ставшие обществом парня, считали, к примеру, умение понимать братьев меньших чем-то особенным.

Но юному воину было плевать на цвет их наружности, и никакого высокомерия, свойственного усопшей родне, он к ним не испытывал. Седмицы три назад эти люди защитили его от набега звероподобных отродий, подоспев к горящей деревне не сказать, чтобы вовремя. И хотя весь род Риттса в тот вечер сошёлся на нём, он не винил сих медлительных оруженосцев в гибели фратрии. Он и сам-то спасён был случайно. Семья же его пала храбро, в бою, а стало быть, отправилась к предкам, не переставая, однако, призывать парня к отмщению, возвращаясь к нему после гибели тяжёлыми снами.

– Не близок ли час посвящения? – время от времени спрашивал Риттс офицеров, томясь ожиданием. – Мои братья хотят справедливости.

Карлот Дэзер, точно приёмный отец, сунул степняку в руки терпимо горячую, полную миску, и отошёл на своё место.

– Ты ешь, не спеши, – приговорил он, не давши ответа. – На тот свет успеешь.

Парень принялся есть, черпая юшку, по примеру остальных новобранцев и офицеров, сидевших на примятой траве. Вальт, с которым Риттс разговорился ещё в крепости ордена, довольно ел жидкую гущу напротив него, наслаждаясь моментом, два других же испытуемых с начала похода сторонились его, и степняк тоже старался на них не смотреть.

Смотритель Рофастон Бирт, являвшийся предводителем вылазки, закусил доедаемый суп кромкой белого хлеба и отложил миску; вытянул правую ногу вперёд, другую согнувши в колене. Лет ему было, по виду, между сорока и пятьюдесятью, но в ухоженной, чёрной бородке его ещё не просвечивалась седина. Мужчина этот был худощав и весьма среднего роста, особенно в сравнении с большинством подобных ему, встреченных Риттсом за последнее время. Бирт обладал мелодичным, уверенным голосом, благодаря которому, как говорили, быстро стал рекрутером смотрителей. Завлекающие речи в его исполнении всегда звучали весомо и поэтично.

– Вот мы сидим, предвкушая охоту, – обратился он сразу ко всем, – только охотиться ныне будут на нас. Дым привлечёт супостатов не позже, чем ночью, но на месте добычи они обнаружат здесь свою же погибель.

Рофастон раскуривал трубку, а с тем, продолжал.

– Трое из вас пришли в орден смотрителей со стороны тихого моря. – Бирт запыхтел. – Четвёртый же прибыл в Зеницу, подгоняемый ветром судьбы. – Он глянул на Риттса. – Пусть, молодые солдаты, вас не смущают внешние отличия брата по службе, потому как противник наш общий и равномерно презрителен ко всему человеческому. А теперь, я хочу, чтобы, скоротав время, каждый из вас рассказал мне, зачем ему орден. – И Рофастон, с трубкой у рта, а с ним и офицер Дэзер, жевавший табак, внимали словам подчинённых.

– Я происхожу из служилой семьи с хладнокровными нравами и суровой закалкой, – начал говорить юноша по имени Алан, мерно шевеля мышцами выбритых щёк. – Четыре года назад, когда мне исполнилось шестнадцать, мой отец, в связи с наступившим совершеннолетием сына, определил меня в городскую дружину. Там было спокойно и весело, хотя мы не бездельничали. Мы познавали военное дело и работали над своими телами. Но недавно, отец пришёл к выводу, что одного этого мало, и отправил меня к вам, господа. – Алан поочерёдно глядел то на тучного Карлота, то на стройного Рофастона. – Здесь, на просторах степи, как мы слышали, ни поры без конфликта, и отче сказал, что меня должны видеть в первых рядах. – Он волнительно вздрогнул. – Если же я, как он выразился, стану отсиживаться, словно трус, он лишит меня чести оставаться в его сыновьях. Знаете ли, я – незаконных страстей.

– Ублюдок, другими словами, – прояснил Дэзер, сплюнув подальше.

– Да, капитан. – Алан всмотрелся в товарищей по испытанию, готовый на любую реакцию, но увидел в их лицах лишь безразличие. – Уж лучше вам знать.

– А на вид и не скажешь, – сказал Рофастон Бирт, подметив у паренька манеру держаться достойно.

– Моим батьке и мамке некогда было гулять, – стал рассказывать Рэндал, двигая живо устами в каштановых зарослях бороды и усов. – Невольных, как знается, в наших краях уже нет, но многие люди и впредь продолжают работать, что каторжники, за забавную плату. – Мужчина, как будто не старый, однако не мальчик, на миг замолчал. Затем вновь поднял голову, говоря с хрипотой. – Здесь я, друзья, потому как ни мне, ни моей дурной бабе уже нечего есть из-за мизерных всходов, – его глаза покраснели. – И нет для меня большей платы за риск, чем достойное жалованье и кусок мяса да с кашей.

– А раз твоя баба дурна, то зачем тебе брать её было? – осведомился, неуместно, офицер Дэзер, и тот отвечал:

– Я же не знал, что она, так-то, склонна к болезням. Знал бы – не брал. – Рэндал вздохнул, а остальные переглянулись и мысленно пожали плечами.

Ветер стал задувать чаще; гремел котелком и размахивал пламенем костра, тормошил ткань шатра, в котором хранилось оружие и боеприпасы. Лошади, тем временем отдыхая от сёдел, паслись в десяти шагах от лагеря и жалобно фыркали над неспокойной травой диких злаков, предчувствуя что-то недоброе. А небо синело безоблачно.

Слово держал теперь Вальт, и Риттс услыхал с его уст только то, что тот сам считал нужным рассказать о себе днями ранее, когда они впервые заговорили на плацдарме Зеницы. Городской житель Вальт был несколько старше степняка Риттса, лет на десять, но умом бледный друг не блистал. Он любил выпить, любил посмеяться без повода и променял свою пропахшую легкомыслием каморку на долги, оставшись ни с чем. Зеница – крепость смотрителей – хоть и открыла врата для него, а с тем – осуждала историю парня. Предрасположенность к вину поощрялась среди бледнокожих лишь в разумных пределах. Как бы там ни было, Вальт не пытался избегать Риттса в связи с его чужеродным происхождением, а этого было достаточно, чтобы, среди сторонящихся, стать ему другом. Помимо всего, Вальт выглядел крепким и брился без устали, имея мелкие царапины.

– Меня не волнуют истории вашего ордена и, в частности тех, кто желает подобно и мне, стать его боевой единицей. Нашим жизненным тропам не суждено было пересечься, сложись всё удачней. – Во рту степняка обосновался привкус супца, приготовленного офицером Дэзером, а неспособный на лицемерие лик паренька продолжал быть серьёзным и безучастным. – Вам интересно представить, каково это – жить в моей шкуре? Каково было смотреть на обезображенные останки той женщины, чьим продолжением я обречён быть? Грязная кровь, обнажённые кости, перед тем – её вопль, застывший в ушах… Мой рассудок осквернён этим всем. А что говорить об остальных павших. – Парень не смог зарыдать, потому что был измученно сух и опустошён пережитым несчастьем. – Вы спрашиваете, отважный командир, зачем мне орден «смотрителей», как вы себя называете. Затем, чтобы мстить, но не в одиночку. Чтобы звери, их боги, и всякий, кто буйствует с ними – лежал у моих ног, разрубленный надвое.

– Бывает и так, – оборвал его офицер Бирт, вполне уловивший ход мыслей. – Однако не позволяй одной только ярости вести тебя в час испытания. Взвешивай и наблюдай, – они встретились взглядом и командир смолк.

Рофастон спрятал курительный прибор и отвернулся от парня, стараясь теперь сосредоточиться на общих наставлениях, которые обязан был озвучить новобранцам в очередной раз. Близилось время возмездия и посвящения.

– – – – -

Риттс внимал советам сведущих людей, а сам изнывал от нетерпения встретиться с нечистью вновь. Он видел, что товарищи поверхностно воспринимают столь важные для них наставления, точно недооценивая остроту ситуации. Ветер продолжал колыхать его рубаху со шнурованным воротом, выданную в качестве форменной, и Риттс был доволен хотя бы тому, что цветом одежда смотрителей перенимала оттенок травы, пшеничной и светлой, как и вся степь с её живностью. Издали всякий солдат в такой форме становился здесь невидим, неразличим. По той же причине на полевых кителях ордена не было пуговиц – только крючки, застёгиваемые под линией канта – чтобы не выдавали предательским блеском тех, кто носил их. В какой-то момент стало прохладнее, и Риттс поискал взглядом собственный китель, найдя его около булыжников, возле костра. «Должно быть, нагрелся».

– Мы выстрелим раз, может два… но увлекаться не будем, – говорил Рофастон Бирт. – Чернороги неимоверно быстры, и главное в схватке с этими тварями – вовремя увернуться и рубануть саблей. – Офицер какое-то время пытался не обращать внимание на всё возрастающий ветер степи, склоняющий к буре. – Другое дело, если объявятся черти – те, что с копытами вместо ног. Но я думаю – вряд ли. Нет, не сейчас.

– Они-то мне и нужны, – сказал Риттс, но растущий вокруг лагеря шум уже не позволил расслышать его. Меж тем, день был пыльный и яркий, полный чарующей непредсказуемости. Карлот Дэзер, отходивший наблюдать за местностью, согнулся к Рофастону Бирту и, спокойно, беззвучно промолвил: «всё. Началось». Риттс прочёл сказанное по губам офицера.

Очередной порыв ветра вторгся в лагерь смотрителей сильнее и злее всех предыдущих. Костёр был задут, треуголки офицеров бесцеремонно попадали.

– Скорее, в шатёр, за клинками, – громко скомандовал Бирт. Но в следующий миг шатёр улетел, без усилия сорванный смеющейся бурей, и сабли отряда, до этого сложенные кучей, сами полетели в их сторону. Хорошо, что кривые клинки были в ножнах!

Риттс обнажил плашмя ударившую в него саблю, и ветер надрывно увлёк из его левой руки портупею. Назад пути нет. Противник всё ближе.

– Какого лешего? – проронил Вальт, бывший пьяница, гоняясь за улетающей от него саблей. Но вот он поймал её, сжал в кулаке рукоять.

Рофастон хаотично осматривался, расставив широко ноги и разведя руки, отнюдь не уверенный, сможет ли долго простоять на земле. Клинок он словил сапогом, затем, кое-как, поднял остриём к небу. Карлот Дэзер шатался по лагерю безоружный и чуть не свалился на гаснущие угли, тогда как другие куда-то пропали. Голова Риттса закружилась, как и, внезапно, весь мир вокруг.

– Алан! – вскричал Рофастон Бирт, обращаясь к незаконнорождённому, крепко прильнувшему к дёрну новобранцу, лежавшему где-то поблизости Риттса. – Седлай жеребца и скачи быстро в крепость, сынок. Дай знать постовым! – Офицер звучал громко и ясно, но буря орала сильнее. – Видишь, оттуда, к нам идёт ураган. Колдовской, не иначе!

– Отец приказал мне в первых рядах!.. – воспротивился парень, пытаясь подняться под натиском ветра.

Рофастон Бирт зарычал.

– Скачи, я сказал! Приказ! Выполнять!

Алан умчался, то и дело спотыкаясь и падая, но бедные лошади так помешались от животного страха, что убегали не прочь, но по направлению к тому самому подступавшему вихрю размером с башню Зеницы. Риттс попытался настроиться на ритмы ветров, и равновесие, потихоньку, возвращалось к нему, чего нельзя было сказать о других. Вальт падал, катился, вставал и шатался, не выпуская оружие по воле инстинктов, а Карлот был свален на землю котлом, поразившим его на ветру прямо в лоб. Кровоточа и злясь, большой человек закричал и поднялся в неистовстве предков, хранившемся в его крови; подобно берсерку, он разорвал на себе ткань мундира, требуя потустороннего зверя выйти к нему и не мешкать с атакой.

Вдруг, ко всеобщему ужасу, земля зарокотала под кучкой смотрителей и не иначе как загремела, потому что безучастное небо оставалось просторным и ясным. «Это не гром, это землетрясение», – понял степняк, чувствуя, как земля уезжает у него из-под ног. Он стал танцевать на ней пляску спасения, горизонт закрутился у него пред глазами, а невидимый зверь всё гремел из-под самой преисподней степи, встречая угрюмым, бессвязным приветствием засвистевший вблизи ураган. У основания природной стихии, как обрывками виделось Риттсу, закружились в воздухе лошади, а с ними и Алан: вихрь увлёк его внутрь себя.

Риттс, Офицер Бирт, Карлот, и наконец – Рэндал, обнаружившийся как из ниоткуда, убежали из лагеря на тот самый холм, с которого, не долее часа назад, на их стоянку взирал красный волк. Тряска и землетрясение остались внизу, на месте брошенного лагеря, который был пожран вскоре землёй. Отряд был вооружён саблями; все, кроме Карлота Дэзера, но тому посчастливилось попасть на заряженную винтовку, с выступающим, под дулом, штыком: он сжимал её с яростью. На холме, через пару секунд, появился и Вальт, с открытыми широко глазками и нервным намерением драться. Два офицера и три новобранца невольно образовали свободную шеренгу; к смотрителям, резво и настойчиво, подступал ураган.

Ещё мгновение ровного шума и воздух был отравлен звучанием низменно дразнящего, женского голоса, огласившего степь громче бури и вихря: «кое-кто здесь хочет по-и-грать!» – услышали воины раскаты ведьмачего грома. Рэндал тотчас рухнул на землю и больше не двигался. Остальных всего-то затрясло.

Пыльный серый вихрь в это время родил трёх антилоп; быстрые, злые, со смолистыми зёрнами глаз и лихими рогами, мчались они на смотрителей. За ними выскакивало десяток других.

– Чернороги, – констатировал Рофастон. – Отряд – расступись!

Офицеры Дэзер и Бирт стали в центре шеренги на расстоянии в сажень, Риттс и Вальт, незамедлительно исполняя команду, заняли позиции слева и справа от них шагах в десяти.

Первая из самых быстрых гончих погибели была пронзена штыком Карлота, когда он, с невиданной ловкостью тучного тела, увернулся и ударил антилопу по брюху. Она превратилась в бездыханную тушу, брызнув бордовой струёй на траву. Вальт попытался зарубить ту, что подбегала к нему, но тварь увернулась и молниеносно помчалась в тыл, собираясь сразить одного из них в спину. Обеспокоенный Вальт успел крикнуть «сзади», как вдруг, развернувшись кругом с обнажённым клинком, Рофастон сразил хитроумную бестию за секунду до её нападения на его незащищённую палубу. Внимательность и целостность тактики превозносились смотрителями по веским, практичным причинам. Третий чернорог в эти мгновения бежал испробовать Риттса, и степняк удивился проворности злобно глядящей на него антилопы. В последний возможный момент он увернулся, но, когда, в ту же секунду, вознёс саблю вверх, антилопа уже возвращалась к нему новым забегом, готовая распотрошить его парой рогов. Степняк резко присел, и, в тот самый миг, когда серо-шёрстная бестия перепрыгивала через него, поднялся под ней и ударил её головой в грудь, отчего тварь, на секунду подлетев, рухнула наземь и захрипела, когда в её шею проникло холодное лезвие Риттса. Остальные чернороги, подоспевшие позже, закружили вокруг испытуемых, образуя живую ограду.

– Вставай же, слабак, – закричал Бирт на Рэндала, лежавшего неподвижно и окончательно. – Поднимайся, коль честь дорога!

Голос командира отдавался трагическим эхом.

– – – – -

Алан полетел; ещё мгновение назад он самоотверженно преследовал одну из лошадей, но, когда увидел и почувствовал, что под ногами отсутствует твердь, поспешил тотчас проститься со своей земной жизнью.

Несмотря на это, телесный опыт новобранца пока не прекращался, напротив, уносивший его вихрь дарил ему тот набор ощущений, который испытывается всего один раз. Подобно враждебной, неосязаемой карусели, ураган вращал Алана кругами, подымая всё выше. И в размытой, загрязнённой действительности, проникавшей с неистовым шумом в его естество, он стал зерном одуванчика, обречённым, раньше или позже, на приземление. Голова и тело кружились, как никогда, побуждая рассудок отслаиваться от души, и последние мысли давались с невыразимым трудом, хаотичные и торжественные.

«Как погибну! И никто не узнает…» – кричал Алан в сердцах, с предсмертным удовлетворением.

Где-то в урагане, а может, и в собственном разуме, услышал он рыдающую ржанием лошадь, а серая мгла, сперва неразборчиво, отрисовала по центру спирали сосредоточенный силуэт некой особи, отдалённо похожей на женскую. «Пастушка. Предтеча несчастия, – забормотал, облетая её точно по ободу, Алан. – Вот бы добраться мне к ней, низвергнуть её!» – загадал он желание. Особь обладала весьма человеческой парой ступней, по голеням «предтечи» струилась какая-то мокрая грязь, похожая на гнойную кровь, но бёдра и туловище существа покрывались доспешной корой, а её гадкий лик, располагавший утончёнными рожками, казался апофеозом кошмара, такого, который, с трудом, через силу, пытаешься выбросить из головы. Пастушка, как называли шаманок звериных племён, парила в водовороте убийственной магии отрешённо и властно, точно оракул, одержимый тёмным богом. Вращаясь вокруг злостной твари, испытуемый начал орать на неё, не в силах подлететь ближе, однако колдунья не обращала внимания, да и вообще вряд ли в тот миг обладала сознанием в привычном для всех отношении. Тогда Алан вдруг понял, озарённый и вдохновлённый силами света, что если лишит её концентрации и выдернет из тёмного транса, поддерживающего вихрь, то посвящение его будет пройдено триумфально, и падшие собратья по ордену, когда они встретятся, не воспримут его за проходимца, но увидят в нём героя, одного из своих. Словно бы подтверждая божественное происхождение его размышлений, Фоэста, а может, Экион, незримым дуновением подтолкнули паренька к дьяволице. И смотритель, грубо врезавшись и не успев испытать отвращение, крепко обхватил и обнял её местами сухое, местами распухшее, зловонное тельце, боясь упустить.

Лицом дьяволица являла отродье, далёкое от сравнительной красоты её нижних частей. Ужасные овальные глаза, как две иссохшие шишки, выражали изумление и негодование, достойное пекла; на влажных, искривлённых рожках, зиждились капли янтарного яда, стекавшие с заострённых наверший и превращаемые в воск; а пасть существа, под отверстием плоского носа, истошно озвучивала скорбь убиваемой горем вдовы. Во всяком случае, так показалось вцепившемуся в колдунью бойцу.

Похвально могучей, как для женщины, дланью, чертовка пронзила досаждающего ей новобранца на месте лопатки, и, орудуя когтями, пробурлила в нём рану. Не теряя больше драгоценного времени, Алан ударил слепое отродье лбом по лицу и стал забивать её снова и снова, стараясь не думать о раздираемой спине и той боли, что накрывала его в будоражащей схватке. Молодой солдат знал, как ударить, чтобы не лишиться чувств самому; после седьмого удара лицо новобранца тонуло в вонючей и липкой крови истерящей шаманки, она же раздирала окровавленное тело своего убийцы, с каждым ударом слабея. Прекратив и наконец оттолкнув свою смерть от себя, пастушка была выброшена из отныне неподконтрольного ей урагана куда-то в бескрайнюю степь. Алан был отброшен в противоположную сторону.

В полёте, уже далеко от злосчастного вихря, окинул он напоследок степную равнину, роскошно убранную срываемыми бурей кустарниками. И мелькнули перед ним поднимавшиеся высоко башни Зеницы, блестевшие деревом, камнем и золотом, – там, в дне пути, за безопасными стенами крепости, о них волновались собратья по ордену.

Алан подумал, что успел отдать честь им, перед тем, как разбился о землю.

– – – – -

Чернороги покружились вокруг испытуемых ещё какое-то время, но увидев и почувствовав, как породивший их ураган развеивается и затихает, неуверенно замедлились и стали разбегаться. Рофастон, испачканный вражеской кровью, держал саблю, готовый рубить в любой миг, а Карлот, орудовавший винтовкой со штыком, прицелился и выстрелил под хвост одной из последних удирающих антилоп. Сражённое животное вздрогнуло и завалилось на бок, подняв собой пыль.

Новобранцы переглядывались и громко дышали, возбуждённые послевкусием завершившейся стычки. Риттс стряхнул с клинка кровь, но не спешил возвращать его в ножны, которых и не было при нём, как он вспомнил. Его товарищ Вальт позволил себе отдышаться и с презрением глянул на валяющихся убитых антилоп, минутами ранее пытавшихся их заколоть. Теперь-то они явно безобидны.

– Да, удирайте! – бросил им вслед офицер Бирт и с щедростью плюнул. Затем, он повернулся к новобранцам. – Никого не задело?

Риттс посмотрел на шнуровку рубашки и светлую ткань форменных брюк, обнаружив одежду лишённой крови – его или животной. Степняк пропотел. Вальт был тоже в порядке.

– Ладно, – подвёл итог Рофастон. – А с тем что, так и лежит? – указал он на Рэндала, восстанавливая ровноту дыхания.

Карлот согнулся над слабонервным бойцом, отключившимся раньше времени, и ощупав его, заключил без эмоций: «мёртв. Пульса как не было».

Остальные промолчали, не зная вполне, что чувствуют по этому поводу, но тишину, осквернённую карканьем падальщиков, нарушил предводитель отряда.

– Я, Рофастон Бирт, офицер ордена смотрителей, ныне стал свидетелем вашей отважности и сноровки, – обратился он к оставшимся двум новобранцам. – Сим, нарекаю вас степными защитниками. Покуда в этом затерянном крае остаются подобные вам, Асканра, и все части света, лежащие рядом, не будут стенать. – Рофастон вытер обшлагом пот на лице. – Хлопаю вас по плечу, целую в щеку и благословляю ваше смотрение.

– Теперь, вы смотрители светлой степи, – добавил офицер Дэзер. Мужчина снял штык, запрятав орудие в сапог, и почесал винтовкой плечо.

Побродив по холму и равнинам до наступления сумерок, отряд обнаружил и почившего Алана, и тело предтечи несчастия, забравшей две жизни. Неподалёку, откликнувшись на свист новоиспечённого смотрителя Риттса, к отряду примчалась его уцелевшая лошадь, – молодой, светло-гривый скакун. Алан и Рэндал, теперь бездыханные, были водружены на жеребца, ибо требовали, как это водится, достойного погребения. А загадочно погибшую пастушку смотрители бросили в узкий, тернистый овраг, не поленившись присыпать её дёрном и листьями.

В лучах эффузы, удаляющейся к горизонту и красившей степь оранжевым отсветом, шли четверо смотрителей, один из которых, то был Карлот Дэзер, вёл за повод лошадь с перекинутыми через седло павшими. Офицер Бирт говорил:

– Когда вернёмся в крепость, Риттс, ты получишь петлицы ведущего звено – два колоска. Я заметил, как ты исхитрился в бою с антилопой, вовремя присев и резко поднявшись под ней в тот самый миг, когда она перепрыгивала. Тебе же, Вальт, быть первенсом (помощником), отвечающим за полузвено – один колосок. Чернорога ты не смог зарубить, но, если б не твоё предупреждение, оглашённое как нельзя кстати, – и я бы не смог.

Риттс шагал, довольствуясь гибелью пастушки, что была подобна другой такой твари, участвовавшей в нападении на его дом. Тем не менее, степняк не считал их победу достаточной. Нет, пока звериное племя не будет вырвано из степи под корень, не устанет он бдеть и совершенствоваться в искусстве охоты. Не расслабится он, разве что – лишь немного… Но повышение из безликих новобранцев сразу в ведущих всё же оправдало прошедшую вылазку. Ведь чем более высок его чин в иерархии ордена бледнокожих, тем больше бойцов он сможет повести за собой, и тем скорее добудет он близким возмездие в виде множества шкур и голов поверженной нечисти.