Текст книги "Чёрный хребет. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Алексей Дроздовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

Падаю на кровать, обессиленный морально и физически.

Несмотря на глубокую ночь я в доме один. Буг с Вардисом стоят в дозоре, охраняя сто пятьдесят пленников. Цилия с подругами, Эллин, должно быть, охотится на ночных жуков. Ну а и Илея где-то гуляет с Двероном.

Лежу в пустом доме один, грустный и пьяный.

Полностью голый, даже без трусов. Я так долго тёр себя водой во дворе, пытаясь отмыть всю грязь и кровь этого дня, что превратился розовый пирожок. Чище, чем в любой момент моей жизни.

Моя триумфальная победа обернулась совсем маленькой, крошечной победкой. И мне этого мало. В мечтах у меня всё выглядело совсем иначе. Как всё начиналось… и как закончилось.

– Устал? – спрашивает мелодичный голос.

Она.

Пришла как всегда неожиданно и не понятно по какой причине.

От неожиданности я даже забыл, что совершенно голый. Мгновенно прикрываюсь одеялом по самую шею. Обматываю его вокруг плеч как тогу.

– Я знаю, что случилось, и пришла поддержать тебя. Ты ведь не сильно расстроен? – спрашивает Аэлиция.

– Настолько, насколько вообще может быть расстроен человек, когда на него совершается покушение. Ты знала, что праздник закончится большой резнёй?

– Ты мне расскажешь об этом однажды.

Девушка прохаживается по моей комнате. Хочет присесть на кровать Вардиса, но решает, что она недостаточно чистая для неё. Уж у неё дома постельное бельё наверняка хрустит, а десять слуг меняют его три раза в день.

– Через много лет ты скажешь, что это был тот момент в твоей жизни, когда кажется, что ничего хорошего уже не произойдёт, – говорит. – Но затем ты добавишь, как же сильно ты тогда ошибался.

– И каково это? – спрашиваю. – Жить и знать всё, что произойдёт с тобой наперёд.

– Прекрасно, – отвечает девушка. – Ты ведь не захотел бы стереть себе память о прошлом? Вот и я не хочу отказываться от памяти о будущем. Я знаю всё самое хорошее, что случится со мной, и с нетерпением жду этих моментов. Даже не знаю, как вы все живёте без этого. Это же так скучно, наверное. Проживать день и даже не подозревать, в какую яму наступишь завтра.

– Зато мы получаем больше удовольствия, когда хорошее случается.

– Сегодня ты очень расстроен, поэтому я хочу вернуть тебе твои собственные слова, которые ты однажды произнесёшь для меня. Никому не нужна мягкая сталь. Её закаливают. Поэтому что-то схожее есть между людьми и металлами.

– Вряд ли я мог сказать такую тупость. Сталь после закаливания становится хрупкой, теряет вязкость и эластичность. Для разных целей нужна разная сталь.

– Но тем не менее ты так и скажешь. Там ещё будет что-то про кристаллическую решётку, зерно. Никогда не разбиралась в железках и не собираюсь.

Наконец, Аэлиция находит достаточно чистый угол, чтобы на него опереться. Выглядит забавно, поскольку в предыдущие её визиты она спокойно сидела на земле и не заботилась, испачкается ли платье.

– На самом деле я очень рад, что ты пришла, – говорю. – Не хочу оставаться этой ночью наедине с собственными мыслями…

Алкоголь в крови и бушующие эмоции после событий дня заставили меня чувствовать себя более открытым. Конечно же я веду себя как любой здравомыслящий человек, домой к которому заглядывает ослепительная девушка. Подхожу к Аэлиции, кладу руки на её поясницу и стараюсь притянуть к себе, но она очень мягко выскальзывает.

– Чего это ты удумал, герой-любовник?

– Ты же сказала, что мы с тобой женаты, – говорю. – Вот я и подумал, что мы имеем полное право провести ночь вместе.

– Да, в далёком будущем. Но сейчас мы с тобой – два незнакомца и между нами ничего нет… Хоть ты и весь такой привлекательный и обаятельный.

Что сказать. Я такой. Привлекательный, обаятельный, а ещё очень наивный. Два глаза, а вижу меньше, чем Дверон.

– До тех пор, пока ты не придёшь к моему дому, я буду оставаться просто другом, – говорит девушка.

– Ладно.

Я не расстроен. Всё так, как и должно быть.

– Ложись на кровать, а я спою тебе колыбельную, – говорит.

– Серьёзно? – спрашиваю.

– Ты же расстроен. А печальным людям перед сном нужно петь колыбельную.

– Действительно.

Возвращаюсь обратно на кровать, снимаю с плеч одеяло и заворачиваюсь в него как рулет. Аэлиция присаживается рядом и проводит рукой по моим волосам. У неё очень нежная, тёплая ладонь. Невероятно ласковое прикосновение.

– Отец пел мне эту колыбельную в детстве, – говорит. – Никогда её не забуду.

А затем она начинает петь. Голос у неё волшебный, гипнотизирующий. С самых первых слов на меня наваливается усталость.

– Спи, мой цветочек, в объятиях сна. До рассвета, до солнечного дня. Пусть сны твои будут сладки и легки. Спи, малышка, глазки сомкни.

Лежу с закрытыми глазами и чувствую, как проваливаюсь в сновидения.

Внезапно весь мир перестал существовать и я чувствую себя маленькой девочкой, над которой нависает любящий отец. И этот человек своим скрипучим, но мягким тоном напевает мне очень нежно, поглаживая по плечу.

Я уже почти засыпаю, как чувствую Аэлицию, которая ложится на кровать у меня за спиной. Это был долгий, ужасный день, но заканчивается он очень спокойно и умиротворённо. Девушка обнимает меня и мы лежим как две ложечки. Чувствую её щёку, касающуюся моего затылка.

– Аэлиция, – говорю едва слышно.

– Да?

– Цветочку полагается ласковый поцелуй перед сном?

И я чувствую мягкие губы на голове, позади уха.

Как хорошо, что она оказалась этим вечером со мной. Конечно же её не будет рядом, когда я проснусь. Но она дала мне именно то, в чём я так сильно нуждался: всего лишь немного ласки и тёплых слов.

Проваливаюсь в сон. Довольный и с улыбкой на лице.

Глава 17

Стою на тёплом песке.

Передо мной сидят сто пятьдесят человек с травмами всех видов: от лёгких ушибов, до недостающих частей тела. Мятежники, которые принесли с собой оружие с целью убить господина. Вчера они были бодры, веселы и уверены в себе. Сегодня же они выглядят как побитые жизнью бродяги, за ночь состарившиеся на несколько лет.

– Простите, – произносит бритый налысо старик. – Понимаю, что мы совершили тяжкий проступок, но сейчас как никогда превосходный шанс проявить жалость и сострадание.

– Хотите, чтобы я вас пощадил? – спрашиваю.

– Все мы наслышаны о милосердии, которым обладает такой примечательный юноша…

Как всё-таки легко подобные люди переходят от желания убивать к заискивающей мольбе о прощении. Словно у них внутри сидит не одна личность, а сразу две, три, четыре, на все возможные ситуации. Нужно проявить решительность – вперёд выходит вояка, притворство – появляется весельчак и душа компании, смирение – даёт о себе знать бесхребетный слизняк с длинным языком.

– А как бы вы поступили, если бы я пришёл к вам в дом со спрятанным оружием и попытался убить ваши семьи? – спрашиваю. – Что бы вы сделали, если бы в моих сандалиях сейчас были ваши ноги?

– Проучил, конечно, – продолжает старик. – Но дал бы второй шанс. Мы ведь сражались бок о бок у Гуменда, шли одной большой группой к Орнасу и готовы были стоять до последнего бойца. Разве мы не заслужили прежними действиями хотя бы крохи благосклонности?

– Значит, по вашему этого достаточно для того, чтобы я забыл о попытке уничтожить мою деревню?

– Нет, конечно!

Пока один старик говорит, натянув сожалеющую гримасу, остальные молчат и смотрят кто куда, но не в мою сторону. Когда ты настолько близок к смерти, очень легко сожалеть и раскаиваться. Гордость улетучивается до самой последней частицы.

– Я бы наказал, бесспорно, – продолжает старик. – Можете привязать нас к этим столбам хоть на месяц, хоть на целый год, если будете приносить воду и еду. Этого времени нам хватит, чтобы как следует обдумать всё, на что мы, по своей недальновидности, согласились.

– И я должен поверить, что через год вы исправитесь и больше никогда не повернётесь против меня?

– Не обязательно верить на слово. Мы докажем на деле, что предоставленный шанс будет использован как надо.

Старик хочет сказать ещё что-то, но со стороны деревни подходит Дверон, на удивление весёлый и довольный. Так и хочется спросить, отчего у него такое замечательное настроение. Может ли хоть один нормальный человек радоваться, когда рядом обрекают на смерть такое количество людей.

– Эти болваны молят о пощаде? – спрашивает.

– Мы как раз говорили Гарну, как сильно мы сожалеем о своём поступке, – отвечает старик.

– А почему вы выпрашиваете помилование у него? Не он староста Фаргара. И не он староста Орнаса. Тебе, Тьен, следует обращаться ко мне. Я решу, жить тебе или умереть.

Некоторое время старик переводит взгляд с меня на Дверона, словно решает, кто из нас главнее. Даже я задумываюсь, чьего поля этот вопрос. С одной стороны, это на меня совершили покушение, но с другой, это сделали подопечные Дверона за его спиной.

– Ты, Тьен, житель моей деревни, – продолжает Дверон. – И будешь отвечать передо мной. Можешь особо этому не радоваться, поскольку я не собираюсь никого из вас щадить.

– Но… – начинает старик.

– Что “но”? Вы все – полнейшие идиоты, если надеетесь на прощение. И вообще… Я понимаю, почему Орнас решил напасть на Дарграг – они только неделю назад потерпели унизительное поражение и должны были отомстить. Но мы, сука, Фаргар! У нас не опилки в голове, как у этих говноедов в шкурах из людей. Чего вы хотели добиться? Уничтожить Дарграг? Поставить Симона старостой вместо меня? Из него вышел бы худший руководитель, чем из летучей мыши Гарна. Он бы направил нашу деревню в пропасть и вы все, гогоча, отправились бы за ним. Такого недальновидного решения ещё нужно было поискать. Тупицы. Если вы – жители Фаргара, то мне стыдно называть самого себя фаргарцем!

Дверон ходит вдоль пленников и всё больше заводится. Того и гляди, бросится избивать их голыми руками.

– Сговорились за моей спиной как трусы! И всё для того, чтобы вернуться в туда, куда никто больше не хочет возвращаться! Разве тебе не понравилось чувство безопасности, которое появилось после уничтожения Гуменда? Когда ты можешь выйти за грибами и спокойно отходить далеко от деревни, не беспокоясь о том, чтобы постоянно держать в уме путь побега, оглядываться по сторонам.

– Понравилось… – говорит старик.

– Я теперь, сука, дочку погулять отпускаю! Больше не беспокоюсь, что её похитят, как мою жену! А вы! Как же, сука, зла не хватает!

– Мы… – начинает старик, но останавливается.

Что он может сказать в этой ситуации? Они сговорились с Орнасом устроить резню под конец праздника, чтобы уничтожить угрозу со стороны Дарграга и больше не чувствовать давления нашей деревни. Все это понимают: я, Дверон, пленники.

Гордость – вот, что ими двигало.

Гордость заставила их принести ножи за пазухой.

Гордость, которая очень быстро трансформируется в подлость, если действовать открыто невозможно.

– Гарн, – говорит Дверон. – Ты не должен судить этих людей – не ты их староста. Раздели эту кучу на два лагеря. Я вынесу приговор для жителей моей деревни, чтобы никто не обвинил тебя в убийстве этих людей. А Орнас пусть судит их вожак.

– Так вот же он сидит.

Указываю на Зитруса

– В таком случае нам нужно выбрать нового.

– Знаешь, – говорю. – На самом деле у меня есть кандидат на эту роль. Идём за мной.

Обходим Дарграг и заходим внутрь, где уже собираются жители других деревень, чтобы выдвинуться в дорогу. Молчаливые, потупленные взгляды. Несмотря на разгромное окончание праздника, мы веселились целых четыре дня. Надеюсь, когда они подумают о Дарграге в следующий раз, это будет не злоба, но хотя бы лёгкая ностальгия по танцам в ночной пустыне.

Будет просто отлично, если у них в головах отложатся лица друзей, которых они успели завести. И они будут вспоминать о них с теплотой.

Среди людей мы подходим к лохматому мужчине с выступающим животом и кривой осанкой.

– Привет, Стампал, – говорю.

– Гарн, – останавливает меня Дверон. – Я сам с ним поговорю. Иди погуляй.

Так даже лучше. Не хочу заново повторять все аргументы, что я когда-то приводил Дверону. Пусть лучше он, со своей точки зрения, объяснит все преимущества нашего сотрудничества.

Лучшего человека в Орнасе не найти. Учитывая, что там теперь осталось не так много мужчин, это практически единственный стоящий кандидат. Он силён, дошёл ведь до четвертьфинала турнира. Умён, это видно по тому, как он готовился к каждому поединку. Но самое главное – он спокоен. Его не приняли в ряды заговорщиков, кажется, именно из-за этого качества.

Отхожу в сторону и стою неподалёку, гляжу, как Дверон тихо с ним переговаривается. Стампал выглядит так, будто ему совершенно плевать на это предложение. Смотрит без малейшего интереса, постоянно оглядывается, будто хочет уйти.

Однако вскоре Дверон подзывает меня жестом.

– Я согласен, – говорит Стампал.

Голос у него сиплый и манера говорить такая, что приходится вслушиваться, чтобы разобрать слова.

– С условиями, – говорит. – Мне не нравится слово раб. Не хочу его слышать.

– Идёт, – говорю.

– И я требую то же самое, – вмешивается Дверон.

– Ладно. С этого дня никто никого не называет рабом. Теперь вы – подчинённые Дарграга.

Такой статус соседних деревень даже лучше. Без негативного окраса. Но мы по-прежнему можем сжечь любую из них, если они откажутся подчиняться.

– Нам нужна еда, – продолжает Стампал.

Меня немного удивляет его манера говорить. Он немногословен и все свои мысли выдаёт прямо, без малейшей подводки.

– А вот над этим нужно подумать. Мы уже обеспечиваем Дигор, поэтому взять на себя доставки ещё и в Орнас будет затруднительно. Но я посмотрю, что можно сделать.

– И броня.

– Само собой, – говорю. – Наши кузнецы трудятся над этим каждый день.

Протягиваю ему руку.

Стампал пожимает.

– А теперь идём выносить приговор осуждённым, – говорит Дверон. – Мы со Стампалом сделаем это, а ты Гарн, убедись, что всё честно.

Двигаемся к тому месту, где держат неудачливых убийц. Соплеменники уже разделили массу на две отдельных группы, чтобы каждый из них мог видеть своего старосту. Дверон останавливается напротив своих подчинённых и с ненавистью сплёвывает на землю.

– Приговор вам вынесет не Гарн, – говорит. – А я.

– Дверон… – начинает старик, но мужчина его останавливает.

– Мне тошно на вас смотреть. Я лишаю вас имени и умрёте вы как безымянные люди, у которых нет дома. Мы не поставим памятники над вашими могилами, а свалим тела в кучу и сровняем землю, чтобы никто не догадался, что вы здесь лежите! За ваше предательство наказание одно – смерть.

– Погоди, – говорю. – Мы же их не убиваем, а привязываем их к столбам.

– Это одно и то же.

Тяжело вздыхаю. Как бы мне ни было противно смотреть на суровые вердикты, но иногда они необходимы. Если за преступлениями не следуют наказания – то это вовсе не преступления.

И я уж точно не собираюсь прощать такие тяжкие проступки.

– Теперь твоя очередь, Стампал, – говорит Дверон. – Ты сам должен решить судьбу жителей своей деревни.

– Пощадить могу?

– Можешь, – говорю. – Если считаешь это честным.

Некоторое время Стампал медлит, переводя взгляд от одного человека к другому. Решение даётся ему очень тяжело, не смотря на внешнюю непроницаемость.

– Столбы, – наконец, произносит он.

– Ребята, – говорю. – Вы слышали приговор.

– Погодите! – взвизгивает старик. – Вы всех нас обречёте на смерть? Нас же так много! Кто будет сражаться, когда вы пойдёте на другие деревни? Карут, Грегмак, Брандз, они не встретят вас с распростёртыми объятиями.

– У нас достаточно людей, – отвечает Дверон. – Не устрой вы кровавого представления вчера, в четырёх деревнях насобиралось бы восемьсот человек. Но это ничего. Шестьсот нам вполне хватит.

– Не позорься, Тьен, – спокойно отвечает Симон. – Они уже приняли решение, так выпрями спину и встреть смерть с достоинством, как у нас принято.

Однако старик успокаиваться не собирается. Пока люди из Дарграга и Фаргара ведут пленников к столбам на отдалении, одного за другим, он кричит, плачет, умоляет. Постепенно его настроение переходит на окружающих и теперь несколько десятков людей в молчании пускают слёзы.

Поскольку делать сто пятьдесят столбов для заключённых никто не хочет, мы размещаем их у частокола, с северной стороны, привязывая верёвками у них за спиной. В ближайшие три дня жители деревни будут выходить только через западные врата, чтобы не встречаться с будущими мертвецами.

Привязываю людей, рядом пыхтит Дверон.

– Думаешь, смог бы меня победить? – спрашивает Симон с ухмылкой.

– Может быть, – говорю. – А может и нет.

– Я вижу это в тебе, потому что я сам такой. Когда ты встречаешь достойного соперника, ты хочешь сразиться с ним и узнать, насколько он хорош. И сам процесс драки захватывает больше, чем результат.

– Пожалуй.

– В любом случае я скоро умру. И ты никогда не узнаешь, чем бы завершилось наше противостояние. И ты будешь просыпаться среди ночи с мыслью: что бы случилось, если бы нам позволили дойти до финала.

В отличие от рукопашных драк, где коротышка ничего не сможет противопоставить гиганту, сражение с оружием – гораздо более тонкое искусство. Ты можешь махать огромным мечом, но какой в этом толк, когда быстрое и точное копьё вонзится в твою шею.

Если два противника примерно равны в мастерстве, никто не сможет определить по внешним признакам, каков будет итог схватки.

– Ты забыл про Роддера и Зитруса, – говорю. – Велика вероятность, что ни один из нас не дошёл бы до финала.

Симон недовольно фыркает, пока я связываю ему руки.

Через три дня этот человек будет мёртв.

– Не надо, – пищит Тьен. – Пожалуйста!

– Закрой пасть, убожество! – рявкает Зитрус, а затем переводит взгляд на меня. – Как жаль, что я не увижу твой конец, молокосос.

– Зато я увижу твой, – отвечает Симон. – Поверить не могу, что связался с этим неудачником. Он даже скрытную атаку спланировать не смог. Всего-то нужно было собрать десяток ребят и перерезать горло ключевым фигурам. Но нет, он рассказал о плане сотне друзей и выдал нас прежде, чем мы пришли в эту деревню!

Симон сплёвывает себе под ноги.

– Гарн, – говорит. – Ты и твоя деревня живы только потому, что всё организовал этот тупица. Если бы я занимался этим, мы бы сейчас не разговаривали.

Тьен брыкается, вырывается из держащих его рук. Глаза старика уже красные от слёз, но он продолжает умолять, будто отчаянное желание выжить может хоть как-то изменить его судьбу.

Нужно было раньше думать.

Когда ему только предлагали затею с внезапным нападением на людей, которые этого не ожидают. Наверняка он представлял себя победителем, стоящим рядом с пылающим Дарграгом. А теперь он сидит на горячем песке, пока его руки, сплошь покрытые синяками, стискивают верёвками.

Когда с делом покончено, я отхожу в сторону и смотрю на сто пятьдесят человек, понуро сидящих у частокола.

– Может, это слишком жестоко? – спрашиваю. – Обрекать их на долгую и мучительную смерть.

– Если хочешь, я предложу им быструю смерть на плахе, – отвечает Дверон. – Но сомневаюсь, что кто-нибудь из них согласится, когда есть хоть малейший шанс, что они переживут эти три дня.

Чувствую себя прескверно.

Неподалёку стоит Мурнаф и тот безымянный мужчина из Орнаса: два человека которых я поил ночью. Смотрят на происходящее с каменными физиономиями. Вот уж кто точно не захочет оказаться на месте прикованных ещё раз. Их спасло моё вмешательство, но эти полторы сотни я спасать не буду.

Пусть сполна поплатятся за свои поступки.

– Пока, – говорит Стампал и разворачивается.

– Спасибо за гуляния, – говорит Дверон. – Он прошёл не так, как мы хотели бы. Но не всё всегда следует нашим замыслам. В следующем году праздник будет у нас.

На том и договорились. Фестиваль объединения пошёл не туда, куда я планировал, но в целом мы добились чего хотели. Фаргар стал к нам ближе, Орнас теперь союзник. Как бы жестоко это ни звучало, но мы избавились от раковой опухоли, что не давала вражде прекратиться. Вычистили всю гниль из раны. Сто пятьдесят человек за частоколом погибнут и они станут последними, кто умрёт в стычках между нашими деревнями.

Глава 18

На третий день из ста пятидесяти человек осталось только восемь…

Старик Тьен умер на второй день. Зитрус не дотянул всего несколько часов. Симон дожил, но был без сознания и в бреду, когда мы занесли его в деревню. Всех напоили, накормили, дали отлежаться и отправили по домам.

Глава 19

Беру камень, несу камень, кладу камень.

Повторяю операцию, затем снова, затем ещё раз. Поднимаю камни в одном месте и кладу в другом. Тем же самым занимаются соплеменники. Сотня людей разбрелась по подножию хребта и по самому хребту, сносят булыжники со всех сторон и собирают в кучи на расстоянии друг от друга.

– Зачем, говоришь, мы это делаем? – спрашивает Арназ.

– Я тебе уже пятнадцать раз объяснял.

– Прости, постоянно забываю из-за того, что приходится таскать камни.

– Мы делаем каменную дорогу, – говорю. – Через хребет в Фаргар. Они занимаются тем же самым, но тянут дорогу к нам.

Некоторое время мы носим камни молча, а затем Арназ опять начинает:

– Зачем, говоришь, мы это делаем?

– Я тебе уже шестнадцать раз объяснял…

– Я устал…

– Мы все устали, – говорю. – Но это нужно сделать – переход через горы занимает слишком много времени. Раз уж мы не можем перенести деревню и поселиться к западу от хребта, то хотя бы упростим себе передвижение. К тому же не придётся таскать с собой кучу барахла на спине. Будет дорога – пустим по ней телегу с припасами.

– Да, но неужели нужно носить столько камней? – ворчит Арназ.

У них вся семья такая: никто не любит работать. Даже когда вся деревня собирается на организованную работу, вроде уборки льна или зерновых, они скорее имитируют деятельность, чем реально помогают. И это при том, что у нас даже полей как таковых нет. Так, клочки, засаженные у подножия.

– Орнас носит камни, – говорю. – Дигор носит камни. Фаргар носит камни. Все это делают, но жалуешься только ты.

– Я так больше не могу, я очень устал… – тянет Арназ жалобно. – Зачем мы вообще это делаем?

– Чтобы тебя помучить.

– Я так и знал!

Носим камни, складываем в кучи.

Несколько человек разравнивают землю металлическими граблями, подготавливают основание, трамбуют. Ещё несколько укладывают камни плоской стороной кверху, создавая превосходную для этих мест дорогу. Все остальные – на обеспечении материалами. К счастью, в горах валом различного рода камней, булыжников, валунов. Всех размеров и форм, остаётся только выбрать наиболее подходящие.

В тех местах, где дорога поровнее, используем одноколёсные деревянные тачки. Но всё равно приходится работать ещё и ногами.

Строим дорогу через спину Перуфана, пока он лежит мёртвым сном.

Как только мы соединим деревни между собой, жизнь изменится. Больше не придётся ходить туда и обратно, достаточно будет пустить по дороге марли, запряжённую всем необходимым. Одна повозка заменит сразу несколько человек.

Но для начала нужно будет создать повозку с четырьмя колёсами, поскольку в деревне используются только двухколёсные с жёсткими оглоблями, или жердями, в которые можно и животное запрячь, и самому тянуть.

– Пожет, позволим остальным деревням заниматься дорогой? – спрашивает Арназ. – Они же всё-таки наши рабы.

– Чем быстрее мы с ней разберёмся, тем лучше, – говорю. – Не хочу ждать кучу времени, пока они проложат её через хребет.

Полностью понимаю недовольство парня. У самого спину ломит, ноги деревянные, руки стёр, хотя стараюсь обращаться с камнями бережно. Но это одна из тех видов работ, которые должны быть выполнены в первую очередь, прежде чем заниматься остальным.

Для здания нужен фундамент.

А для торговли и общения – дороги.

Беру камень, несу камень, кладу камень. Наша ежедневная рутина превращается в транспортировку камней и к вечеру все настолько усталы, что никто не хочет заниматься боевыми искусствами на стадионе. В итоге к концу дня мы просто бездельничаем.

Раньше каждый из окружающих друзей занимался домашними делами и свободное время у них появлялось ближе к вечеру. Но после того, как мы взяли штурмом Фаргар, люди в нашей деревне поняли, что у нас есть задачи поважнее, чем мытьё горшков.

В итоге я получил не только личную армию, но и строительную бригаду. Соплеменники ко мне относятся настолько хорошо, что с радостью примкнут к любой деятельности, которой я занимаюсь. Одни носят камни, другие ходят в деревню и подносят рабочим воду, припасы, сменяют уставших.

Дорога упорно движется через горы.

У нас уходит долгих два с половиной месяца, когда мы встречаемся в середине хребта с людьми из Фаргара, занимающихся тем же самым. Мне исполняется восемнадцать, близнецам семнадцать, хотя на вид каждый из них лет на пять старше меня.

Путь проложен.

Дорога построена.

Теперь мы не будем передвигаться в изнеможении каждый раз, как пересекаем горы.