Текст книги "Театр Духов: Весеннее Нашествие (СИ)"

Автор книги: Алексей Ранжевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Семейные волнения. Акт четвёртый

Глава ордена смотрителей, а дома – возлюбленный супруг и отец, направлялся проведать коллекцию вин, хранившуюся в погребе под летним баром. Обходя газон по плиткам дорожки, он уже намерился отворить люк и спуститься под землю, но выраставшие по бокам барной стойки бутылки с вином, наплевательски вынесенные на губительный свет, приказали остаться ему рядом с ними. «Коллекционные...– вознегодовал мужчина. – Оставлены в тепле». Сколько раз просил он супругу воздержаться от распивания ценнейших напитков по незначительным поводам. «Словно в винном хранилище нет вин по скромнее!» Мужчина упрямо не хотел допускать, что достойные поводы вполне могли появиться. Он уселся за стойку угрюмым, но не прижившееся в его резких чертах выражение тут же выветрилось.

– Долгожданный мой, Кордис! – говорила незаметно подошедшая Сия. – Что это за выходка? Мы собрались впервые за долгое... – Сия не смогла договорить. Врождённое женское свойство выносить обвинение слезами поколебало, но не разрушило уверенность Кордиса в справедливости поставленных сыну условий.

– Я могу образумить его только так, – подал он голос, не глядя на Сию. – Он долго воспитывался на материнских поблажках. Юношам это бывает во вред.

– Да ты сам не свой, – уколола женщина, виновато поставив свою ладонь на его. – Что ему делать в этом твоём конвое? Я без него не останусь...

– Ему следует приобщаться к храбрым, – мягким звучанием пояснял Кордис, – и не более.

Он взглянул на супругу, двояко растрактовавшую последние слова. Мужчина медленно добавил:

– Я ведь не выжил из ума, чтобы посылать в бой нашего сына без предварительной выучки. Ты так подумала? – он улыбнулся.

– Ты вынуждал его разбить скотоложцев! – с искрящими глазами напомнила она.

– Я сказал – мы это сделаем: скоординируем действия имеющегося войска и выполним задачу! – Кордис был осторожен и не посмел будоражить супругу подробностями своих лихих планов. Он изложил задуманное в таком порядке, в каком наследнику не угрожала бы роковая случайность, и это убавило обеспокоенность матери.

– Я возложила бы на жертвенник все плоды земли, чтобы Фоэста ниспослала вам удачу и всё прошло так, как ты предусмотрел. – Сия заняла высокий стул рядом, что-то додумывая.

– Экион вдыхает благовония перед каждым крупным сражением. Он присмотрит за всем, – уверил супруг.

«Мужская настойчивость порой так безрассудна», – подумала женщина, как только Кордис спустился под бар. «Но если Ричи не проявит желание (а ведь он не проявит), что, отречёшься? Выставишь вон, сообразно угрозам? О нет, какой низменный блеф!» – материнские мысли заметались как дротики, пронзавшие голову, и Сия протянула дрожащую руку к игристому красному, теплевшему за аметистовым стеклом откупоренной бутылки. С неосторожностью путаясь в сетях сомнений женщина чуть ли не с судорогой пододвинула к себе прозрачный бокал, чья тонкая ножка носила холодный чулок из металла. Нежные пальцы взялись за пробку, торчащую из горла, извлекли её, и когда бутыль с зельем, непристойно причмокнув, пропел тихое «ми», в неспокойной женской душе отозвалось вожделение, отогнанное ранее в угол. «Это выше всех сил», – изнемогала супруга, совращаемая жидким языком алкоголя. «Пусть выгоняет, я здесь безвластна, – сдавалась она. – Однако при таком бессердечии, вечер любви, ожидающий нас, для нас же станет последним». «Сколько трагизма!» – всхлипнул мольберт, вытираясь холстом.

По-видимому, в столичном вине таилась капля безумия, ведь произошедшее после его испития преступило все границы не то что приличного, но и разумного в целом. С усилием засыпающей трезвости женщина окинула взглядом усадьбу; кипарисы, кофейные стены жилища, терраса с цветущими фуксиями, свёкор и сын, статуи воинов, юная дочка – никто и ничто не сдержало опьянённую от действий, предпринятых ею для удовлетворения собственной похоти. Убедившись в отсутствии устремлённых на неё глаз, Сия приподняла гесперидий, в то время как рука её бесстыдно сбежала под пеньюар – предмет для закупоривания был доставлен в нужное место. Обняв вагонетку, она протолкнула её в свой рудник с таким удовольствием, что все медные залежи стали златыми. А цветок вдруг покрылся тающим инеем.

Влагалище Сии горело желанием наполниться сутью. Мягкими подушечками женщина тронула набухшие губы, с грацией виолончелистки, владеющей смычком, потянула их вверх, двинула вниз, сжала с силой, приблизившей главный аккорд. «Резонно направиться в погреб... Прямо сейчас», – подсказало ей тело. Тогда она встала.

Опаска и удача

Были дни, когда Бульвары Усадеб ещё не затенялись фруктовыми деревьями на каждом шагу, а имения знати зияли одним лишь каркасом, в окружении трудящихся строительных команд. Прогуливаясь по аллее молодых насаждений, верхушки которых едва дорастали до уровня глаз, знатная дама держала под руку супруга, иногда пытаясь расслышать обрывки тех фраз, что доносились со строек. Но все эти слова, в конечном итоге, казались пустыми и необязательными, и внимание её переключалось то на свет ярких светочей неба, то на различные мелочи улиц, по которым сеньорита гуляла впервые. Они обосновались в этом городке с недавнего времени, потому что отсюда супругу было удобнее следовать долгу.

– Взгляни на эти урны, – проронила женщина, говоря об изделиях, представлявших собой кованые пушки, внутрь которых жильцы и городовые бросали окурки и прочее. – Всё в этом месте поминает войну.

– Да, госпожа моих чувств. – Мужчина прислушался к шагу супруги, найдя его нежным. – Многие наши соседи из военных слоёв, как и мы. Но я, в прочем, не находил бы необходимым напоминать нам об этом всякой урной да фонарём, – сказал он, посмотрев на фонарный светильник, украшенный, как бы случайно, декоративными однозарядниками, свисающими на железных ремешках дулом вниз.

– Вот как они распыляют в наших потомствах интерес к разного рода вражде, – заметила женщина. – Мы и не заметим, как пройдёт пару лет, и сын наш, одевши мундир, отправится драться, сам не найдя тому разумной причины.

– И что, это плохо по-твоему? – тактично спросил её супруг, с тем, не выказывая особого желания начинать глупый спор. – Мальчик, когда подрастёт, весьма вероятно что станет гвардейцем, уж я позабочусь. Ведь тех не посылают в пучину сражения. Для этого есть формирования менее знатные. – Мужчина увидел, как любимая женщина улыбнулась ему с каким-то намёком, и ответил ей тем же, не вполне понимая её затаённую мысль. – Гвардия, в первую очередь, – добавил он гордо, хотя в ней не служил, – призвана охранять царских особ.

– А что твои удельные земли на границе державы, где раскинулась Светлая Степь? – спросила супруга. – Не будет ли более выгодно определить его там, на безопасную должность, поближе к тебе?

– Это дело далёкое, – бросил мужчина, несколько помолчав. – Может быть, я и не вернусь туда впредь, может, там всё затихнет, не знаю. Если нет, то в Зенице – крепости ордена – быть ему комендантом, коли захочет, – с остановками промолвил отец её сына. – Однако не будем о степи.

Дорога на Бульварах уже была асфальтирована к их приезду, поэтому дама, носившая в этот день туфли, обшитые бархатом, слышала чёткий отзвук своих элегантных шагов, перемешивавшихся с топотом кожаных сапог громко шедшего супруга. Был конец дня, посвящённого одному чиновнику, в недавно построенном доме которого справлялось его день рождение. Возлюбленный настоял, что им самим будет выгодно наведать вельможу, принимавшего участие в совете городка. Простившись и не отняв гостеприимного времени с избытком, сейчас они возвращались к себе, решив не посылать за каретой. Имение их строилось рядом, а погода, не жаркая и не слишком прохладная, располагала к пешей прогулке.

Пара подошла к проезжей части на стыке бульваров и пропустила перед собой двуместный кабриолет с двойкой велосипедистов вместо коней. Крупные животные в район не допускались.

– Тебе знакома эта персона? – спросила дама, осторожно смотря вслед уезжающей женщине, красивой и строго одетой.

– О! Да это же Анстра, – увидел мужчина. – Супруга моего товарища. – Они стали переходить на соседний бульвар. – У Франса и Анстры есть дочь, милашка-тихоня. Она немного младше нашего мальца, ей семь или восемь.

– Ты к ним наведывался?

– Нет, Франс повстречался мне днями ранее в баре Эрнеста. Так я узнал, что он тоже теперь здесь живёт. Хочешь пойти к ним?

– Это можно, – улыбнулась женщина. – Но позже.

Последующая аллея засаживалась абрикосами и пахла соответствующе. Молодые, но уже высокие, деревца росли своевольно, изгибаясь и выкручиваясь разветвлениями над головами прохожих. Укромные тени под россыпями белых цветков создавали уют. Вокруг было просторно и свежо.

Поглядев на супруга, женщине вновь показалось, что её мужчина чем-то обеспокоен. Весь день он как будто витал в неизвестных ей мыслях, и возвращался в действительность только за тем, чтобы ответить на реплики обращавшихся к нему приближённых. Бросая же несколько слов и снова погружаясь в себя, остальные мгновения он проводил за раздумьем; в борьбе или дискурсе с совестью, как думала женщина. Она назвала его по имени.

– Что омрачает твой ум?

Мужчина посмотрел на любимую и решил рассказать ей лишь частичку причины своей внутренней озабоченности.

– Знаешь, – начал он, несколько сбавив шаги, – а ведь в столице я стал дуэлянтом. Не более года назад. – Супруг улыбнулся как-то задумчиво. – Убил человека. На честном поединке.

– Но если говоришь мне об этом только сейчас, стало быть, человек тот не оказался достойным твоего промаха, – холодно заметила женщина. – Почему же ты вспомнил о нём?

– Он был негодяем, всё так, и оскорбил меня на людях, – продолжил делиться мужчина. – Ты пойми, я не мог пощадить его, не навредив своему положению. Командующий войсками и пользующийся уважением знати, я бы унизил всё Царство Копий, оставив его невредимым.

Женщина надменно цокнула языком.

– Выскочка сам напросился. Кем бы он ни был.

– Дурак оказался бывшим подданным Нальсуритского Края, который мы травим с начала истории. Дескать, я повинен в гибели его брата. – Мужчина горько рассмеялся. «Тысячи вдов ненавидят меня, – сказал я ему, столкнувшись с беднягой на площади. – И слёз их не счесть никому».

– Недурно, недурно, – похвалила супруга.

– В общем, что-то припомнился он мне сегодня, – закончил мужчина, прильнув к обнимавшей его под руку женщине. – А с чего – сам не знаю.

Она дотянулась к нему и поцеловала в щеку на ходу.

– Так случается, – заботливо проговорила дама, – но думай теперь лишь о нас.

Они продолжили идти по аллее в молчании.

Мужчина рассказал ей не всё; дуэль была правдой, только одним лишь законным убийством дело не кончилось. Вечером прошлого дня, разбирая за столом письма, он обнаружил послание в виде стихов, косвенно упоминающее произошедшее. Идиотом он не был, а по сему – волновался. Самые яркие строки крутились в его голове, не знавшей с той минуты покоя.

«

Ты служил и воевал

Ты приказы отдавал

И победы добывал

И своих же предавал

Ты направил револьвер

Поразил живую цель

Но не знал в кого стрелял

Вскоре сам же так пропал

»

Не сказать, чтобы слог впечатлял, но что это – прямая угроза или жалкое глумление? Разумеется, мужчина сразу захотел рассекретить неназванного отправителя и призвать негодяя к ответу за столь колкие речи, подкинутые ему среди множества других дружелюбных и льстивых конвертов. Однако рассказывать о письме супруге мужчина находил всё же лишним. К чему обременять понёсшую женщину? Делом уже занят детектив.

Сеньорита выслушала любимого, удовлетворённая его искренностью и доверием. Более думать о том ей не хотелось. Она вспоминала прошедший обед, находя городского чиновника весьма счастливым и благонамеренным, с тем – предвкушала грядущие роды. Девяти шествий ещё не прошло, – она была только на четвёртом, – но время проносилось незаметно, как и в дни предыдущей беременности. Женщина чувствовала, что на этот раз несёт в себе девочку, и одним вечером, нежась в постели, они с супругом подобрали для ожидаемого ребёнка прелестное имяце – Челси. «Как невыразимо загадочно это чудо – появление на свете новой души».

Проходя мимо очередной лавочки, женщина, а за ней и мужчина, остановились.

– Присядем, – сказала она, вздыхая утомлённо.

– Как хочешь, – отпустил её руку супруг, в прочем, не садясь пока рядом. Вблизи стоял небольшой прилавок с угощениями, и улыбчивый мороженник спросил, когда мужчина подошёл к нему:

– Чего изволит ваше сиятельство?

– Две порции мороженого. – Мужчина осмотрел несколько передних, цветных лотков прилавка, заполненных холодным лакомством. – С бананом и клубникой, – поднял он снова взгляд. Супруга этим временем отдыхала на скамье и распустила веер.

– Хороший нынче день, такой спокойный, – сказал мороженник, накладывая специальной ложкой по два съедобных снежка в каждый из рожков.

– Так и есть, пожалуй, – согласился мужчина, слушая, как на ветвях деревьев щебечут воробьи. Достав из кошелька идеально ровную купюру, он поставил кариетту на подставку для наличных.

– Большое вам спасибо! Вот, держите, – мороженник протягивал клиенту два аккуратных рожка. В перчатках, разумеется.

Вооружившись угощениями, мужчина отошёл и сел к супруге; передал ей вафельный рожок, с банановым оттенком мороженного лакомства.

– Как же это есть, – съехидничала дама, боясь испачкать платье.

Напротив них, на точно такой лавке, сидел какой-то музыкант с гитарой и футляром под ногами. Гитарист вертел колки, прислушиваясь к струнам, играл отрывки сложных сочинений, не замечая никого. Мужчина поедал своё мороженое, глядя на него, и ни о чём не думал. Со стороны имения чиновника, тем временем, шёл городовой в отменном чёрном фраке. Проходя, он молчаливо поклонился, закладывая руки за спину, но сделав ещё несколько шагов, остановился не вдали от того самого сладкого прилавка.

– Странное дело, – протянул уличный служащий, глядя на толпу в таких же фраках, шедшую навстречу. Люди из толпы носили форму, но городовой не видел прежде их лиц. В страже эти граждане не числились. – Кто бы это был?

– Вам ли, друг, не знать, – издал смешок мороженник, услышавший вопрос городового. Лавочник взглянул на подступавшую толпу, заметив, что идёт она как-то недоброжелательно, и тоже начал волноваться. – Что их много так? – спросил вдруг продавец, не замечавший ранее более двух стражников на своём участке.

– Я не знаю, – бросил озадаченный блюститель. – Мне они не нравятся.

Толпа приближалась, а птицы щебетали. Две знатных персоны, смакующие сладости за спиной городового, о чём-то говорили. Музыкант играл, да всё сбивался.

– Останови этих незваных самозванцев, – шепнул гневно мороженник. – Давай, пока не поздно.

Страж не знал, что делать, но смутно ощущал снисходившую от толпы угрозу.

«Так идут на драку или на разбой, если того не хуже», – подумал он с опаской и зашагал навстречу.

– Вот вы где, тупицы, – подыграл городовой, тот, что был настоящим. – Почему не на малиновом бульваре? – гавкнул он толпе, состоявшей из пяти плохих актёров.

– Мы как раз туда, – сказал кто-то из них, а стражник, преградивший в одиночестве им путь, стал изображать негодование.

– В двух кварталах к ветру тоже никого, – сказал он наугад. – А между тем, я слышал некий грохот. Может, столб упал? Проверьте и немедля!

Один из негодяев ухмыльнулся.

– Извини, начальствующий. Мы уже идём.

Мужчины, замолчав, продолжили идти, но городовой упёрся и оттолкнул одного ладонью в грудь, радуясь тому, что придурки принимают его за офицера. Он-то, в самом деле, – рядовой.

– Впятером? Ну нет, – сказал он повелительно, – двое пусть идут к малине. Остальные – развернулись и живо по периметрам! Вы недавно здесь? Это сразу видно. Ходить только по двое.

– Ты прости, – вновь извинился лис, – однако нам приказано другое.

– Кем и что конкретно? – сбросил маску служащий.

Переодетые лжецы разозлились, стали нервничать, окружили храбрую занозу. Позабыв на миг о всём, они, подобно оборотням, бросились на городского служащего. Один хотел схватить его за шею, но получил удар лбом по носу, другие подхватили стража за руки, и он, хотя и вырывался, уже стал неопасен. Получив носком в лодыжку и кулаком под дых, городовой был изувечен жгучим лезвием, пронзившим его глаз. Хриплый крик раздался на бульварах, но причинивший зло был свален наземь разлетевшейся гитарой музыканта, а тот, что колотил блюстителя в живот, почувствовал под рёбрами десертный нож мороженника, не преминувшего пырнуть как можно глубже. Оставшиеся трое из подосланных убийц развернулись слишком поздно, и каждый из подонков словил по меткой пуле доевшего рожок мужчины; выстрелы прогнали воробьёв, а головы застреленных разлетелись по частям, ошмётками испачкав тротуар и залив аллею кровью. Городовой, теперь освобождённый от цепких вражьих рук, стоял лишь на коленях и тяжело дышал, держа ладонь у вытекающего глаза. Он сдерживался, чтобы не вопить, и малость пошатнулся, но не пал, пытаясь совладать с ужасной болью. Ему послышались шаги, но открывать оставшееся око блюститель побоялся.

– Как тебя зовут? – спросил шершавый голос.

– Энджуар, сеньор. – Городовой таки взглянул на господина с дымившим револьвером. К нему, дрожа и чуть не плача, вся красная, прелестная, подошла и сеньорита, роняя угощение.

– Мне же имя – Кордис, а это – Сия, мать моего сына, – сказал почти спокойно господин, кивнув на госпожу. – Ты ранен. Верно, Энджуар?

– Я… – замялся служащий, не в силах уж подняться, – я не видел здесь их раньше. – Городовой окинул затуманенным взглядом лежавших самозванцев, превозмогая страдание. – Кто это, сеньор?

– Потом тебе скажу, – дал обещание мужчина, добив четвёртым выстрелом того, что валялся оглушённый музыкальным инструментом. – А ты ведь, отвлекая, спас меня, – уведомил он служащего. – И защитил мою супругу.

Пятый из убийц, с шилом в порванном жилете, перевернулся на спину: глаза его слезились от сознания провала. Ненавистное ему лицо закрыло собой тёплый свет лучей. Он кашлянул кровью, глядя снизу вверх на усатого сеньора.

– Я уже стрелял в тебя на праведной дуэли, а потому, сейчас – не стану. Вдруг ты снова выживешь. Пусть тобой займутся на суде, – проговорил мужчина с лёгкостью, внезапно подступившей к его сердцу.

Теперь и детектив ему не нужен.

Мороженник и музыкант, помогшие расправиться с убийцами, не удостоились от невредимой пары словесной благодарности. Простолюдины и не ждали похвалы. Однако вскоре, юноша, пожертвовавший старым инструментом, получил в подарок новый, произведённый именитым мастером, а человек с прилавком сладостей обзавёлся собственной кондитерской в центре городка. Сейчас же, взяв тяжело раненного под руки, эти двое заторопились отвести его к врачу, жившему кварталом ниже. «Городская служба, должно быть, изрядно утомляет, – сказал как-то сеньор, когда страж уже поправился и заглянул к ним в гости. – Давай-ка ты послужишь у меня».

С тех пор, городовой в отставке разжился лучшим жалованием, а должность храбреца стала солиднее и проще, – всего-то охранять, сопровождая, златую сеньориту господина, не слишком расположенную, но чувствовавшую себя с ним безопаснее.

Путешествие в компании вооружённых. Акт пятый

В одну из безоблачных ночей молодого ремесленника разбудил краткий грохот. Сильный удар в дверь его мастерской сопровождался звоном разлетевшегося замка и звуком пары шагов, раздавшимся уже в помещении. Подвал, где юноша занимался воплощением образов на бумаге и ткани, был едва освещён, но всё же один из светильников достаточно ясно показывал тело обнажённой особы, стоявшей напротив вошедшего. И пока приподнявшийся в постели юнец выискивал под кроватью подсвечник, незваный пришелец так и смотрел на нагую девицу с рыжей растительностью. Она замерла на холсте.

– Кто на пороге?! – громко вопросил проснувшийся, не найдя спичек. – Нас что, уже оккупировали?

Темнота давила на юношу, но неожиданный гость наконец заговорил:

– До ближайшего фронта многие вёрсты, с чего такая мысль? – Жёсткий голос звучал удивлённо.

– Отец, это вы? А с чего тогда дверь моя выбита?

Голос помолчал и ответил:

– Она не открывалась. Нам ведь в дорогу. Войди в положение своих спутников и представь, что им не по нраву ждать до вечера, пока ты проснёшься.

– Ну, допускаю, – юноша зевнул. – Стойте... Выходим сегодня, сейчас? Как же так? До конца весны остаётся не одна седмица. Мы ведь жали руки что отправимся на лето!

– Я пожал твою руку, когда ты поклялся, что будешь мне подчиняться. Теперь, обстоятельства выстраиваются несколько иначе, как я посмотрю. – В отцовском голосе появлялось негодование, и когда шаги мужчины оповестили о его приближении, юноша решил впредь по реже спускать с цепи язык. Он оставил постель и заглянул под кровать, чтобы наощупь найти там средства освещения. В это время, мужчина, судя по услышанному юношей, столкнулся с чем-то неувиденным и всё повалил. Мастерская была довольно обширной, но заставлена рядами обложенных этажерок, которые и отделяли входную её часть от укромного места для сна. Отец остановился на том месте, где произвёл шум последний раз, а сын зажёг свечу и сказал ему:

– Я оделся, идите на свет.

Благодаря ещё одному пламени гость сориентировался и вошёл в двухрядный коридор этажерок. На многочисленных полках с обеих сторон от него, казалось, стояло всё, что могло бы потребоваться художнику в работе. Отец живописца увидел тюбики с краской в несметном количестве, стопки бумаг, разнообразие кистей, палитры, ветки угля, лежащие в продолговатых открытых коробках... и груды замаранной материи, в которых легко было застрять. Создалось впечатление, будто это тряпьё, смягчавшее собой пол, накапливалось здесь не один год. Несмотря на весь этот полезный (и не слишком) хлам, теснота в помещении не чувствовалась. Простору способствовал веерный свод, поднимавшийся со стен множеством наклонных нервюр. На штукатурке тут и там выделялись неприглядные декоративные трещины.

Вышедши из коридора полок, мужчина оказался в импровизированной спальне, узковатой, но длинной. Над камином, недалеко от двухспальной кровати, висел автопортрет десятилетнего мальчика, написанный хозяином мастерской семь лет тому назад. Неточность отдельных линий молодого лица была искуплена узорчатой рамой, сотворённой с нешуточным усердием. Сам же автор сидел на диване напротив со складным зеркалом в руках.

– О, вы добрались! – с издёвкой сказал он, кинув взгляд на отца. – Никак не привыкну к бороде, которую вы просили отрастить.

Мужчина присел в одно из кресел, поставив принесённый с собой кейс с лева от себя. Юноша его не заметил. Он хотел что-то спросить, но вместо этого умерил свою разговорчивость и вновь посмотрел на пришедшего. Тот сказал коротко:

– Из Зеницы прибыли новости. Ситуация требует нашего участия.

– Всё обострилось? – спросил живописец, весь задрожав.

– Как и должно было, разве что не так скоро.

Юноша наполнил грудь воздухом и поднялся с дивана.

– Решение на этот счёт я озвучил и менять его не планирую. – Он взял со столика блюдце со свечкой и подошёл с ним к шкафу, стоявшему у кровати. – Походный наряд у меня приготовлен, только гетры нужно подобрать... – И он стал искать их.

– Вот как проявляется молодость, – сказал отец, оставшись в полумраке. – Отсутствие опыта сперва приводит к ошибкам, но стремление к правде, в конечном итоге, ведёт куда нужно.

На это изречение сын не ответил. Юноша только бесшумно зевнул.

Мужчина осмотрелся; на полу, в обществе не связанных между собой предметов, виднелся канделябр, привлёкший внимание гостя изощрённым очертанием. Спустя секунды гость уже сдувал с него слои пыли, обнаруживая в латунных рожках недогоревшие свечи. Переместив канделябр на низенький столик у кресел, мужчина зажёг фитили. Красные пламена умножили свет. На столе появился кожаный кейс.

– В одно учебное утро профессор поведал нам, что уже много лет окрашивает холсты исключительно ночью. Приходит в оградный лесок или к озёрам и начинает работать там в темноте. – Живописец надевал верхнюю одежду, одновременно рассказывая. Отец слушал. – Я спросил его: неужто на рассвете результат положительный? Ведь в наших лесах, где «кроны подобны сводам пещер», как говорится в известном стихе, и в ясную осень ничего не увидишь. А профессор ответил: «Результат неземной!» И как завёлся расхваливать свой метод работы вслепую, что вся аудитория до конца семинара так и помалкивала от недоумения.

– Как твой профессор «творит» в объятиях тьмы, мне, право, неведомо, – вставил мужчина. – Но не на пустом же месте возникла пословица, что утро вечеру не ровня.

– Так-то и есть, – согласился рассказчик, – однако утро – не ночь.

В разговор вмешалась тишина. Мужчина понял к чему клонит юноша и улыбнулся в усы.

– Ты, сынок, напомнил мне парочку весьма сносных строчек. – Он откашлялся:

«Как крик петухов возвещает крестьян о скором приходе рассвета,

как к трудному дню их зовут носящие гребень в жаркое лето,

так горн воеводы собирает знамёна несущих под одним стягом,

и пусть раздаётся он утром иль ночью – мы доблестно шествуем рядом».

На лице отца, читавшего при свечах стихотворение, сын увидел такое живое осмысление произносимых слов, какое он не видывал, пожалуй, ни на ком. Юноша завязывал на шее атласный платок и с каждой новой строкой движения его пальцев становились всё медленнее. Слова последней слетели с уст мужчины невероятно легко и значимо, так, что молодому живописцу захотелось повторить их про себя: «И пусть раздаётся горн, утром иль ночью, мы доблестно шествуем рядом».

– Кто автор сих трогательных строк? – поинтересовался юноша, далёкий от военной поэзии.

– Вилистика Находчивая, – ответил отец.

Хозяин мастерской принялся отбирать в дорогу ещё какие-то вещи. В завершение надев на себя тубус, начинённый холстами, он посчитал себя собранным в путь. Тут-то ему и бросился в глаза чемоданчик.

– Подсвечник знакомый, – сказал он отцу, согнувшись над столиком. – А этот кейс ваш?

– Мой, разумеется. Его содержимое, правда, твоё, – объяснил ему отче.

Сын незамедлительно открыл все замки и поднял крышку кейса.

– Видная штука, – заметил живописец, разглядывая лежащий на бархатной обивке пистолет с барабаном. – Как называют такие?

– Револьверами. За четыре секунды, этот красавец, при крепкой руке, выпускает семь пуль. Но об этом – никому и никогда. Большинство подобных моделей имеет в барабане только шесть камор.

Юнец взял оружие и стал рассматривать его со всех ракурсов:

Закруглённая рукоять револьвера шла горизонтально чуть ли не как у пистолета с кремнёвым замком, но из корпуса, как и положено, вылазил цилиндр. Чёрная как смоль поверхность смертоносной штуковины украшалась безобидными птицами с белыми перьями; крылатая живность роем взлетала с деревянной рукояти, продолжая свой небесный путь на металлической основе и длинном стволе.

– Гравировка мне нравится. Резьба не дурна, – подытожил художник.

– Да что там отделка! – не сдержался даритель. – Это ведь не часы...

Отец стал превозносить боевые качества подарка, когда со стороны двери вдруг донёсся довольный старческий хохот. Мужчина остановился на полуслове, а его сын пошёл встречать нового гостя с револьвером в руке.

– Ба. Это Мальвика? – спрашивал восторженный голос. – Хороша как пашня, которую я пропил.

Юноша узнал голос деда, проходя к нему между этажерками. Но почему старик произнёс имя его любимой натурщицы он и не догадывался. «Мальвика. Привиделась, что ли? Давно она служила мне музой воочию...» – размышлял живописец.

– Бессонница и вас подняла? – спросил он риторически.

– Тому виной осфиерат, – с весёлой досадой ответил старик. – Назойливое светило с каждой ночью спускается всё ниже. А с его белёсым сиянием разве уснёшь?

– Сегодня же Оленн сошьёт для ваших окон занавеси, – надменно пошутил юнец.

Рабочая часть мастерской озарялась лишь тусклым огоньком в светильнике, случайно оставленным на радость гостям под забытым мольбертом с пикантным холстом. Увидев на ткани ничем не прикрытые достоинства натурщицы, юноша всего лишь вспотел. Осознав, что её примечательностями наслаждается старый развратник, он разозлился. Когда же молодой человек наконец-то осмыслил, что прекрасную плоть созерцал и отец, уродливый ужас застлал его лик. В панике, он вновь осмотрел образ Мальвики. Лицо писаной девицы выдавало стеснение, а её бёдра и ладони неуклюже прятали всё самое лучшее из того, что живописец в ней видел. Юноша ударил ногой по светильнику и догоравшее пламя погасло.

– – – – -

Кровная троица вышла из сырого помещения, с удовольствием внимая щебетанию птиц и замечая рассветные сумерки, мерно разъедавшие темень усадьбы. Газон на участке уже был подстрижен, бордовые и остроконечные листья пуансетий росли вдоль дорожек, мощёных гранитом, а воздух, благоухающий домашним теплом, всё также охранялся вечнозелёными деревьями, служившими высочайшей изгородью. Жильцы благодатного дома пересекали свой двор, направляясь ко входной арке, вёдшей к Бульвару Усадеб.

– А проститься с матерью... – вдруг вспомнил художник, замедлив шаги. Однако же, строгая поступь отца не позволила любимому сыну настоять на своём.

– Рано сейчас. Не должно будить её, – нехотя подал голос мужчина, спустя полминуты. – Да и прощаться разве уместно? – внезапно спросил он, идя впереди. – Тебя ждут победы, а не погибель. Это я знаю.

– Юноше предстоит стать прославленным воином, – поддакнул старик, идя позади. – Возможно даже таким, каким запомнился я, на пике здоровья. – Пожилой человек поспешал за родными, дивясь их проворной походке. – Кто же, по-твоему, Кордис, осыпет Ричарда добрыми советами в этом пути? Его прославленный старец, конечно! Больше и некому.

Живописец улыбнулся манере убеждения своего деда.

– Вы решили вступить в орден смотрителей со мной за компанию?

– Куда мне. Я и за поступью твоей едва успеваю. А вследствие марша могу отойти.

– Поэтому останетесь дома, отец, – сказал Кордис, остановившись. Мужчина повернулся и посмотрел на старца с неприступной миной. Утренний мрак не сумел скрыть его возмущение.

– Не думай сломить моё намерение сопровождать внука. Я отправляюсь! Кто запретит?..

– Секунду назад вы подтвердили, что походы убьют вас. Разве не так? – повысил голос мужчина.

– Лекарство Брутоция! – бросил старик. – Пока под моим корпусом выносливая лошадь – ничто не убьёт.

– Коли Барсонт поделится со мной своим опытом по пути к светлой степи – я только выиграю, – сказал Ричард, взглянув на отца. Кордис медленно обвёл старца взглядом, пригладил фалангой завитые усы и промолвил: