Текст книги "Театр Духов: Весеннее Нашествие (СИ)"

Автор книги: Алексей Ранжевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Семейные волнения. Акт второй

Имение знатной фамилии Фэстхорс вновь наполнилось жизнью, когда все обитатели дома (а особенно те, что предпочли поспать до обеда), распрощались с кроватями и приводились в порядок, оптимальный для бодрствования. Челсия сплетала у туалетного столика матери тончайшие косички, чтобы красоваться ими у всех на виду. Ричард избавлял себя от того, что называл «ужасом незрелой щетины», попутно полоская лицо холодной водой и недоумевая, как мог он проспать утро приезда отца. Подвальный воздух мастерской тормошил его тело и нагонял страх за предстоящую встречу. Старейший представитель их рода, а именно – Барсонт, семидесяти лет, страдавший в уборной, проклинал в это время шоколадные кексы, которыми неосторожно поужинал. Сладости никак не хотели оставить его, и изводили желудок. «Ну на кой хер ты их жрал?!» – изнемогая орал он, у всех на слуху. Ближние уже свыклись с привычкой старика неприлично выражать свои чувства, однако сын Барсонта – Кордис, свыкнуться не мог. И только память о былых заслугах отца не позволяла ему делать замечаний. Так развивался их день, стремившийся к трапезе.

Один за другим выходили они из дому во двор, садясь за округлый обеденный стол. Опаздывал Ричард. Кордис занял своё место, сев спиной к высоким и густым кипарисам. К бордовым кальсонам и тканевой обуви (которая сидела на ступнях с особенной лёгкостью, после сапог) мужчина надел тёмно-синюю рубашку, из того же перламутрового бархата, что и кальсоны. Теперь, его руки, тянувшиеся к хлебу и сырному маслу у правой тарелки, сопровождались объёмными рукавами на тесёмных подвязках, а грудь рассекала шедшая по вороту золотая шнуровка. Похожие детали имелись и на форменных рубахах смотрителей, орден которых возглавлял Кордис. По правую руку мужчины за стол присела его женщина. По левую – Челсия. Барсонт, с нескрываемым смущением, сел через место от Сии, уже готовый вновь испытать своё чрево, судя по голодному взгляду. «Крики мужицких страданий тебе удались, с не подделанной схожестью». – Хотел сказать ему сын, но тут он отвлёкся.

– Вергиен! – резко и строго позвал его Кордис, оглядывая членов семьи и не находя Ричарда. – А где мой художник? Ты не знаешь, он ещё спит?

– Никак нет, господин, – отвечал тот. – Только что достойнейший наследник изволил принадлежности для рисования, то есть, для умывания, и таз с холодной водой, – пояснил Вергиен.

Кордис потёр веки и слышно вздохнул. Сглотнул привкус выкуренных ласок и заметил Сию, чуть ему улыбающуюся. Улыбка супруги как будто уверяла: «Нет нужды злиться по мелочам. Какой хороший день. Для чего же портить его?» Кордис ясно знал, для чего. Он готовился перевести непринуждённую беседу за обедом в серьёзный разговор, касавшийся дальнейшей жизни Ричарда. Но сын, конечно, чувствовал всю важность назревающей беседы и, видимо, пытался избегать её. «Это... не лучшее начало», – Подумал Кордис.

– Ричард не выходит, потому что боится тебя, папочка, боится, – предположила Челси, вытаскивая из блинчиков ломтики лосося и съедая только их. Самой Челсии боятся было нечего, ведь ни военная служба, ни одержимость ею отца её касаться не могли, и она понимала это. А девочка была бы рада, как сама она многократно думала, если бы Ричард отправился куда-нибудь по подобным надобностям и перестал её расстраивать.

– Ну что ты, доченька, – с добродушностью возражал отец, – мужчины не боятся друг друга. К тому же, Ричард мною любим точно так же, как и ты, – говорил он с мимолётной нежностью, которую Ричард никогда не получал. – Сейчас он придёт к нам, и всё будет как надо, – приговорил отец. Супруги, их дочь, и пожилой отец Кордиса, принимали пищу, погрузившись в недолгое ожидание.

Сия призадумалась. «Как надо – это как?» – спросила она себя, отыскивая в голове смысл изречения супруга. Почувствовав, как светлые брови невольно изгибаются, выражая озадаченность, женщина призвала на лицо простоту. «И всё будет как надо... Возможно, он имел в виду единство семьи за столом, семьи, которую ему бы хотелось видеть вместе после трёх ходов разлуки», – догадывалась Сия, разрезая ещё тёплый хлеб.

Придя к выводу, что греметь на летней кухне утварью, пока хозяева обедают, не лучшая затея, Оленн решила пойти в дом. Внезапно, к проходившей кухарке обратилась Сия, ещё более внезапнее пригласив её сесть рядом. Оленн опешила. С чуть ли не ужасом взглянула на Сию, размыслив, что ей послышалось. Ничего не говоря, она хотела уйти, но Сия вдруг добавила:

– Юное дарование, твои приготовления чудесны! Я считаю, ты должна попробовать.

Оленн почему-то показалось, что довольство госпожи звучит слегка наиграно. Кухарка опустила взгляд.

– Вы снисходительны, – ответила она, не поднимая глаз. – Но ведь меня многое ждёт, – занервничав сказала девушка, – кухонная работа, моя госпожа.

Я думаю, это подождёт, – с лисьей улыбкой заверила Сия, имея в виду или работу, или ещё боги знают что. Кордис и Барсонт наблюдали этот странный диалог, по-дурацки переглядываясь. Мимо проходил Вергиен.

– Одвиктиан, – Кордис обращался к нему, – тогда уж и ты присядь, будь добр.

– Что? – полушёпотом произнёс Одвик, не понимая происходящего. Он подошёл к господину, как бы ожидая чего-то.

– Поддержи её, – тихо сказал Кордис, – она трепещет.

– Ваше сиятельство, я только того и желаю, чтобы всегда её поддерживать, но у меня есть неотложное дело, порученное Ричардом, на редкость неотложное. – Также тихо рассказал ему Вергиен, собираясь удалиться.

– Ну ладно. Выполняй и приходи за стол, – приказал ему хозяин. Поклонившись, Вергиен пошёл быстрым шагом.

Вниманием Оленн завладели изысканные стулья господ, являвшиеся не только приспособлением для сидения, но и источником душевного удовлетворения, таким, как искусные изваяния усадьбы или ухоженный цветник возвышавшейся террасы. Девушка отодвинула один из стульев, взявшись за высокую спинку. На окаймлявшей середушку деревянной раме теснились вырезанные фигуры отличающихся одна от другой птиц. С клювами, вонзёнными под собственные перья, с распущенными и сложенными крыльями, малые и большие – виды и положения рознились. Оленн присела, пододвинувшись к столу, между Сией и Барсонтом. Сервировка, производимая Одвиком, никогда не исключала появления неожиданных гостей, в связи с чем тарелок на столе было достаточно, на все восемь мест. На зеленовато–желтеющей скатерти, чья ткань была гладкой, как кожа целомудренных, остывали яства, подданные в излюбленной знатью посуде из костяного фарфора. Оленн знала это не потому, что могла разглядеть под слоем белой глазури его неявные признаки, а по рассказам Одвиктиана, посвящавшего её в тонкости современных приличий.

«Сервиз из золота, из серебра, вообрази себе, стал считаться на их скромнейших застольях показушным излишеством», – говорил как-то Одвик, когда никто не мог слышать. «Теперь, по примеру и наставлению какого-то умника из царственной свиты, весь двор отказался от благородных металлов в столовых приборах и заменил их, по тому же наставлению, на кости, глину и сталь. Какая самоотверженность!» – тихо восклицал управляющий, забавляя свою подругу до хохота.

– Дорогуша, опробуй пирог, – предложила ей Сия, передавая блюдо с заранее нарезанными кусками.

– Как неловко, – по девичьи жалко сказала Оленн, в ответ на дивный жест госпожи. – А как же ваше сиятельство? – спросила кухарка, нервно поглядев в глаза Кордису. Мужчина показался ей излишне холодным, но таким он, к счастью, казался ей всегда. «Это что, проверка на скромность? ЧТО ПРОИСХОДИТ?!» – кричало сердце служанки.

– А как же я, – безрадостно смеялась госпожа, ударяя по ушам своей безрадостностью. – Но я ведь не ем мясо, дорогуша. Неужели забыла? – дразнила её женщина. Оленн не забыла. «Ты не одна за столом, дорогуша», – подумала служанка, внутренне взбесившись. «Спроси-ка у усатого, для кого здесь этот пирог. В отличие от тебя, он мясом не брезгует. Проклятая культистка», – расходилась девушка, давая волю мыслям.

– Простите, но всё это так странно... – лишь ответила Оленн.

– Нисколько. Возможно это не часто доводится слышать от меня, но я верю, что мы все в этом имении достойны делить трапезу за одним столом.

Говоря, Сия повысила голос, пропевая гамму убеждения настолько чисто и мелодично, насколько позволял ей талант. Оленн и все обедавшие высказыванием были убеждены. Молодой служанке стало совестно.

Нет, надуманное равенство господ и прислуги не могло являться действительной причиной такого приглашения. «Моя любовь, мой утешитель только вернулся из края страданий в это уютное гнёздышко, да и то, ненадолго. Тогда с чего-же мне разменивать наше личное время на посиделки с простушкой и положившим на неё глаз Вергиеном? Разумеется, за этим лежит смысл!» – разглагольствовала женщина, в застенках своих мыслей. Присутствие Оленн, согласно её замыслу, должно стать эдакой моральной преградой, проведённой между супругом и сыном, если первый вдруг начнёт склонять второго к «единственно-верной и важнейшей профессии». Ричард в таком разговоре предрасположен дерзить, что в случае с Кордисом чревато скандалом, бесполезным и едким. Однако за одним столом с Оленн (пусть и простолюдинкой), Сия надеялась, оба поведут себя в подобающей их благородию манере и общаться будут вежливо и мирно, по крайней мере, внешне. «Но зачем он пригласил Вергиена?» – спрашивала женщина, тут же удивляясь. «Неужели... Неужели Одвик, под твоим влиянием, должен приукрасить воинское дело и тем самым подтолкнуть нашего сына под знамёна противоядного змея? Ах… отчаянная низость. Кордис, любимый, придумай что-то более достойное, ты бы мог», – злорадствовала Сия с улыбкой на лице.

– – – – -

Вопреки неуважительному отсутствию сына, с каждой минутой рвавшему терпение на куски, Кордис не терял самообладание и даже продолжал быть довольным недавним приездом домой. Помимо самого увольнения, во время которого он был уполномочен хорошенько отдохнуть, его также радовала собственная желанность, получаемая от женской половины семьи. Ножом нарезая и вилкой накалывая один за другим две пары блинов, он отправлял их в свой рот, на суд челюстям. Некоторых зубов, обязанных присутствовать на всех заседаниях, замечено не было, и вот почему: они были выбиты. В одной из тех схваток в степи, где враг наступал неожиданно – из засады. Зубы, естественно, инструмент важный, но не настолько, чтобы страх потерять их препятствовал Кордису выходить на разведку, что он и делал. За это и за подобное, вроде личного участия в непростых битвах, он и стал известен под четырьмя светилами как небезучастный генерал. Подчинённые гордились им как никем другим, а с тем, побуждаемы были сражаться с большей ответственностью, рвением и самоотдачей, по примеру предводителя. И эта их храбрость, защищавшая отечество, была важна для Кордиса не меньше, чем зубы.

Гуляя языком по полости рта, очищая дробильню от застрявших кусочков, мужчина вновь поймал себя на мысли, отвлечённой от здоровой праздности, которой он желал предаться. Перед каменной площадкой со столом, где его семейство принималось за сладкое, высился и ширился задний фасад дома, всё время обеда им наблюдавшийся, так как сидел он прямо напротив. Кордис вдруг осознал, что слишком уж редко ему приходилось рассматривать детали родного фасада. С чашечкой тёплого кофе в руке, он созерцал их в молчании.

Дом, где проживала семья уже лет так пятнадцать, мог быть честно назван если не дворцом, то особняком. Облёкшийся в зернистую кожу гранитного камня, фасад изобиловал красками сливковой и кофейной. В смешанной массе последних заметно искрились вкрапления алого цвета, разлетавшиеся кое-где по стенам бурными всплесками. И совсем в меньшинстве, в гуще перечисленных, местами, редели чёрные зёрна. В таком же разновидном облачении оба крыла дома закруглялись парой эркеров с арочными окнами. Эти полукруглые стенные выступы шли в плоть до четвёртого яруса, где превращались в открытые балконы под навершием крыши. А между крыльями дома, во входной лоджии, располагалось пожалуй самое броское из внешних украшений данного имения – небольшая колоннада. Четыре восьмигранные колонны, не выше двух саженей, были, однако, интересно отделаны, и потому – примечательны. На значительных размеров базах и капителях каждой стоящей горельеф изображал тёмно-красные шары, как бы выраставшие, подобно плодам, из цветочных сердцевин. Шары из камня исполняли роль гранатин. Выше колонн растянулся карниз, орнаментированный листьями ипомеи, похожими на символы сердец, а ещё повыше, минуя остеклённую стену этажа, подводили черту змеи, той самой ограды, на поручне которой Вергиен видел Челсию.

Змей, именовавшийся противоядным, был не только олицетворением современной государственности, с заботой обвившей древо страны. Для многих, это существо, редко называвшееся животным в силу своей значимости, являлось, ни больше ни меньше, персонификацией духовной чистоты. В этом же защитнике сдержанных, страже и покровителе не падких к страстям, многие люди находили освободителя, вызволившего их народ из удушающих объятий змея тысячи чувств. Внешние признаки, отличавшие одно священное пресмыкающееся от другого, были просты: издревле правивший царством копий, в лице культистов пятого светила, и недавно низвергнутый волей экзосоциума, змей тысячи чувств, изображался с красными глазами и зелёной чешуёй. Змей же противоядный, занявший теперь его место и почтенно украсивший ограду террасы, узнаваем был по синим глазам и чешуйкам белого цвета. Что до внутреннего образа двух этих змеев, то у обоих он был чересчур замысловат для размышлений за дневным кофепитием, поэтому Кордис и не стал углубляться в этом направлении. На том, в очередной раз подчеркнул для себя, что все убийства, совершённые им во время восстания против культистов, являлись вынужденной необходимостью, задействованной во имя спасения давившегося пороком государства.

Смотря перед собой и охватывая взглядом весь фасад дома, Кордис не мог не обратить внимание на сидящего возле окон Энджуара Олдстена, одиноко читающего и иногда поглядывающего на него тёмными очками. Энджуар находился здесь для наблюдения за подозрительными гостями и сопровождения Сии Фэстхорс в дни её отлучений. Хоть Энджи и гордился всего одним глазом, Кордис ему доверял, но с учётом приезда намеревался отослать друга на отдых. Обложенный старинными уставами, бывший городовой заповедника высоких теней вновь кинул взгляд на него, и мужчина, сидевший с семьёй за столом, подозвал его к себе жестом. Тут же Энджуар хлопнул книгой в руке, не глядя закрыв её и отложив на скамейку. Позабыв о двух других уставах, лежащих открытыми на его коленях, он встал, и книги с шелестом страниц полетели на землю. Тут он пробормотал ругательство, нагнулся, не сгибая ног, и подобрал их, высматривая, не погнулись ли уголки. Барсонт рассмеялся, но быстро затих.

– Капитан, – приветствовал Кордиса Энджуар, подойдя к столу. – Доброго расположения, – просил он у семьи, когда кланялся. – Чем старый офицер может услужить вам?

– Побереги уставы, сынок. В них живёт мудрость наших предков, лучших из них, – говорил ему Барсонт, всегда заводившийся, когда дело касалось чего-то подобного. Энджи чуть заметно кивнул, а Кордис отважился на замечание, в адрес отца.

– Отче, пожалуйста, ешьте. И не встревайте.

– Так я и ем! – отвечал он ему с раздражённым лицом, забирая из корзинки последний эклер.

– Уж если Одвик и Ричард сейчас подойдут к нам сюда, и присядут, почему бы и вам не присесть? – спросил Кордис, одновременно пригласив офицера за стол.

Энджуар, стоявший в форменном чёрном фраке с зелёной подкладкой, заметно изменился в лице. Меньше всего хотелось ему портить своим видом настроение девочки и её матери, и так не особо жаловавшим его нахождение в этом имении. Что страшне́е – повязка, носимая им под очками на месте пустовавшей глазницы, была не при нём. Она натирала, и этим утром он решил не надевать. Вот сядет он сейчас, согнётся над треклятой тарелкой, и всем господам из-под маленьких линз откроется бездна, в которую лучше никогда не заглядывать... Он помолчал, собрался и ответил:

– Мой друг, пожалейте супругу, – с улыбкой, ужасной и мёртвой в своём выражении. На большее его не хватило. Энджи разнервничался. Неловкая тишина разразилась как буря в голове офицера, но длилась мгновение.

– Зачем мне жалеть? Я же приехал! – выдохнул Кордис и засмеялся заражающим смехом. Публика, конечно, сдержалась. – Я не хочу слышать! Сейчас же присаживайтесь и наслаждайтесь нашей компанией. Кто-кто, а вы заслужили.

– Правда, любезный. Мы многим обязаны, и совершенно рады вам, – молвила Сия с соблазняющей интонацией; с такой, какой нельзя было перечить.

– Благодарю. – Энджуар присел к ним.

Пищи на столе оставалось немного, и Энджи не мог разделить её с Ричардом, которого всё не было, по сему он уставил свой взгляд на непрозрачный кувшин, скорее всего с соком. От места, где находился Энджуар, сосуд стоял далековато. Офицер безрассудно поддался вперёд, дотянувшись к нему только кончиками пальцев, без успеха поспешившими нащупывать ручку. Скромно доедавшая кусочек пирога, Оленн отложила приборы и взялась за кувшин, намереваясь помочь. Но на месте глазурованного фарфора её ладонь почувствовала руку офицера, как раз обхватившую этот сосуд. От неожиданности девушка глянула мужчине в лицо, и потому, что голова его оказалась несколько ниже её, так как он согнулся, дотягиваясь, верхнее окружие пепельного мрака блеснуло перед ней. Оленн успела вдохнуть ужас, не издав ни звука, и овладев кувшином, другой, левой рукой, переставила его поближе к офицеру.

– Выручаете, спасибо, – говорил ей Энджуар, теперь уже с улыбкой бодрой.

Когда кухарка потянулась в право с кувшином в руке, сидевший рядом Барсонт услышал её. Тонкий аромат девицы теснился в ней с тяжёлым и неуместным запахом добротной выпечки, но старик таки сумел его выловить, раздразнённый ещё и дыханием юной служанки, и её миловидным лицом, и забавным нарядом; голубым чепчиком, фартуком и декоративным, белоснежным воротником, закреплённым под шеей брошкой из золота. Всё это разлилось подле Барсонта как внезапный ливень в сухой и жаркий день, а сам он встал на место человека, измождённого длительной засухой и жаждой. «Этот Вергиен... – с упрёком вспоминал о нём старик. – Вергиен, и его разыгравшаяся похоть, умело выдаваемая за любовь». Если бы не их смехотворные сношения, продолжал старик, которым покровительствуют славные детишки, как он называл свою невестку и сына, эта дарительница тайной благодати объездила бы многие долины и леса его угодий. К счастью Одвиктиана, таким небезобидным прогулкам бывать не суждено. При первых же намёках на предъявы к расположению Оленн, Кордис выставит отца, просто воспользовавшись подошедшим поводом, Барсонт это знал. А закат в одиночестве не был в его планах. Но желание добавилось.

Кордис ощущал, как меняется его физиономия. «И они ощущают». Под «ними» он имел в виду тех людей, что сидели за столом уже не первые десять минут, в тяготившем ожидании Ричарда Фэстхорса. Стан мужчины замер, руки находились в положении, говорившем о стремлении вынуть сигарету. Кордис внимательно смотрел на пьющего холодное Энджуара Олдстена, севшего напротив, чуть левее места для Ричарда. Птицы, несущие фрукты в клювах и когтях на расписанном стакане, привлекли мужчину своей яркостью и навели на мысль: «Пусть Энджи поставит стакан в блюдце, как только допьёт. Пусть поставит точку ударом стакана и будем расходиться», —сказал он себе, вознамерившись навестить сына самостоятельно.

– Так что же, – с грустью произнёс он, поднимаясь с места и вздыхая. Все обратились к нему ликами. Вдруг, лицо Кордиса Фэстхорса, задумчивое и печальное, изменилось на приятно удивлённое и просветлело, под стать усам и бороде. – Так что же! – повторил он голосом, теперь уже несомым радостью, заставляя всех сидевших повернуться в сторону, в которую смотрел. Из очернённой тенью лоджии, между гранитных колонн, выступила фигура, отчётливо видимая на свету.

– Это он, Ричард, – подтверждал очевидное его отец, пытаясь запрятать улыбку умиления.

– – – – -

Фигура юноши, крепкая, правильная и по-домашнему нарядная, воспринялась сидящими как луч меж облаков, снисходительно разивший в холодную погоду. Походка ленивого усердия, взгляд слегка прищуренных глаз, обводивших запущенный клеверный газон, хитрая улыбка и спокойное потирание ладоней заявляли ясно: «Вины и спешки вам во мне не видеть. Довольствуйтесь, что я иду к вам, ведь мог и не идти. И ещё: у меня кое-что есть. И это кое-что – есть основание для вашего прощения, если вы вздумали хоть чем-то оскорбиться». Второе заявление, читавшееся в нём, предназначалось для его отца.

Ричард одевался отличительно: Белые кальсоны, узкие на икрах и раздувшиеся в бёдрах, блестели ромбовидными узорами гранёных очертаний (спать в таких красотах он так и не решался). Рубашка, расшитая узором похожего мотива, с коричневыми атласными вставками у ворота, плеч, и на манжетах. Полы рубашки, длиной до колен, имели пирамидальные вырезы снизу на боках. Каждый из сужающихся кончиков, а всего их выходило четыре, заканчивался длинной сборчатой лентой красного цвета, и две передних ленты были не туго завязаны на воротнике, предварительно пропущенные через шею, за которую держались. То, что засмотревшиеся домочадцы могли наблюдать выше (то есть его лицо), являлось темой для отдельного абзаца.

Всякая сударыня, счастливая попасться в глаза этого зверя, признавала за ним право на решительные действия, связанные с ней. Сия, от чьей плоти происходил Ричард, не без гордости это подмечала, убеждённая, что обаяние сына корнями уходит в её священный род. «Широкая, чуть резкая челюсть конечно материнская», – в очередной раз сказала себе женщина, глядя на своё произведение. «Губы, тонкий и ровно выдвинутый нос с умеренными крыльями, схожи с отцовскими» (осознавая это она опустила веки). «Но глаза!» – закричали её мысли. «Пленяющие глаза твои от моей крови». – Сын подходил ближе, и Сия заглянула в них. «Эти серо-карие овалы... С плавными линиями в острых ресницах и идеальной кожей вокруг». Женщине подумалось, что отличие кожи семнадцати годов от пятидесятилетней не то чтобы существенно, но отличимо, особенно в живом сравнении. «Ещё бы запретить мне увядание…»

– Устроили душевную вечерю, а меня не позвали, – пошутил Ричард, когда садился за стол. Он намеренно назвал обед вечерей ради комической сцены, будто началось то всё раньше положенного, а он подоспел к ним случайно. Как нитка в игольное ушко зашло сказанное Ричардом в разум сидевших, и не сдержанный смех просочился из уст господ и прислуги. Пуще всех смеялся Кордис, выставивший обнажённые зубы вперёд, как свихнувшийся конь. Подыгрывая весёлости отца и по его примеру безумно улыбаясь, Ричард продолжал, теперь уже погромче.

– Послали бы за мной Вергиена. Я бы мигом вышел! – издевался юноша, за которым Вергиен приходил несколько раз, оповещая о собравшемся и ожидавшем во дворе его семействе. На этот раз прорвалось у Оленн, с малых лет не умевшей сдерживать себя, тем более прилюдно. Смех её был быстро подавлен ею и на секунду вырвавшись, напомнил всем чихание кота, позабавив всех ещё сильнее. Одна Челсия, с красивыми косичками собственноручного плетения у детских височков, сидела раздосадованная происходящим.

– Сын, – сказал отец, покрасневший от смеха и оттого похожий на весёлую свеклу. – Как же нам послать к тебе Вергиена, если он только что уведомил меня о каком-то поручении, возложенном тобой. Может, разъяснишь?

– А вот и разъяснение, – с серьёзными глазами, но смеющейся улыбкой, ответил ему Ричард, поворачиваясь на шум колёсиков, выезжавших с лоджии.

По усадебной дорожке, ведущей из дома к площадке с обедавшими, двигалось нечто, на первый взгляд странное. Прямоугольник солидных размеров в белой простыне, очевидно, был холст, закреплённый с подрамником на передвижном мольберте. Но его усердное перемещение без чьей-либо помощи нагоняло самые суеверные мысли. Во всеобщем молчании компания припомнила тревожные слухи, разлетевшиеся по заповеднику в прошедших седмицах. Дескать, челядь управленческой семьи не приживается надолго из-за какого-то духовного давления, оказываемого в их владениях. Скептичные граждане упоминали эти россказни с шуткой, до недавних пор, когда стало известно об исчезновении нескольких лиц из местного управления, включая самого градоначальника. В таких таинственных реалиях даже мольберт мог бы оказаться одержимым, думали они. На редкость жалкая мысль – со стыдом заключили некоторые, когда Вергиен, всё это время двигавший мольберт, идя позади, показался им, свернув на траву, чтобы зрительно выставить холст под зелёные деревья. Сия, не сомневавшаяся в существовании внетелесных созданий, почувствовала облегчение.

– Я хотел представить её вам в день ваших именин, – признался Ричард отцу, – но и сегодняшнее утро нашёл располагающим. Я подумал, всем понравится.

Юноша смотрел на членов семьи, на Оленн и Энджи, замечая в них некую неловкость. «Снова назвал полдень утром. Это их смутило?» – Ричард озадачился.

– Картина, посвящённая мне? Приятно удивляете, – сказал ему отец. – О чём она расскажет?

Верю, о моих успехах, – с уклоном к хвастовству ответил сын. – Но вы это сейчас рассудите.

Технические достоинства работ Ричарда Фэстхорса не являлись спорными. В среде молодых живописцев и местной, и столичной академий, Ричард выделялся хорошей плодотворностью во множестве жанров, вследствие чего его почерк даже стал приевшимся (таким он был для Ричарда). С тем, баталию он изобразил впервые. А потому, в данном случае, успех ему виделся в передаче настроения, несомого войной. Удалось ли передать – он решить не мог, так как не сражался, но отец его сражения знавал. «Если удалось, его лицо покажет».

Вергиен оставил мольберт на зараставшем газоне и, как было ему велено, присоединился к столу. На его лице отображалась усталость.

– Одвик, ты ведь уже высмотрел что на холсте? Что-нибудь особенное? – не зная зачем спросила Сия.

– О! То самое особенное, ваше сиятельство, свойственное кисти молодого гения, – говорил Одвиктиан, с небольшой отдышкой.

– Опять нарисовал чей-то дом или сад. Очень интересно, – подала голос Челсия, когда её брат отошёл к своей работе. Не желая портить минуту, Ричард промолчал, и сорвал простыню.

Верхняя треть холста изображала небеса, загромождённые клубами пышных облаков, похожих на те, что проплывали этим утром. В облаках, по их твердевшему пару, бежал златошёрстный дикий скакун с лавинным ореолом эффузы вокруг головы. Сияние светила спускалось к средней трети, но только несколькими искрами, ярчавшими в длиннейших шеренгах солдатов-смотрителей, что двигались в наступательном марше острых штыков. У левого фланга, с права холста, ехали всадники, ведущие воинство в бой. Один из них трубил в инструмент, тот-же, что ехал всех впереди, возвышал саблю. Пожелтевшие летние травы колыхались на нижней трети холста и мрачные тени звериного войска противостояли на них войску людей. В целом, картина показывала вид, открывавшийся с позиции врага.

«Наступление Эффузы», – огласил художник. Вернувшись за стол и присев, сын наблюдал за отцом.

Губы, под завитыми усами его, медленно стянулись. Глаза округлились. Мужчина присмотрелся к холсту, хотя и видел хорошо. Узнал он в небесном скакуне благого Экиона, олицетворявшего доблесть и гнев. Солдаты, в беспуговичных кителях и малых треуголках, с оружием в руках – это его люди, Орден Смотрителей Светлой Степи, в боевом порядке. Кордис удивился ещё раз, когда разглядел в чертах ближнего всадника себя самого. «Даже я, их предводитель! Хмурые брови, решительный взгляд... и моя сабля, с золотой проволокой на рукояти. Выполнено без изъяна». Насмотревшись на две верхних трети, мужчина блаженно откинулся на высокую спинку.

– Вот что я скажу; эта работа, пожалуй, единственная из твоих, что приносит мне радость. Более того, я убеждён: такая картина способна вдохновлять офицеров на подвиги. А, Энджи? – бросил он другу. – Пускай и написана не служилым.

Энджуар откашлялся в ладонь.

– Да, юноша постарался. Даже просил меня добыть ему уставы. В тайне от тебя, капитан.

– Уставы смотрителей? Теперь понимаю, откуда эта точность.

– Всё с иллюстраций! – купаясь в похвалах прибавил Ричард. – Знаете ли, отче... Смотрители ещё слишком молоды для академий. Комиссии не хватает исторических сюжетов, связанных с орденом, и его не изучают. Но Экзосоциум заучивают знатно. Их вы и в пейзаже найдёте. Я находил.

– Ну-ну. Экзо популярны справедливо, не нужно их винить. В конце концов, и степь мной охраняется милостью змея. Как не его противоядие, что бы сберегло Царство Копий от гибели?

– Вы правы, отец. – Ричард согласился. Он вернулся в колею приличия.

– А у них и вправду есть рога? У этих... зверюшек, – проговорила Челсия, отводя взгляд от картины к отцу.

– Есть, к их же собственному горю, – немногословно сказал он. Кордис не любил говорить о звериных племенах, с которыми боролся. Многие друзья полководца уже имели надгробия, не пережив встречи с этим врагом.

– И что, они острые? – спросила Челси, словно Кордис уже было проверил их на себе.

– Не острее штыков и клинков. Видишь? Тех, что повыше.

Мужчина допил кофе.

– Есть одна оплошность, мой милый Ричард, – заметила Сия, долго созерцавшая красочную живопись, пока они разговаривали. – Двуногие рогатые тени падают против шара эффузы, а ведь обязаны лежать позади тех, от кого исходят. Чем оправдаетесь?

– Будь так, мы бы их не видели! – весело парировал Ричард, под таинственно-ласковой улыбкой матери.

Кордис посчитал, что из всего изображённого, тени противников наименее интересны. Почему же все зациклены именно на тенях он не понимал, но ему это не нравилось.

– Может, само зло в образе светила поднялось вслед за ними... Оно и вывернуло тень.

– Достаточно. Картина завершённая, додумывать не надо, – оборвал мужчина. – Так она приходится по духу мне, что место ей в Зенице, – говорил отец, имея в виду крепость далёкой Светлой Степи. – Туда и отвезу, как буду отбывать. Браво, живописец!

Похлопывания мужчины разрастались в общий дождик аплодирования.

– – – – -

Так, к времени отдаления утреннего светила, именуемого руфиссой, семья, не собиравшаяся вместе около ста дней, вновь соединилась за одним столом. В том же усадебном зале, где настилом был клевер, а стеной – кипарис, с ними обедали их домочадцы, что если и случалось, то неспроста. Незамеченные слушатели строили догадки. Изваянные предки Кордиса Фэстхорса, женщина и мужчина, стоявшие в одном из углов в золотых одеяниях, шли к заключению, что их потомок хочет поведать всем вести с границы, о неспокойной там обстановке и о возможных трудностях, могущих воспрепятствовать его увольнениям. На вопрос тётки Кордиса «к чему здесь прислуга?», его праотец отвечал: «чтоб распоряжения срочныя дать ей». Мольберт шептал на ухо холсту, что Сия узнала о сюрпризе заранее, и позвала кухарку, дабы похвастать перед ней способностями сына. «Маловероятно». – сказал на это холст, учтиво попросив подставку замолкнуть. Ближайшим же к правде, из всей оравы, находился паук, неподвижно сидевший на паутине между двумя стебельками розовых цветков. Шестилапый охотник уверен был вот в чём: приглашённые Кордисом Одвик и Энджуар, как люди служившие, наряду с Барсонтом, должны устыдить неокрепшего духом юнца в тот самый миг, когда отче настоит на его отправке в место служения. В таком окружении Ричард не сможет вступить с отцом в спор и, желая того или нет, а вынужден будет получить военное образование и стать офицером. Паук, окраской походивший на пчелу, не сомневался в верности своей мысли, как не сомневался он в действии пищеварительного сока, впрыскиваемого им в попавшуюся мушку. И действительно, охотник был прав.