Текст книги "Театр Духов: Весеннее Нашествие (СИ)"

Автор книги: Алексей Ранжевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

В синих, как подводные пучины, небесах, нежный свет руфиссы блёкнул, и розовые лучи её уже не ощущались. Их заменяя, воздух пронизывали нити эффузы, красившие зелень деревьев и трав с виду раскалённым оранжевым отсветом. То подбиралось дневное светило. «Станет руфисса вровень с эффузой, и уподобятся они паре глаз величайшей богини, подарившей нам жизнь. Не славит больше твой взор Царство Копий, но ты освещаешь его, как и прежде, снисходительная Фоэста!» – распевала в сердце Сия.

Все уже пресытились пищей, допили напитки и принялись ждать, когда доест Ричард, чтобы не оставлять его одного. Сознавая это, юноша не стал томить окружение поеданием оставшихся свёртков с лососем. Он лишь разрезал душистый хлебец и полил его густым сыром, потёкшим с носика соусницы, как сметана, а затем и отведал его, запив гранатовым соком.

Челсия заёрзала на стуле, не решаясь встать первой. Чтобы не молчать, Сия заговорила с дочерью об открывавшихся фуксиях, которые она просила подсчитать. Бутонов, распустивших лепестки на их висячем цветнике, насчиталось сорок восемь, сказала ей девочка. Мать её радостно воскликнула, что весна будет тёплой. «Маленькая Сия сама как цветочек, радующий нас», – говорил её дедушка, заводя разговор о беззаботности детства. Девочка тогда улыбнулась, как бы прельщённая, но на деле, припомнившая крики старика, от чего ей стало смешно.

– По правде, я удивился, когда ты обнажил холст. Но я мог бы и предвидеть баталию – проявленный твой интерес к подобным вещам. Ты – мой сын, а в нашем роду искусству войны всегда уделяли внимание. Из этого дела и наша известность, и востребованность, и достаток, несомненно, берут своё начало... – Кордис говорил со спокойствием, но его голос, жёсткий как наждачная бумага, сумел передать важность слов. Сладкая беседа о детстве погасла, как огонёк спички. – Человек любого склада преуспеет, если станет сильным, и при этом – хитрым. Такими качествами наделяют в Градострии. – Отец помолчал, чтобы оценить реакцию сына.

Ричард был обычен и ел, казалось, не думая о сказанном мужчиной. Его обритое лицо, юное и свежее, с ростками пробивавшейся мужественности, отдавало запах клубничной настойки, добавленной в воду для умывания. Светлые волосы тянулись за плечи, задетые невидимым обручем, а на щеке виднелась царапинка, красная, как ленты на воротнике. Словив пристальный взгляд говорившего, Барсонт и Энджуар, сидевшие рядом с юношей слева и справа, впёрли в него свои лица, полные бород.

– Служить семье и стране обязаны все, – заявил Кордис, посмотрев в сторону изваянных предков. – А особенно – двор государя. Однако в свете найдутся, кто скажут, что дворянин заслуженно стал волен от призыва, вроде как ценой поколений, у которых этой вольности не было.

– Забывшиеся вольнодумцы! – выкрикнул Ричард, сгорая в иронии.

– Но что станет с командным составом, разумом войск, – продолжал Кордис, – если мы оборвём их приток? Я не решаюсь на такое бессилие и со своим убеждением благословляю тебя, мой наследник, на добрую службу.

Более не требовалось слов.

Ричард насладился ещё одним глотком, смывая во рту послевкусие корочки хлеба и сыра с кислинкой. Он вытер губы бумажной салфеткой и на лице его не видели уже ни иронии, ни довольства похвалой за картину. «Мой родной!» – с жалостью подумала Сия, глядя на юношу и опротивевшие ей лица возле его. «Бестактные крысы».

– Что ж. Разве я в праве строптивиться, когда слушаю ваш родной голос? Когда ваши псы, эти шакалы, с их бакенбардами, грызут меня своим взглядом! – закричал Ричард, со звоном ударив по скатерти кулаком. Энджуар сразу отпрянул. – Этому быть. – Юноша злился, потому что случайно сорвался. Об отцовских планах на него он и в утробе материнской знал, но приглашённый бродяга его спровоцировал. – И достатку моему, и службе, найдётся место в моей биографии. Последнее же, пусть дождётся своего часа. Вы помните, отче, о моём пристрастии к дереву. Думается, и не запамятовали местного мастера, у него вы заказывали мебель, только перебравшись в Заповедник. Вы предполагали? Кларэкс и я – мы не только друзья, но теперь и партнёры по производству. Его мастерская (да и весь цех!) нуждается в моих эскизах, как народ наш в традициях, и только по сему мой добровольный призыв я прошу отложить.

На своей просьбе Ричард засветился, ведь она выводила его на тропу, идя по которой он мог торговаться. Кордис бы пригубил кофе, да оно закончилось.

– Оли, не затруднит? – попросил он кухарку.

Проскрежетав стулом по камню, девушка поспешно встала и ушла на кухню, взявши поднос и кофейник.

– Пожелаете ли чаю, с молоком, лимоном? – осведомился Одвик, посмотрев на каждого сидевшего по очереди. – Сейчас подам, – поспешил управляющий, когда Ричард одобрительно махнул ему рукой.

– В какие страсти я втянул тебя, – говорил с улыбкой Кордис, обращаясь к Энджи.

– Бывал я в таких, капитан, – сказал ему тот.

Ричард испытал стыд.

– Я загляну, когда понадобишься. А сейчас – волен домой!

– Когда мне ожидать вас на обед?

– На днях, если поедешь охотиться.

– Поеду. – Офицер оставил застолье.

– Энджуар, – произнёс юноша ему вслед. Мужчина повернулся. – Только не сбривай бакенбарды, идут они тебе.

Энджи кивнул. Несуразица, возникшая между ними, тут же загладилась.

Это был выстрел мимо намеченной Кордисом цели. Растопленный живописью, полководец и маршал успел позабыть об отторжении сыном военного дела. «И значит, о никуда ещё не девшемся отторжении! Материнские чары». На душу отца легла горечь. С Ричардом он мог бы поспорить, что сделать эскизы можно и до поступления на службу, но пробудят ли эти слова в нём жажду стать воином, коими были его предшественники? «Мальчик нуждается в моральном толчке. Это мы организуем».

– Ты не отправишься в Градострию. Не станешь царским гвардейцем, как того я желал бы тебе. – Речь снова далась хорошо, когда нерастворимое пролилось вовнутрь. – Их забота – бал и парад, а твоя, Ричард, нести собой гордость нашего рода. – Здесь, в его сердце зазвучала барабанная дробь. – Езжай со мной на Светлую Степь. Летом, мы разобьём орду скотоложцев, и ты примешь свой первый бой.

Сия от услышанного ахнула.

– Что ты говоришь? – воскликнула она.

«Кто, как не он?» – нашёптывал Кордису внутренний голос. «Кого ты оставишь после себя, мебельщика? Воина? Тогда продолжай».

– Не бойся, можешь не ехать, я не заставлю. Коль страх перевесит – занимайся эскизами. Но с этим решением я не позволю тебе жить в наших домах. Ни в столице, ни в Заповеднике. Мои деньги потратить не успел? Распорядись ими кротко, до первой доли от плотника. Сейчас, я набираю людей для конвоя (мой нынешний отряд поредел), а ты достаточно ловок, чтобы держаться в седле норовистого коня. Дай обещание присоединиться к моим конвоирам на одно лето. В степи – клянись меня слушаться, и по истечению трёх шествий лета будешь свободен от данной мне клятвы, а двери я оставлю открытыми.

Мужчина сложил руки на столе, поддался вперёд, с любовью и страданием от сказанного посмотрев на онемевшего юношу.

– Будь тем, кем ты истинно являешься. Кем-то одним.

Отец поднялся, подошёл к сыну, положил ладонь ему на плечо.

– Послезавтра расскажешь мне, кто ты. – И удалился.

– А у нас мало домов? – спросила вдруг Челсия с непонятливой прелестью. – Ричард мог бы занять один, – сказала она своей маме. – Да и здесь сколько комнат!..

Милый её голосок оглашал двор семьи, а для Ричарда казался далёким.

Семейные волнения. Акт третий

Встречу с отцом, состоявшуюся вскоре после приезда оного с окраины, Ричард оценивал неоднозначно. Преподнесённый подарок родителю, значимый хотя бы из-за времени, ушедшего на создание, впечатление произвёл, но оказался вредоносным. «Ты этой баталией донёс ему, что якобы, поглощён романтикой войны. Лучшего момента для последовавшего он и не нашёл бы, а ты теперь похлопай себе сам». Такими были мысли живописца, метавшиеся в голове как с подожжёнными ушами, когда отец склонял его к участию в сражении. «Скорее белый змей сожрёт себя, вцепившись в собственный хвост, чем я стану бок о бок с тем безвольным мясом, которое изобразил на этом чёртовом холсте».

– Пойдём сыграем, – предложил Барсонт своему внуку. Видя, как тот продолжает сидеть и молчать, в ошеломлении и не реагируя, старец поднялся и приобнял его, словно юноша был слабого здоровья. Осмыслив, что шагает он опёршись на деда, Ричард вернулся в себя и освободился от посторонней поддержки. Походка его стала стремительной и гневной. Вела она к статуям усопших, под которыми стояло несколько столиков с небольшими скамейками, и на одном из них лежали нарды. В них они вдвоём играли часто.

Изваяние с чертами женщины воссоздавало образ Вилистики Находчивой. Будучи известным стихоплётом и ласкательницей струн, сестра древней праматери Барсонта и Кордиса поминалась царством и за тактические новшества, введённые ею во времена, когда порох был диковиной. Совместив в себе кавалериста и лучника (вдохновлённая всадниками степи) и утвердив обучение конной стрельбе, Вилистика явила силу, в массе уничтожавшую многие другие рода войск без потребности в ближнем столкновении и почти без шансов быть настигнутой врагом. В итоге тогдашняя держава расширялась, а семейство Фэстхорс славилось. Близ изваянной Вилистики стоял и её великий предок, по имени Бергам. Воительнице он приходился то-ли дядей, то-ли праотцом. При жизни эти двое друг друга лично знать не могли, ведь протаптывали землю не в одной эпохе, однако же в посмертии общались они часто, не завися ни от времени, ни от своих тел. Ещё до образования здесь Царства Копий, на обширных землях благосклонного неба обитали сотни независимых родов и десятки племён, безустанно воевавшие между собой ради всеобщей закалки. Бергам был советником вождя одного такого племени, первым, кто додумался словить и объездить парочку-другую лошадей. Послушавши советника и заимев копытное преимущество, племя подчинило всех соседей. Его победоносный предводитель стал родоначальником незыблемой династии, что правит и сейчас. В сопутствии потомков Бергама. Такова их предыстория.

– Вот так дикость, – бросил юнец, расставляя фишки по пунктам. – Отправляет воевать! – Ричард задышал панически, – Выгоняет из дому! – жаловался он, надеясь увидеть в глазах старика сострадание. Барсонт сидел напротив, хитроумно оглядывая игральную доску. Почесав щетину подбородка, он пригладил усы, успешно сросшиеся с бакенбардами. Мельком поглядел на растительность своего лица, вновь удостоверившись, что рыжеватости в ней больше, чем седины. Наконец промолвил, легко усмехнувшись:

– Кордис говорил прямолинейно, в этом весь его подход. Я же всегда действовал иначе. Подходил издалека, не вызывая подозрений. Сам подпускал дичь под дуло, не шастал за ней. Понимаешь?

Словно пытаясь разгадать загадку Ричард всматривался в рыжие бакенбарды старца, понимая следующее – они на стороне отца.

– Значит, по-твоему, его условия честны? – поспешил выяснить юноша, бросая нумерованную кость.

– Условия? Вздор, – сказал ему Барсонт с легкомыслием в голосе, словно и не было поставлено никаких условий. Ричард разозлился.

– Конвой или скитание, точка. Так он и сказал. «Мои деньги потратить не успел?» – разумеется успел! Осталось на дешёвую блудницу с сифилисом. —Последние слова Ричард сказал с таким отчаянием, что Барсонт аж закряхтел от смеха, бросая свою кость. Оба устремились на доску, и юноша вздохнул: шесть выпавших точек отдавали старцу первый ход. Барсонт бросил кости, походил.

– Блеф эти условия, и только. Ведь выгнать как отречься! А ты его первейший и единственный наследник.

– Наследство-то он и передаст кое-кому другому, – подозревал Ричард, не понарошку веря, в то, что говорит. – Права мои, грозное имя, наши заводные конюшни, – всё присвоит этому хорьку черноволосому, который прихвостень.

– Ласток – адъютант, – немного помолчав, поправил внука Барсонт. – Ходить хвостом – его обязанность.

Невозможно допустить и мысли что отец тебя заменит, ты слишком ценен! По нашей ветви – Фэстхорс, по материнской – Осфиерат (фамильное имя, перенявшее название четвёртого светила). По сему, от тебя многого ждут, и совершенно справедливо.

Ричард задумался. Получив дубль пятёрок, он долго перемещал деревянные фишки по зеленоконтурным треугольникам, нарисованным под стать высоким ёлкам. Затем спросил:

– А чего это ты припомнил имя моей дорогой матери? Ведь её семья, в прошлом знаменитая придворными друидами, была истреблена. Её фамилия забыта.

– Истреблена, но не забыта. – Барсонт удивил. – Благоволением одних только богов Сии удалось избегнуть той злосчастной участи. Они послали к ней твоего отца.

– Я знаю, как всё было.

Барсонт походил первой из фишек, добравшихся в свой дом.

– Знай вот что: отец тебя не выгонит. Кордис хоть звучал и убедительно, а меня он не купил. – с каждым новым словом голос старика гласил всё громче и увереннее. – Пик его коварства – лишить тебя купюр.

– Известный способ шантажировать воспитанника, – Ричард кивнул. – Но со мной не выгорит. Многоуважаемый отец, решив, что меня знает, уверен, мне гордость не позволит взять денег взаймы. Взять и переехать, допустим, к Эрнесту.

– К этому торговцу живым и согревающим? Дорого, – вставил старик. – Хотя и комфортно, что тут сказать.

– В конце концов, у меня есть аттестат! У меня друзья в цеху. Я подумаю о них.

– Н-да. Но вначале всё равно не обойтись без неудобств. Насмешки, долги. Зачем они тебе?

Вопрос, произнесённый голосом, рождающим сомнение, заставил глаза Ричарда подняться от доски. С неудовлетворением во взгляде и бровях юноша смотрел на престарелого мужчину. Тот отвечал тем же, не говоря ни слова. В головах обоих зашептало размышление.

«К чему он это?» – подумывал задетый внук, созерцая лисий мех на отворотах Барсонта.

«Так-так, рыбёшка на крючке», – неслышно говорило осторожное дедово лицо. «Ещё немного зёрен и, если приживутся, станем орошать». – Морщинистые веки щурились.

– Неужто будешь сторониться сладкого вина, опасаясь крепости? – начал искушать старик. – Да и так ли крепко?

Ричард глубоко вдохнул и выдохнул.

– Слушай, ты соскучился по прошлому, устал от мирных дней. Скука побуждает тебя сравнивать опасности со сладостным вином.

– Опасность! Спутница храброго! – чуть ли не пропел мужчина в возрасте.

– Я и говорю. – Юноша продвинул фишки...

– – – – -

Обед проходящего дня занимал мысли всех.

У маленькой Челсии возникли вопросы: что такое тревожное она пропустила, слушая беседу отца и брата? Почему папа, напившись с двух чашек, встал и ушёл допивать в летний бар, увлекая за собой разозлённую маму? Куда скрылся Вергиен? Где его забавные фразы, по типу: «Чем вас, малышка, развлечь?» Но первее других: чем отличается битва от боя? Не в силах оставаться с этими загадками наедине, девочка тоже спустилась со стула, подавшись к ответам. Вокруг обеденного стола уже никто не сидел.

Ненаглядной походкой кошачьих манер Челсия шла по гранитной площадке. Двухцветная масса больших отшлифованных плит проводила к ней холод даже сквозь тёплые, шерстяные чулки, и Челси поспешила сойти в густую траву. Бордовые лианы белых плиточных полотен быстро забегали у неё под ногами. Идя мимо барной стойки с подставками для бутылок, стоящей без стен, но защищённой крышей, она задержалась, поглядев на родителей, спорящих рядом. Вначале, те чуток пошумели. Потом приутихли. Сия взяла Кордиса за руку, что-то говоря, с наводнением в глазах (супруг сидел к ней боком, к дочке – спиной). Челсия прошла незамеченной. Игравшие в нарды Ричард и Барсонт показались ей более дружелюбной целью на данный момент. И вот, уже в десятке шагов от погружённой в игру парочки, живущей во плоти, девочка услышала парочку бестельную, стоявшую слева позади от первой на высоком пьедестале. Увидела, как неживые предки её зашевелились, сама замерев.

Долгие дни многих лет Бергам и Вилистика гостили на усадьбе потомков только как статуи, хранящие память. Их лица – жестокие, задумчивые, покрытые слоновой костью – окаймлялись металлическими волосами, у Вилистики – густой, длинной косой, у Бергама – заострённой бородой и распустившимися локонами возле щёк. Наряды монотонны; Вилистика блестит золотом линий, имитирующих нити, прошитые на стёганом кафтане бежевого дерева. Бергам же закрыт доспехом из костяных пластинок. На боках кафтана женщины имитация кольчуги, на предплечьях мужчины игольчатые наручи, сушёная кожа подводных ежей. Плечи и спина племенного воителя украшена шкурой песчаного зверя (кота или гиены), также золочёной. Кропотливым трудом мастера вырезали эти фигуры, золотили детали, чтобы озолотиться и самим. Но что скажут заказчики, если фигуры сбегут, скажем, к тем, кто их делал?

В тонких пальцах правой руки лучницы стрела; левая тянется за луком, который покоится в чехле за спиной. «Аист». – с жадностью охотника замечает Бергам, поднимая копьё в небо. Вилистика уже натягивала тетиву, загибая рога лука, с той самой стрелой между большим и указательным. Холодящие глаза воительницы – не то старой, не то юной – секунду пронизывают облака, целясь поводкой. Стрела улетает из зелёного зала, крутя оперение, неся птице смерть. Предки питаются украденной жизнью.

– Мм. – Бергам выражает удовлетворение. Хищный взгляд мужчины бродит по непривычно устроенной усадьбе, руки перекидывают одна другой древко увесистого копья, пока с наконечника стекает золото, обличающее чернейший обсидиан. «Куда деть копьё? – думает Бергам. – Где у них оружейная?»

– Что ты мнёшься? Сядь на няго, – говорит ему лучница с терпкой ухмылкой.

– Ишь о чём мыслишь? – возмущается копейщик. – Ну сейчас я тебя усажу... – Бергам хватает Вилистику за ворот, прижимая к её подбородку грань наконечника (во времена его жизни с женщинами обращались не многим-то хуже).

– Убери свои древние лапы, разбойник! – кричит родственница, отталкивая от себя праотца.

– А, бес с тобой. – Бергам шатается, но берёт верх над своим равновесием. – Изводительница. – Мужчина садится на задний край пьедестала, проверяет, не запах ли обсидиан иначе.

Ощущения, совсем не схожие с обычными, обуяли Челсию, пока она наблюдала. Руки её сами сложились в ладонях, поднесённых к открытому рту. Челсия видела, как Вилистика поправляла свой высокий ворот, и тот превращался из твёрдого дерева в мягкую замшу. Жёлтый металл оставлял косу лучницы, кожа лица её заливалась румянцем, а из синеющих, мякнущих губ, выходил лёгкий пар. Девочке самой похолодело, когда строгая, вооружённая женщина ловко спрыгнула с пьедестала, на котором стояла долгие дни. Бергам всё еще оставался на нём, но Челсия не радовалась; обходя столы и дедушку, игравшего с внуком, Вилистика смотрела прямо на неё: на испуганную Челсию.

Лучница, и осанкой, и лицом, легко была сравнима с голодающей тигрицей, спокойной, хитрой, и уже заметившей хрупкую лисичку. Приближаясь так, чтоб не спугнуть, она присматривалась к жертве. Девочка, осевшая на траву от страха, чувствовала себя магнитом, тянущимся к почве. Она не могла встать. Вилистика заметила на Челсии вязаную шаль, одетую поверх того же платья с оборками на рукавах, которое она уже видела на ней, на террасе. Заметила и митенки на маленьких ручонках, приставленных к траве. Воительница вдруг изумилась собственной невежливости. «Это дитя. А как же с ними... Что им потребно говорить?» – задала она себе вопрос, понимая, что никогда ни в жизни, ни в посмертии, с детьми наедине не говорила.

Вилистика наполнила свой образ добротой. Собрала все положительные эмоции, когда-либо отведанные ею, и выразила их в улыбке, направленной на девочку. Приём подействовал; Челсия дивилась: «Теперь не страшно, даже радость на душе! И как я только испугалась? Вилистика – прекраснейшее изваяние. Она и вправду ожила?»

– Здравствуй, драгая! – громко поприветствовала женщина. – Тебя ли именуют Челсией, дочерью Кордиса Фэстхорса? Несомненно благороднейшего из ныне живущих мужей!

Челсия тихонько рассмеялась.

– Примите мой поклон, – весело приветствовала девочка, как её учили.

– Гляди-ка, и не робеет, перед иссохшей старухой Вилистикой, – говорила женщина, на мгновение обернувшись к сидящему позади Бергаму.

– Да ты не то чтобы старая, – сказал ей мужчина. – Может, к вечеру станешь.

– Вот оно как... – Вилистика задумалась, ощупывая нежную кожу лица. – Приятно, однако. Но ты, драгая, не робей, какой бы я ни предстала, это не нужно. Я пожелала любоваться потомками рода! Как и они любовались мной все эти годы. Я немножко, – челюсть женщины затряслась, словно она предстала кошкой, наблюдающей за голубем. Запас подаренных эмоций начал иссякать.

– Так вы убили птицу этой штукой? – Челсия спросила, указывая на колчан со стрелами, висевший у Вилистики на поясе. Сделавшийся кожаным колчан изображал копыто с золотистой буквой Ф между завитками подковы. Это был фамильный герб.

– Птица умерла быстрее многих, пронзённых этой «штукой», – довольно усмехнулась лучница, вновь испугав девочку.

Необъяснимая радость исчезла из сердца ребёнка. Челсия задалась вопросом, не спит ли она. А если спит, то почему сон такой явный. Она обратилась к женщине:

– Мама моя часто рассказывает о руфиссариях, весенних феях. Я позову её, она вам понравится.

Вилистика сложила губы, спрятав улыбку. Запретительно поводила указательным пальцем. Челсия почувствовала тяжесть, снова склонившую её к траве. Девочка насторожилась.

– Неужто тебе хочется испортить наше славное знакомство этой занудой?

– Вы о маме? – голос дитя выражал удивлённость. – Она бывает занудой, но истории знает интересные. Вы сами услышите.

– Что нам слышать? – разозлилась душа. – Утром эта бестия отгоняет тебя от отца, заставляя считать фуксии, теперь же – плачет у мужа под боком, чтобы тот был несчастлив. Ты же видела!

Лицо Вилистики стало безобразно от злости и ревности. Она постарела. Челсия подумала о сказанном, припомнила обиды, затаённые на мать, и собственную ревнивость, показавшуюся ей справедливой. Злокачественное чувство быстро уносило её жизнь, подпитывая духа. Всё могло закончится на месте.

– Что же ты, путана, деешь?! – проорал Бергам, спустившийся на низменность и подбежавший за спину к Вилистике. Мужчина, не дрогнув, свалил её с ног, страшно ударив по обеим щиколоткам всего один раз (он знал: стальных наголенников на женщине нет).

– Что ж ты деешь?! – повторил он голосом рычащего волка, взбешённого и яростного. Вилистика будоражаще стонала, корчась от боли, и Челсия взвизгнула, в миг разревевшись.

– Не верю, что ты дщерь моих отпрысков! – сказал он Вилистике, смотря сверху вниз, в заслезившиеся очи. Копьё завертелось в руках праотца, лизнув остриём шею раненой, лишь уколов. Женщина судорожно цеплялась за доспешные костяшки Бергама.

– Иное зло мне не чуждо, но чтоб питаться детьми? Благородным потомком? – Мужчина с отвращением сплюнул. Ярость его приутихла.

– А она мне – проведать семейство! – объяснил Бергам, глядя на Челсию. Девочка всхлипывала, вытираясь митенками. – Ну, не бойся теперь. Я её поломал.

– Она жива? – обеспокоилась Челси. Бергам хохотнул.

– Как тут умрёшь... Кости я вправлю, – подмигнул он ребёнку.

Матушка, отец, брат и дедушка, призванные детским плачем, столпились над девочкой, загородив собой буйные статуи.

– – – – -

... судьба твоя расходится на две дороги, но ты пройдёшь только одну. Ту, что покажется твоим ногам более приятственной. Какую из? Можно рассудить, —словесно мудрил Барсонт, за минуты до раздавшегося плача. Ричард слушал, забыв о игре.

– Ты, видать, задумался оставить родной дом, лишь бы избегнуть опасностей? Это левая дорога. Тоскливая и безденежная. – Барсонт по-актёрски загрустил.

– Друзья у меня есть, так что тоски со мной не будет. Что же до денег... Устрою распродажу на грядущей выставке. Я ведь ремесленник – умею создавать продукт.

– Скажи ещё, что заработаешь на нём, – посмеялся старик. – Ты точно неимущий, перебравшийся за городскую стену. Очарованный мощёными дорогами и бедностью работников. Куда пропала твоя честь? – вновь он вопросил, задев юнца. – Всё, что делает нас теми, кем нам суждено рождаться, возвышает нас, по воле высших, над родом человеческим, – всё ты отсекаешь от себя, становясь на этот левый путь.

– Ух ты, – улыбнулся Ричард, – прожигаешь истиной, как светоч, право, удивительно! Но что за страстными словами? Что же, окромя высокомерия и привилегий, возвышает нас, как избранных?

– Многое. Выше прочего – предназначение властвовать державой.

– При монархии-то?

– Приближённые его величества – это руки государя! – повысил голос Барсонт. – А у него их больше двух и все необходимы. Дворяне правят – монарх прислушивается. Уже потом повелевая, на волнах нашей лести.

– Ну не наивен ли мой нрав! – смеялся юноша, сияя от таких открытий.

– Смейся, дружок, – сказал старец с улыбкой. – Вернёмся к распутью.

Барсонт Фэстхорс наполнил грудь воздухом, встал и поправил увесистые полы своего халата, обшитого мехом. Вернувшись мягким на твёрдое (присев на скамью), мужчина в летах пошарил за отворотом. Пятью секундами позжей его лицо приукрасила курительная трубка с пористой поверхностью, которую он принялся раскуривать, воспламеняя спичкой утрамбованный табак. Крепкий вкус курева высился в дыме, выходившем из камеры, и старик, затянувшись в молчании несколько раз, медленно вынул прибор изо рта. Такая прелюдия, должно, подчёркивала в глазах внука опытность старца, коей Барсонт был преисполнен и желал поделиться.

– Сам к тому не стремясь, Ричард, ты открыл себе и правую дорогу, когда поддался малодушию. Не попроси ты Кордиса повременить с призывом, пригласил бы он тебя в такую перспективную поездку?

Услышав эту фразу, Ричард изумился и вышел из себя.

– Барсонт, – сказал он серьёзно. – Если бы не порченый табак, помутнивший ваш рассудок, вы бы не сочли войну перспективой для образованного. Бросайте это дело, – посоветовал юноша, разочарованный развитием беседы.

Старец и не думал принимать во внимание дерзость молодого человека. Он лишь внёс ясность:

– Подумай, что выгоднее: торговать живописью, занимать деньги, лишившись покровительства влиятельной особы, или продолжить использовать отцовское расположение для собственных нужд. Его немилость обязательно скажется на отношении к тебе окружающих! – как бы между прочим подкинул дров старик. – Кто станет помогать тебе, коль это не в интересах твоего родителя? – Он продолжил топить, заметив в лице внука перемену. – Самых щедрых и вернейших можно отвернуть от дружбы, потянув за нитки. Но зачем обременять товарищей? – тут Барсонт замолчал, насытив рот и лёгкие довольно-таки свежим табаком.

Ричард неуверенно спросил: «Отец способен на такое?» – тихо и скорее сам себя. Барсонт не ответил. «Но он сказал, что не заставит меня ехать». – Ричард посмотрел на старца с угасающей уверенностью. Тот лишь покачал своей хитрой головой. Юноша на миг отчаялся.

– До отречения, конечно, не дойдёт, – заговорил старик с прохладой, совсем не удивлённый доверчивостью внука. – А трудности в цеху, да, могут и возникнуть.

«Теперь, – подумал Барсонт, – он точно не откажется от своего удела».

Беседовавшие вернулись к недоигранной партии, обозрев позиции расставленных фишек. Барсонт отложил дымящуюся трубку на серую столешницу, рядом с доской, опёршись свободной рукой на бедро. И оба заметили, что мундштук трубки совпадает с кубиками чернотой эбонита. Кости были бросаемы ещё несколько раз, фишки, – перемещаемы на финальные пункты, с которых, в гонке случайности, выводились за игровые границы. Первыми вышли травоядные Ричарда, со старанием вырезанные на его фишках и оставившие ленивых хищников Барсонта позади, на доске. Одна только фишка, с заключённым в неё оленем, осталась не выведенной на свободу, схваченная быстрым, гривистым волком, то есть, побитая фишкой оппонента. На игральный столик ложилась тень неподвижных изваяний.

– Чего ты ждёшь от путешествия в край светлой степи, от пребывания в ордене? – выпытывал старец.

– А когда я говорил, что хоть на версту двинусь в ту сторону? Твои аргументы в пользу этого решения, разоблачающие замыслы отца, ещё больше отвращают меня от его предложения. Я ещё теплю надежду, что то благородство, за которое его так громко величают в свете, не является мифом, а ты просто судишь по себе. Без умысла задеть вашу натуру, – поправился Ричард, вскинув ладони. На этом разговор был завершён.