Текст книги "Театр Духов: Весеннее Нашествие (СИ)"

Автор книги: Алексей Ранжевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Сказ о лицезрении: сакральный трактат

Постель Весны и Осени – обширная поляна – стелилась на плато, служившее и сценой, и ложем для любви двух временных стихий. Фоэста – дарительница жизни – восседала на рельефном троне к ветру от возвышенной равнины. Податель смерти – Атуемс – сидел напротив, к морю. И в лицезрении, две непревзойдённые силы единились, гармонируя. Их глаза – небесные светила – от долгого и пристального взгляда пары в пару, источали лучистые потоки, которые, смешиваясь над плато, преобразовывались в судьба и чувства. Людей и зверей…

Изумительно звучала песнь людей, славящая душу, обворожительными были движения их танцев, преисполненных радости. Грация и мир царили в стадах и племенах. Атуемс и Фоэста становились зрителями театральной сцены.

С интересом наблюдали божества за игрой животных и счастьем человеческим. Не знали их творения ни страха ни горя, и смерть познавали они только тогда, когда сами тянулись к ладоням Атуемса, чтобы он освободил их от теснящей дух плоти. А бестельные души, порой, сливались с лучами Фоэсты, вкушая блаженство.

Так продолжалось многие годы долгих столетий, покуда творцам не наскучила людская идиллия. Они, вне сомнений, любили человечество и прочих животных, любили, как дети любят игрушки, покуда не устанут забавляться. И уподобились творители охотникам, восхищённым стаей птиц, что взлетает от их выстрелов!

Однажды, Фоэста склонила свой лик над поляной, где резвились поколения, залив её светом лучезарных очей. Из руфиссы – розового ока богини – посеялись руфисарии, дети весны. Из эффузы – ока оранжевого – упали семена эфузарий, детей лета. Лик божества отдалился на прежнюю высь, за ним отступил и ослепительный свет, вернув людям зрение; зима уступила весне, сменившейся летом. Как-то ночью, во сне, услышали отдельные племена руфисарий и эфузарий, чьи хитрые речи, по замыслу высшей, вложили в чистые сердца порочные стремления. Ими овладели похоть и жадность. Когда эти одержимые захватчики прокатывались бурей в соседних землях, с одними лишениями оставались обитавшие рядом племена. Однако пострадавшие не ведали ещё чувства мщения. Тогда склонился и Атуемс над горным плато, застлавши свод неба сугробистым ликом. Его очи – светила лазуриум и осфиерат – не были так же ярки, как зеницы Фоэсты, и чаще забирали, но могли и давать. Живописец осенних и зимних пейзажей даровал страх и порывы жестокости оставшимся чистым сердцам. С тех пор, разорённые проносились в землях обидчиков, сея лишь муки. Мир впал в безумие! Творцы потешались!

Среди извращённых божествами племён выделялись и праведники, нашедшие в себе силу вернуть прежний порядок. Эти скитальцы, поначалу разобщённые, соединялись во всех краях мира. Они составляли первые общества выходцев, где отшельники, водимые истиной, делились наблюдаемым и множили мудрость. Было изведано, что руфисарии и эфузарии, погружаюшие народы во мрак, живут всего один сезон, кроме тех, что привяжутся к людям. С приходом каждой новой зимы светила Фоэсты оплодотворяли ручья и озёра, носящими водами живились корни особых деревьев, а с дуновением весенних и летних ветров созревшие духи выходили из крон вместе с воздухом, творимым листвой. Так было издревле. Но праведные выходцы научились заточать незримых подстрекателей. Помог искателям мира кольцевидный Брутоций – таинственный змей, чьё противоядие, чудодейственным свойством, очищало заражаемые источники. И к народам возвращалось их здравие.

Брутоций водился далеко не во всех землях, населённых людьми, поэтому общество выходцев, становясь бок о бок с исцелёнными народами, и по сей день стремится избавить от пагубных духов все племена. Чтобы задуманное исполнилось, кольцевидный Брутоций обязан осесть во всех крупных источниках по всему миру. Выходцы же, теперь объединённые в один Экзосоциум, должны обнаружить всех руфисарий и эфузарий, засевших среди человеков. Ибо дети Фоэсты – распространители зла.

Путешествие в компании вооружённых. Акт восьмой

– Какая занимательная сказка, – бросил старик Барсонт, после того, как Франс Мариола отъехал вперёд. – Не знаю, как вы, а я слыхал и получше.

Пожилой мужчина казался плутом; он ухмылялся из-под рыжих усов, соединяющихся с бакенбардами, поглядывал то на Парселию, то на внука, словно придумав какую-то шалость, о которой собирался поведать.

– Боги. Вы пылаете огнём недобрых намерений, – сказал ему Ричард, всё ещё слушая в разуме голос рассказчика, глубокий и лёгкий. – Может вам отдохнуть?

– Отдыхать мы будем возле Столба Беглецов, который уж близко, – ответил старик, чуток раздражённый издевательской репликой внука. – Однако твоя болтовня и впрямь утомляет.

– Что предлагаете взамен болтовне? – спросил живописец, покосившись на деда с притворной обидой.

Барсонт показал левую руку, в которой держал небольшую корзину, покрытую тканью. Поставив её перед собой на седло, старик убрал ткань, и снова взглянул на конных попутчиков.

Парселия, ехавшая справа от Ричарда, вытянула шею и глянула внутрь корзины, увидев в ней несколько десятков странных яиц, с блестающей росписью на скорлупе. Она поразмыслила, подняла взгляд на ухмыляющегося старика, чьи бакенбарды были того же оттенка, что и её волосы, и предупредила, стараясь выглядеть серьёзно:

– В сомнительных забавах я предпочту не участвовать.

– Вам и не нужно! – крикнул ей старец. – Я назначаю вас наблюдателем.

Оказалось, что Барсонт придумал для внука игру. Вызов, по условиям которого, Ричард обязан поразить хотя бы одно подброшенное яйцо из шести, в каждой из пяти сессий. В случае успеха живописца, Барсонт обещал раскрыть ларцы былых своих годов, в которых хранились сокровенные для старика мгновения жизни, полные мрака исчезнувших нравов. Но если же Ричард себя не проявит, тогда, согласно условиям, Барсонт порадует всех его спутников славными рассказами о неприглядных тайнах юнца, окутанных неосмотрительностью, стыдом и, что уж там, похотью. К счастью для Ричарда, скелетов в шкафу он не прятал, хотя понимал, что отдельные «случаи» его биографии, при явной огласке, способны лишить уважения и вызвать улыбку. Тем не менее вызов он принял, невзначай пошутив, что его самые «преступные» погрешности старику неизвестны.

Известив отца о намерении немного пострелять, юноша уведомил адъютанта Осби, что желает взять свой первый урок. Тогда Ласток впервые посмотрел на него с искренним и невынужденным уважением, многозначительно кивнув. Однако тракт не был излишне широк, всё ещё сопровождаясь, слева и справа от всадников, двумя крутейшими спусками, поэтому отъехать в сторонку, чтобы не глушить всех сопутствующих выстрелами, было проблематично. «Практикуйтесь при нас, – разрешил Кордис, сам пока не догадываясь, какую увидит игру. – Наши лошадки огня не боятся». Так, живописец встрял в обстоятельства, благодаря которым, в случае проигрыша, собственный дед угрожал ему тяготой позора, ведь наблюдателями становилась вся отцовская свита. «Всего пять метких выстрелов, – помолился юноша предкам, слегка поробев. – Хотя бы одно попадание в каждой из сессий. Давай, ты же Фэстхорс!»

Ласток хлопнул в ладоши, приводя разум Ричарда в текущий момент. Адъютант отца и, по совместительству, инструктор по стрельбе, вёл поджарого коня размеренным шагом, как и другие. Ласток решил держаться немного впереди относительно всех остальных, но ехал по самому краю дороги, чтобы не казаться заносчивым.

– Вы при оружии, господин? – спросил он серьёзно, повернувшись на ходу к Ричарду.

– Да, – ответил живописец, растирая в пальцах поводья. – Но я – новичок.

– Как и все мы в своё время, – сказала Парселия, теперь ехавшая несколько сзади.

Ричард сглотнул и осознал, что он здесь один необстрелянный. «Словно пёс в волчьей стае». Взволнованным движением он засунул руку во внутренний карман сюртука и нащупал там нечто для него непривычное – ствол, а затем и рукоять, которую обнял уже второй раз. Наконец, он достал револьвер и бессознательно поднял его дулом вверх, как и было положено мерой предосторожности.

– Он у вас заряжен? – спросил адъютант.

Ричард почувствовал, как муравьи пробежались по его позвонку, потому как обычный вопрос стал для него совсем неожиданным. Тогда он улыбнулся.

– Заряжена ли эта штука? По правде сказать, я и не знаю.

На лице адъютанта отобразился лёгкий испуг и покорное негодование, высказанное предостережением.

– С этим не шутят. Вы всегда должны знать о наличии или отсутствии патронов внутри. Всегда, понимаете?

Ричард кивнул. Вокруг было тихо. Свита отца, как и он сам, точно следила за его реакциями, двигаясь вслед. А за ними по-прежнему гремели колёса обоза, приглушённые расстоянием. По наглядному примеру Ластока, Ричард прикоснулся к барабану и извлёк его набок, удостоверившись, что револьвер пуст. Затем живописец повернулся к отцу, ехавшему сзади и слева, интересуясь, почему тот не вручил ему вместе с подарком парочку патронов и кобуру для комфортного ношения. На что получил не вполне справедливый ответ: «Патроны, сынок, раздаются на стрельбищах, а нужду в кобуре ты обнаружил только сейчас».

К счастью для своего ученика, Ласток оказался сообразительным наставником, отцепив от своего седла продолговатый подсумок с боеприпасами и передав его живописцу. Тот закрепил его у себя за спиной, и теперь, помимо круглой фляги с водой, болтавшейся сбоку, конное снаряжение Ричарда составило шестьдесят револьверных патронов калибра сорок четыре. Весили они не так уж и много, хотя, по заверениям адъютанта, могли свалить наземь и волка и зубра, а человека и подавно отправить к отцам, предварительно ввергнув в агонию.

– Пуля – это судьба неприятеля, и лишь вам решать, как ею распорядиться, – говорил Ласток, заряжая свой револьвер. Ричард достал несколько патронов, покрутил один из них между указательным и большим пальцами, наблюдая, как лучи уходящей эффузы касаются латунного металла. «Так вот ты какая, судьба», – подумал он между делом и принялся заполнять каморы. Нутро его сущности, в этот момент, наполнялось доселе неиспытанной властью и значимостью. Они оба – ученик и учитель – становились буквально опасны.

– Чтобы выстрелить, вытяните руку в сторону мишени не отпуская поводьев, взведите курок, прицельтесь и жмите на спуск. Успешная стрельба на скаку возможна лишь в случае относительной близости цели, а также с условием её крупных размеров, иначе усилия будут напрасными. Так что нам следует придержать жеребцов, – сказал адъютант, и Ричард, в ту же секунду, потянул поводья на себя. За ним, он услышал, остановилась вся отцовская свита. И время как будто бы замерло.

Барсонт поравнялся с Ричардом, всё ещё придерживая на седле корзинку. Юноша спросил, откуда тот обзавёлся столь примечательными яйцами, расписанными золотом и серебром. «По тракту проезжал зажиточный крестьянин, – вздохнув, сказал старик. – На телеге, полной барахла. Я увидел праздничные яйца и купил их у него, за десять кариетт. В быту простого люда сохраняется древняя традиция украшать яички, в частности, гусиные. Так они встречают весеннее тепло».

Старик подбросил первое яйцо немного в даль и вверх, но юноша лишь поднял револьвер когда оно упало и разбилось о кладку. Ричард взвёл курок и увидел в целике новое яйцо, поднимавшееся в воздухе на фоне травянистых холмов и небесной синевы. Впервые в своей жизни нажав на спусковой крючок, юноша промазал, грохотом оружия встрепенув коня. Добряк стал ходить из стороны в сторону, испытывая явный дискомфорт, но всадник строго задержал его на месте при помощи поводьев, а затем погладил.

– Попробуйте привстать на стременах и задержать дыхание, – сказал ему инструктор Ласток. – Также проследите, чтобы конь ваш выдыхал во время выстрела.

Ричард наклонил голову влево и вправо, разминая хрустнувшую шею. Третье яйцо взлетело в небо, но юноша отвлёкся на бежевую ткань своего рукава, по которому тянулись разветвления роскошного шитья. Его револьвер был не менее прекрасен, гравированный множеством птиц на рукояти и корпусе… однако подобные вещи в это мгновение значили мало, и очередной промах стал тому подтверждением.

– По яйцам нальсуритского солдата я попал бы быстрее, – сказал живописец, заставив близстоящих мужчин рассмеяться. Сиюминутное одобрение юмора отдалось теплом на душе, и Ричард подумал, что грубые шутки – его ключ к спасению.

– Так и быть, я подброшу два сразу, – пообещал Барсонт. Но Ричард послал свою третью пулю по-прежнему мимо, и яйца, опять же, разбились о дорожную кладку. Тогда юный стрелок обратился к сакроягерю.

– Господин Мариола, в вашей ли власти увеличить мою концентрацию?

Франс посмотрел на Кордиса Фэстхорса, молча подавшего отрицательный жест, и отклонил просьбу Ричарда, с тем, подбодрив:

– Меткость должна обеспечиваться тренировками, а не заклятием. Ибо как я смогу вам помочь, будучи далеко? Но неопытность ваша знакома даже лучшим из нас, и однажды, вы превзойдёте себя так же легко, как и мы.

– Я не смог бы выразиться лучше! – воскликнул адъютант, сидя на своём вороном жеребце. – Не поддавайтесь волнению, господин Фэстхорс-младший, и вы преуспеете. Что будет то будет!

Ричард был тронут и понял, что после подобных речей он просто обязан поразить заключительную цель первой сессии. Чёрная грива его скакуна, зелёные склоны, предвечернее небо, тёмная сталь револьвера… и расписное яйцо, брызнувшее на мушке желтком в сопровождении громкого выстрела.

«Я это сделал!»

– – – – -

В отличие от своего ученика, Ласток Осби расстреливал бросаемые яйца одно за другим, не выпуская ни одной пули мимо. Последних трёх невылупившихся гусей Барсонт подбросил почти что в одночасье, и когда самое крайнее из яиц уже, казалось бы, пообещало разбиться о дорогу, молодой офицер угодил и в него, произведя выстрел в решающий миг около уха коня; его вороной разразился глубоким, обиженным ржанием и встал на дыбы, но Ласток, улыбаясь и довольно улюлюкая, быстро повиновал жеребца. И все, кроме Ричарда, покрыли адъютанта аплодисментами, в благодарность за устроенное им представление.

Так или иначе, по итогу каждой сессии, живописец умудрялся попасть хотя бы раз,

и принятый вызов был соблюдён.

Возобновив движение и спрятав револьверы, всадники вновь начали беседовать, каждый – о чём думал. Ласток рассказал, что его «Рокоток» (так звали жеребца) – орудие разведки, а не нападения, отсюда прилегающие стройность и лёгкость шагов. «Повести этого мальчика в атаку – значит израсходовать его потенциал на радость супостату, – говорил офицер Осби. – Затоместь, пока тяжеловесы уродуют врагов и добывают славу, мы следим за флангами и тылом, получаем от них сведенья и передаём приказы. В этом мы быстрее остальных».

– В мирное же время, надобно мне думать, вы, поди, заведуете почтой, – бросил живописец.

– Скорее обучаем новобранцев, – со вздохом молвил Ласток.

Дорога расширялась; продольные спуски становились пологими склонами, постепенно сливаясь с мощённым настилом в неразделимую равнину, а горизонт вырисовывал всадникам нечто, похожее на вертикально расположенную иглу исполинских размеров – Столб Беглецов. Именно под ним путешественники намеревались устроить стоянку на грядущую ночь, чтобы и вдоволь поесть, и отоспаться перед завтрашним днём, в надежде на то, что все необъяснимые злоключения с новым рассветом останутся в прошлом. Ах если бы так!

Давние друзья по оружию Кордис и Франс вновь повели лошадей впереди остальных, тогда как Барсонт и Ричард, вместе с Парселией и Ластоком, ехали верхом неровной шеренгой с небольшим расстоянием от обозничего, двигавшегося вслед со всеми примыкающими. Последние отблески дня затенялись вокруг всадников долгожданным наступлением вечера.

– Господин Мариола, как помнится, назвал вас отменным художником, – сказала Парселия, глядя на Ричарда. – Это ведь и вправду так? – спросила она.

– Полагаю, – не скромничал юноша. – Но в чём проявляется эта «отменность?»

В способности правдоподобно передавать видимое, а может, в умении отобразить неуловимое присутствующее? О наличии в моих картинах последнего пусть судит зритель.

Парселия приподняла брови и повела янтарными глазами.

– Я без понятия, о чём вы толкуете, – призналась смотритель, – но теперь думаю, что вы не простой портретист.

– О нет! – засмеялся живописец. – Будучи отроком, я изображал соседские усадьбы, имения, сады! Всегда добавляя в них что-то своё. Хозяевам нравилось, и я благоденствовал в их похвалах. Тщеславно, увы. Однако сейчас я всё больше работаю над натюрмортами, выносящими на обозрение простолюдинскую бедность в укор дворянскому благополучию. – Ричард задумчиво глянул на женщину. – Это нужно, чтобы напомнить высокому обществу о насущной проблеме неравенства, требующей разрешения.

– Весьма благородная цель, – отозвалась Парселия, выражая улыбкой сомнение в искренности молодого живописца.

– Благородство! – вмешался дед Ричарда, презрительно фыркнув. – Своё благородство фамилия Фэстхорс ковала безжалостным молотом, а не заботой о бедняках. Какой нам с них толк?! – горячился старик, издеваясь над мягкими нравами внука. – Но живопись, право, дело достойное наших потомков. Особенно если касается сладеньких пышечек, одна из которых позирует у тебя на холсте в чём мать родила. – Барсонт хихикнул.

Ричард покраснел как малец и на время умолк, а Ласток с Парселией обменялись смеющимися взглядами и стали премило шептаться, смущая живописца всё больше.

– А я-то решил, что взять вас в дорогу будет разумно, – сказал Ричард своему деду, и двое спутников, ехавших справа, повернулись на его голос. – Может вам исповедаться, как вы таращитесь дома на нашу кухарку, обручённую с управляющим? Дерзайте, послушаем, что в ней вам близко.

– Скучно с тобой, – отмахнулся старик. – Всё в зубы мне лезешь.

С каждым новым лошадиным шагом игла на горизонте превращалась в обелиск, некогда служивший обычным верстовым столбом. На четырёхгранном белом граните, пораставшем разновидностями мха, до сих пор читались вёрсты к пунктам назначения, резанные в камне десятки лет назад. К Утонувшей Башне, ожидавшей по прямой, оставалось всего каких-то десять вёрст, приблизительно столько, сколько всадники уже преодолели от конюшен Заповедника. Однако помимо таблиц, немного выше, с каждой стороны иглообразного монумента на кандалах висел приговорённый к смерти человек, а точнее то, что от него осталось. Под костяшками ног висельника, обращённого черепной коробкой к подъезжавшим, вырезалась надпись: «дезертиръ». Грубыми, неряшливыми буквами, – свидетельством презрения.

– Учитывая то, что я выполнил ваш вызов, вам будет уместно исполнить и свою часть договора, – обратился живописец к деду, глядя на унылый череп беглеца, склонённый вдалеке.

– Верно, дорогой. Сейчас исполню, – ответил ему Барсонт, на седле которого, чуть сзади, висела опустевшая корзинка от яиц. – Только ты особо не гордись, что выполнил условие. Сам понимаешь – яйца были не куриные, большие, и я подбрасывал их близко от тебя.

Ричард закатил глаза, изображая безразличие.

– По крайней мере, вы попали. И смотрелись хорошо, – добавила Парселия, подбадривая дружески. – Как для новичка.

Живописец иронично закивал ей, – старался ради вашего внимания.

– Что же, я изведал многое, – собирался с мыслями старик. – Взять хотя бы этих дезертиров, – сказал он, указывая загорелой дланью на приближающийся столб. – Для вас-то эти черти – лишь скелеты, белёсые и ветхие. А мне они всё помнятся живыми.

– Что, серьёзно? – усомнился Ричард, насмехаясь. – Вы действительно настолько старый?

– Замолчи и слушай, зелень, – огрызнулся Барсонт. – Их сюда повесили не более, чем сорок лет назад!

Вы, молодняки, должно быть слышали историю об Игнемаре и его поджигателях. Призванный на воинскую службу крепостной, сбежавший из приграничной Дальней Крепости, никогда не расставался с украденной офицерской формой, будучи в бегах. Скитаясь и разбойничая, от хутора до хутора, слетевшая с катушек шайка частенько выдавала себя за государевых людей, ищущих тех самых беглецов, которые и представали перед крестьянами в лживых обличиях. Конечно, сей приём не нов, но ведь пахарь и пастух – народ простой, боязненный. Поэтому, когда Игнемар впивался всем в доверие, вынюхивая свежую добычу, было уже слишком поздно, чтобы воспрепятствовать гибельному буйству беглых хищников.

Дым горящих срубов подымался над выпотрошенными мужиками и обесчещенным бабьём. Местная глушь заливалась горечью стенаний! Не знаю, что они находили около крестьянских халуп, помимо скотных дворов и юных красных девок, но дома богатых и знатных Игнемар старался обходить, поначалу довольствуясь насущным.

А разбои продолжались. Лишь испивши чашу страданий до самого, что ни на есть, дна, перепуганная чернь собралась в кучу и потребовала тогдашнего графа высоких теней разуть глаза по шире относительно того, что творится в его графстве. И вскоре, достопочтенный господин навёл порядок, прибегнув к уловке.

Игнемар Обманчивый, как его прозвали, за период разбоя, обжорства и убийств, возжелал чего-то посущественнее сытого скитания, и жадность привела его к столбу; хитрецы из правительства подослали к злодеям своего человека, замаскированного под сбежавшего из долгового рабства подневольника. И он убедил шайку, что знает и покажет, где его помещик прячет сбережения, если те помогут пробиться во владения “изверга”. Мол, идти в одиночку – дело пропащее. Дурни повелись. Я, право, не знаю, как конкретно всё это случилось, но по завершению засады, Игнемара вывели в цепях. И уже через седмицу досудебного заточения, Игнемар Обманчивый и его поджигатели были приговорены к медленной смерти от обезвоживания на этом самом обелиске, к которому разбойники прикованы доселе.

Барсонт завершил краткий рассказ, позволив попутчикам насладиться клацаньем копыт и послевкусием будоражащих подробностей.

– Стало быть, вы свидетель их казни? – спросила Парселия, выезжая на альбиносовой лошади немного вперёд.

– Я смотрел, как беглецов тащат по бревенчатым лестницам к вершине монумента, задумчиво прохаживаясь среди многолюдной, разъярённой толпы, – припомнил старик. – Шум тогда стоял тут, как у моря. Из казни устроили целый спектакль. В тот день наша часть проезжала здесь мимо, возвращаясь в столицу с войны на песках…

Всадники разговаривали, обмениваясь в низине впечатлениями, производимыми скелетами, но прикованные ко столбу казнённые уже давно не могли слышать ни их голосов, ни звучного гула толпы, и ныне доносимого порывами ветра.

– – – – -

… Дверь экипажа захлопнулась и Милайя осталась наедине с собой, окружённая ценными загромождениями. Теснота окупалась наступившим уединением, позволявшим девице вздохнуть облегчённо; в салоне темновато, но здесь ей не нужно выдерживать взгляды дюжины всадников, а значит нет повода нервничать. Более того, теперь она далеко от помешанной матери, посмевшей поднять на дочь розгу, и вскоре отправится в путь. Чем дальше – тем лучше.

«Я призываю тебя…» – услышала Мила отца, провозглашавшего снаружи заклинание вызова лошади. «Приди и служи мне…» – доносился обрывок. – «Любит он удивлять и пугать дураков, – подумала девушка. – А меня любит меньше». Милайя распустила захваченный из дому веер и стала добывать себе воздух. Наконец колёса заскрипели и экипаж медленно сдвинулся с места. Холмы за окном начали меняться один за другим.

«Как это было нелепо! – зашептал девушке голос её собственной застенчивости. – Ты появилась из леса, словно какая-то жертва охотничьей травли. И что они думают? Смеются, должно быть… – Милайя опустила веер и вытерла слезу, почувствовала, что краснеет, как осеннее яблоко. – Неважно. Я навязалась не кому-нибудь, но родному отцу, а с ним и Ластоку, жениху. Один из них, мной восхищённый, даже доволен такому стечению непростых обстоятельств. Поскорее бы прибыть в Осиное Гнездо и обручиться с мальчишкой, – желала девица. – А там забыть заповедник…» – Девушку стало укачивать, изнеможение от пробежки в лесу накатилось на непривыкшее к испытаниям тело и Милайя задремала, убаюканная шумом повозок. Полусон оказался спокойным и кратковременным.

Что-то в салоне с треском упало и голубые глаза девушки вновь отворились. Она посмотрела на пол, домыслив, что случайно столкнула локтем некий ящичек, коих зиждилось много и перед ней, на соседнем сидении, и по бокам. Согнувшись к подолу зашелестевшего платья, Милайя подняла выпавшее зеркальце, невольно взглянув на себя. Эдакая нежная брюнетка с напряжёнными глазами, бледной кожей, неведавшей морщин, и обманчиво скромным разрезом алого рта, как подмечала частенько мать девушки. Держа чужое зеркало перед лицом, Мила прихорошила передние локоны, короткие и послушные.

«Эх, Ласток! И что ты увидел во мне?» – Подобно жемчужине, уставшей от своего блеска, Милайя вдохнула и выдохнула затхлость салона. Она вспомнила день, когда адъютант Осби впервые попался ей на глаза, во время парада в честь новогоднего празднества. На улицах холодно, снежно и шумно, Милайя стоит в окружении членов фамилии, взирая на проходящее с торжеством войско царственной гвардии. Голубые мундиры, закалённые лица тысячи юношей, будоражащий марш и салют… «Не бойтесь их шага», – успокоил её адъютант, наблюдавший за шествием поблизости. Тогда Милайя перестала дрожать и незаметно для всех взяла юношу за руку. «Рядом с вами не страшно».

Ей было скучно размышлять о своей красоте, но премилое личико в зеркале вдруг подсказало девице, как поразвлечься. «Сколько вещей здесь с тобой… ящики, ткани, шкатулки… может открыть хоть одну?» – Милайя улыбнулась и, отложив зеркало, стала с интересом осматривать загромождённый салон.

«Нет, нельзя… – она смиренно опустила голову. – Неправильно это, господин Осби сказал ведь – не трогать…» – Девушка заскучала, ограниченная праведным решением. Но тряска экипажа, топот копыт, пыльный полумрак, казались настолько невыносимо унылыми, что Милайя, в какой-то момент, просто не удержалась и всё же нарушила своё обещание. Обозничий-то не видел, что она делает! Мало ли что…

«Мне же и шестнадцати ещё нет, я всего лишь дитя, наивное, опрометчивое и… любопытное. – Бормотала Милайя с намёком на улыбку, в то время как руки её зашуршали и заискали упрятанные цацки. «Дорогой Эстеральд, – сказала она, мысленно обращаясь к отцу жениха, – вы глупее меня, раз считаете, что я способна ехать в вашей сокровищнице, ничего не касаясь. Нет, вы лишитесь строгости, растаяв от моей обаятельности, и улыбнётесь мне без осуждения, даже если поймёте, что я и впрямь нагло рылась в ваших товарах. Что они, неприкосновенные, в самом деле? Я же не буду их портить или присваивать…» – С таким настроением девушка перебирала текстиль и коробки заурядной чепухи, но вот наконец раскопала что-то стоящее: она схватила узкую и длинную парфюмницу.

Шкатулка оказалась лёгкой и небольшой, зато была прелестнейшего вида. Стеночки и крышка, покрытые эмалью кобальтовой сини, содержали на себе композицию распущенных бутонов, переливающихся гранями хрустальной инкрустации. Именно благодаря цветочному орнаменту, расхожему среди шкатулок с благовониями, девушка подумала, что перед ней парфюмы. Забытый волей случая ключ в замочной скважинке провернулся пальцами негаданной девицы.

«Ароматные воды», – проронила Милайя, откидывая крышечку. Внутри обнаружилось четыре флакона, слева направо: розовый, голубой, красный и оранжевый. Вынув и покрутив розовый между двух пальцев подобно тому, как Ричард, в это самое время, крутил в пальцах патрон, перед тем, как зарядить им оружие, Мила увидела, что стеклянный флакон украшен по краям серебряной филигранью. Однако рассмотреть узор было трудно в связи с освещением. Она с немалым удивлением прочла на этикетке малоразборчивый почерк отца: «Руфисария. Духъ любопытства».

Неведомый доселе ужас обуял Милайю и она вернула флакон внутрь парфюмницы, поспешно отложила коробочку обратно на место. «Дух?» – спросила девица себя, понимая теперь, что конкретно побудило её раскопать этот клад. Она согнулась, стала закладывать находку всем тем хламом, что так храбро отбрасывала минутами ранее, но уже было поздно. Из злосчастной парфюмницы послышалось тихое пение, обращённое к девушке.

«… эй. Чего ты, как маленькая? А я тоже могу походить на девицу. Ты хотела узнать, как я пахну?»

Голосок был таким терпко нежным, таким восхитительным, объединявшим в себе лепет детской невинности и бормотание влюблённых… что Мила решила постучать кучеру, чтобы сбежать. Но «любопытство», обращавшееся к девушке собственной персоной, приостановило её, вновь зазвучав из-под загромождений.

«Ведь у чувств тоже есть голоса. Разве было бы честно, будь мы немыми?»

Каждое слово витало мелодией. Каждая нота волшебно звучала в душе, пробираясь сквозь уши. Она лишалась ума? Нужно взять себя в руки.

Экипаж от чего-то приостановился, и в узкое окошко заглянул один из обозников, ехавших верхом. По вине его крайней небритости девушка поначалу восприняла слугу за разбойника, внезапно подкравшегося к экипажу.

– Господа просят уведомить даму, что намерены стрелять ради забавы, – сказал невежливо обозник, избавленный нынче от ужина. – Так что не пугайтесь.

– Помогите мне отсюда выйти! – бросила Милайя, но в этот миг нагрянул отдалённый выстрел по яйцу, и обозник не услышал, отошёл. Девицу передёрнуло, а голос из флакона сладко засмеялся.

– Если кто нуждается здесь в помощи, – сказало любопытство, – так это наша скромная компания, но никак не вы.

– Да вы же парочка флаконов! – разозлилась Мила, глядя на заваленную кучу разных разностей, из-под которой продолжал глаголить голос. – Вы просто духи́!

– Может быть, духи́, может быть, и ду́хи, а вероятнее всего – воображение сударыни.

– Нет уж, – опомнилась Милайя, – мне известно, кто вы. Вас отец поймал! Значит вы недобрые, плохие.

Выстрелы гремели, слышались смешки и ржание коней, но любопытство приутихло, несколько обидевшись на последнее высказывание.

– Пора, дети небес! – закричал из парфюмницы какой-то другой голос, размашистый, грозящий. – Плоть и кровь забыла про замок. Нужно выбираться!

– Дело не в коробке, а в стекле, ставшем нам темницей, – вяло протянул кто-то ещё, медленным, бессильным голоском.

– Сквозь флакон не просочиться, – сказал четвёртый голос с меланхолией. – Разве не пытались мы уже?

Мила волновалась, хныкала и злилась, приложив к ушам ладони. Посидев в таком порядке несколько минут, она решила выйти из салона, но доносившиеся выстрелы связали её волю, хотя и не были враждебны. Голоса из парфюмницы не унимались, спорили, ругались и сливались в жуткий гул. Требовалось что-то предпринять, и девушка, боясь лишиться разума, опять стала раскидывать товары, добираясь до флаконов.