Текст книги "Искатель, 2006 №3"

Автор книги: Алексей Гравицкий

Соавторы: Александр Голиков,Вадим Кирпичев,Светлана Ермолаева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Шилова снова перевела взгляд на Немову и замерла: та приподнялась со стула и в неестественно напряженной позе уставилась на экран. Любе вдруг стало страшно, по коже заструились мурашки. Медленно текли секунды – одна, другая. Внезапно Немова– выпрямилась во весь рост, глухо вскрикнула и рухнула на пол. Вскочила, протирая глаза, медсестра. Шилова бросилась из своего укрытия к распростертому телу, схватила руку, нащупала пульс.

– Что такое? Кто это? – медсестра опустилась рядом на колени.

– Это больная Немова, – тихим голосом ответила Шилова. – Звоните в милицию.

– Но зачем? Я сейчас сбегаю за врачом, он в ординаторской… – Медсестра вскочила на ноги.

– Врач не нужен. Она мертва.

– Любовь Кирилловна, как же так? Что произошло? Что ее могло потрясти? Ведь инфаркт! – Горшков сочувственно смотрел на подавленную случившимся девушку. – Это из ряда вон!

В глазах Шиловой стояли слезы: она с треском провалила первое серьезное задание. Теперь ее могут уволить или будут держать девочкой на побегушках.

– Евгений Алексеич, я не знаю, я все рассказала, правда! Медсестра спала, а больше, кроме нас, ни одной живой души!

– А мертвой? Может, Немовой что-то привиделось за окном? Оно за телевизором и не было задернуто шторой.

– Но ведь второй этаж!

– Ну, это не проблема. Существует лестница. Кстати, внизу как раз обнаружена подходящая. К тому же – поза. Вы сами описали ее как «неестественно напряженную…»

– Об окне я не подумала, к сожалению, – Шилова совсем упала духом.

– Любовь Кирилловна, выше голову. Вы неплохо справились с очень серьезным поручением. Не ваша вина, что обстоятельства сложились непредвиденные…

Шилова ушла, а Горшков стал читать написанное Немовой на больничной койке. Листы с текстом были изъяты из-под ее матраса в присутствии лечащего врача и понятых.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Показания Ядвиги Павловны Немовой.

Муж моей сестры сожительствовал одновременно с нами обеими. О нашей с ним связи никто не знал и не подозревал. Забеременели мы тоже одновременно. Я родила на три недели раньше у себя дома без посторонней помощи. Сестра родила в роддоме нежизнеспособную девочку. Я подкупила врача, принимавшего роды, и мы совершили подмену. Дочь моей сестры, то есть племянница, умерла у меня на руках. Я схоронила ее на пустыре недалеко от дома. Моя дочь стала дочерью моей сестры, она назвала ее Евой. Наш общий муж вскоре умер, и никто, кроме врача, не знал мою тайну. Вскоре и врач погибла, попав под машину. Когда случилась беда с Евой и умерла моя сестра, я задушила этого изверга, а потом инсценировала самоповешение. Подмену я совершила ради того, чтобы в будущем Ева не стыдилась матери-горбуньи.

Когда девочка повзрослела, она по-прежнему боялась мужчин и одновременно испытывала к ним отвращение. Но природа требовала своего, и я знала, что рано или поздно Ева преодолеет страх и отвращение. В то время как она познакомилась с первым мужчиной, в нашей лаборатории был получен опытным путем новый лекарственный препарат. Я решила защитить дочь любыми средствами, иначе она могла сойти с ума. Она делилась со мной всем, часто против своей воли. Если я начинала подозревать, что она что-то скрывает от меня, я давала ей психотропное средство, растормаживающее подсознание.

К даче этого садиста я приехала раньше их, узнав адрес от Евы, оставила неподалеку машину и спряталась в доме. Когда он навалился на нее, Ева потеряла сознание. Я говорила уже об отрицательном рефлексе. Он наверняка понял, что она без чувств, но продолжал свое дело. Стон наслаждения стал его предсмертным стоном. Я всадила ему в спину нож, потом вытащила, в мозгу мелькнуло: яблоко греха. И я воткнула нож в яблоко и закинула под кровать. Затем кое-как одела мою девочку, взяла ее на руки и отнесла в машину. Там я увидела на ней золотые украшения, сняла цепочку, два кольца и брошь, завернула все это в свой платок и выбросила по дороге домой. Когда она пришла в себя в своей квартире, я под видом успокаивающих таблеток дала ей гранулу с новым препаратом. Утром зашла к ней, она как ни в чем не бывало собиралась на работу.

– Ну, как прошло свидание? Ты вчера рано вернулась.

– Я заходила к тебе?

– Ну да!

– И что же я говорила?

– Что выпила немного коньяка и неожиданно уснула. Когда проснулась, обнаружила, что твой кавалер тоже спит. Ты оделась и пошла домой, вернее, поехала на автобусе.

Ева помнила то, что происходило до того, как она потеряла сознание, и то, что я внушила ей после. Новый препарат воздействовал на участок мозга с блоком памяти, как бы стирал то, что было с человеком до приема гранулы. То же случилось и со вторым ее ухажером. Я совершила оба убийства, отомстив за мою невинную девочку. И не раскаиваюсь.

Я безумно любила свою дочь, я убила бы любого, кто посмел обидеть ее. И третьего, этого лесника, я хотела убить. Почему вместо него оказалась Ева? Я не могла убить ее. А может, и не убила? Иначе, куда она подевалась, если была мертва? Может, я лишь задела ее? И она осталась жива? Если я все же убила ее, то моя жизнь потеряла смысл и я должна умереть. Я не призналась ей, что она моя дочь. Вдруг она возненавидела бы меня? У такой красавицы – и мать-горбунья. Красота и уродство – две вещи несовместные. Как тетку она меня еще воспринимала, хотя временами я чувствовала, что она с трудом терпит меня, что я порой вызываю у нее отвращение. Мне было больно. Но что моя боль в сравнении с моей любовью и преданностью?

Моя бедная девочка, моя дочь… Я скоро приду к тебе, и на том свете не дам тебя в обиду, я защищу тебя. Без суда и следствия я сама выбрала себе наказание – смерть.

Подписано собственноручно: Немова».

Дочитав до конца, Горшков в великом изумлении откинулся на спинку стула: «Вот так номер! Ева – ее родная дочь. Это невероятно, но я склонен поверить. Материнская любовь такова, что мать вполне способна на преступление – ради своего ребенка. Где же конец этого клубка? Есть убийца, но нет трупа. Есть труп, но кто убийца? Нет сомнений, что Немова готовилась к самоубийству. Возможно, задумала повеситься или отравиться. И то и другое она могла сделать без особых проблем. Но чтобы способом самоубийства оказался инфаркт?! Убежден, что она увидела что-то или кого-то, и это послужило причиной смерти. Вдруг она увидела мертвую дочь? Но – каким образом?» – Горшков стал перелистывать написанное, будто пытался найти отгадку между строк. В дверь постучали.

– Войдите, – недовольно крикнул он.

Вошла Люба Шилова и в нерешительности остановилась возле двери.

– А, это ты, Люба! Что-то случилось?

– Евгений Алексеич, я вспомнила, что работал телевизор, хотя и без звука. Шел какой-то фантастический фильм.

– И что, Немова смотрела?

– Не знаю, смотрела ли она фильм, но мне показалось, что взгляд ее устремлен на экран. Может, она просто сильно задумалась…

– Погоди, погоди! А когда она привстала со стула, что было на экране? Ты помнишь?

– Да, хорошо помню. Я еще удивилась, пошли какие-то слова, как на компьютере, текст полз вверх, но не очень быстро. Немова вполне могла прочитать, расстояние между нею и телевизором было не больше двух метров.

– А ты?

– К сожалению, нет. Телевизор стоял ко мне боком, видеть видела, но прочесть не могла.

– Ну, а когда шел фильм, ты могла разобрать, о чем?

– Вроде, об инопланетянах. Аппараты, похожие на тарелки, существа в блестящей облегающей одежде…

Ну, знаете, как обычно показывают в наших русских фильмах.

– Та-ак, а вдруг разгадка именно тут кроется? Когда Немова вскрикнула и упала, ты не взглянула на экран? Кончился текст или нет?

– Виновата, Евгений Алексеич, но я сразу кинулась к ней.

– Спасибо, Люба, ты мне здорово помогла.

Горшков снял трубку, набрал номер.

– Сеня! Привет! Появилось кое-что новенькое, интересненькое. Придется тебе съездить в клинику. Нужно изъять у них новую видеокассету с фантастическим фильмом и еще раз тщательно осмотреть палату Немовой.

– Хорошо, Евгений Алексеич! Мы, правда, ее уже осматривали.

– Возьми кого-нибудь в помощники. Как закончите, сразу ко мне. Я тут писаниной буду заниматься.

В плевательнице возле кровати Сеня обнаружил скрученные в мелкие шарики клочки бумаги.

– Срочно в лабораторию. Вдруг порванная записка?

– Может, ее собственная писанина? Не так написала и порвала, – недоверчиво возразил Сеня.

– Будем время терять?

– Иду, иду!

– Отнесешь, спускайся в зал для просмотра, я буду там.

Фильм действительно был об инопланетянах, о внеземной цивилизации. И летательные аппараты в виде популярных тарелок, и существа с антеннами в виде рожек на голове… И вдруг! Горшков задержал дыхание: фильм прервался, и пошел текст – крупными печатными буквами. Он нажал кнопку замедленного движения пленки: «Спасибо, Что ты убила меня. Они забрали меня домой, на планету Хита. Мне хорошо, мой мозг закодирован на бессмертие, мое тело состарится и умрет, а мозг они – существа высшего разума – переселят в другое юное тело, и так будет вечно, и я буду существовать вечно. Я бы хотела взять с собой и тебя, но ты живая, но ты живая, но ты живая…» Все. Горшков поставил кассету сначала. То же самое. Пришел Сеня. Они просмотрели еще раз – третий – уже вместе.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Горшков.

– Похоже на мистификацию, – задумчиво обронил Сеня.

– Ловкая работа, должен признаться. Ты не узнал, откуда у них появилась кассета?

– Медсестра сказала, кто-то из больных дал. Кто, не запомнила. Именно в тот вечер, когда произошло ЧП. Надо спросить больных.

– Этот текст – явная бредовуха. Но зловещую роль для психически расстроенного человека сыграла. Неужели Немова была настолько плоха или настолько готова к смерти, что чья-то скверная шутка вызвала у нее инфаркт?

– Евгений Алексеич, есть у меня подозрение, что был произведен массированный удар. Уверен, была записка, потом этот текст и, возможно, что-то еще.

– А если это «что-то» или «кого-то» она увидела в окне? Например, Еву?

– Ого, Евгений Алексеич, да у вас богатое воображение! Вам бы ужастики писать, – подковырнул Сеня.

– Но не можем же мы найти Якову!

– А с какой целью человек или двое людей решили мистифицировать Немову? Просто запугать? Или довести до самоубийства?

– К самоубийству она готовилась сама. Насчет запугивания – не вижу смысла.

– Но они могли не знать о ее намерениях!

– В этом ты прав, пожалуй. Но кто этот человек или люди? Какое отношение они имели к покойной? К ее племяннице? То есть дочери? Просто голова кругом. Ну ничего, попытаемся разрубить этот гордиев узел. Зато мы избавились от тех двух нераскрытых убийств. Пой-дем-ка, друг Сеня, в лабораторию.

Бумажные шарики действительно оказались клочками порванной записки с незнакомым почерком. Текст экспертам удалось восстановить полностью: «Смотрите после полуночи телевизор. Ключ под матрасом. Привет от Евы».

– Н-да, немудрено свихнуться – от одной записки. Медсестру, конечно, усыпили. А вот нашу Любу, к счастью, проморгали. В противном случае задание могло бы для нее плохо кончиться. Значит, Сеня, завтра с утра в клинику – опросишь больных, побеседуй еще раз с медсестрой. Буду ждать твоего звонка. Да, кстати, и насчет ключа. Как он мог оказаться в чужих руках? В палату, вероятно, попал вместе с запиской.

Через час раздался телефонный звонок. Горшков снял трубку.

– Евгений Алексеич, я из клиники, из кабинета главврача. Медсестра призналась, что никогда прежде с ней такого не было. Если и засыпала иногда на часок, то не раньше трех часов ночи. Сказала, что на столе стоял стакан с водой, и она его выпила. Вы были правы, наверняка снотворное. Вспомнила она и больного. Я сразу поговорил с ним. Кассету ему передал мужчина и попросил отдать медсестре, мол, интересный фильм, пусть посмотрит. По телевизору до 11.45 шел детектив, и медсестра смотрела не отрываясь. Она сама сказала. После окончания поставила кассету, и тут ее потянуло в сон и она вырубилась.

– Рассчитано все до минуты. Тебе не кажется?

– Еще бы! Прямо с математической точностью. Нашу Любу только не учли.

– И слава Богу! Описание мужчины больной дал?

– Больной есть больной, да еще психический. Очень беглое и неточное описание: высокий, светловолосый, с усиками, то ли в куртке, то ли в плаще.

– Что-то не припоминаю в нашем деле светловолосых, с усиками, – Горшков помолчал. – А впрочем… Дудников же – светловолосый! Но без усов. Правда, рост у него не скажешь, что высокий.

– Смотря для кого. Больной-то коротышка. Да, еще. Я тут лестницу осмотрел повнимательнее и кое-что нашел.

– Ну не томи, Сеня! Следы?

– Следов предостаточно, будто толпа проходила. Не мудрено, там как раз тропинка в отделения.

– Тогда что?

– Клочок волос цвета темного золота. Почти как у Евы. Только на живые не похожи, скорее – парик или что-то в этом роде. Так что ваше предположение не лишено основания. Конечно, не сама Ева, вряд ли она жива, а вот, скажем, манекен, изображающий девушку…

– Кто бы его поднял на второй этаж да еще по лестнице?

– Тогда, может, кукла?

– А ты видел когда-нибудь куклу ростом со взрослого человека?

– Видел.

– Где?

– В кино.

– В кино и не то можно увидеть. У тебя все?

– Да.

– А ключ?

– Сие никому не ведомо. В двери его никогда не оставляют, в палате тоже. Возможно, украден с поста.

– Ладно, составь мне подробную бумагу с опросом свидетелей и можешь чуть-чуть отдохнуть.

– А вы?

– Совершу небольшой вояж.

Горшков постучал, прошло минута-другая, прежде чем дверь отперли: на пороге стоял хозяин дома Дудников.

– Не ожидали? Предупредить не мог, телефона у вас нет. – Горшков цепко схватил растерянное выражение лица Дудникова и тут же объяснил себе: человек ни сном ни духом, а я – как снег на голову.

– Ну, что вы! Гостям всегда рад. Проходите! – он отступил в сторону, пропуская следователя.

В комнате было сильно накурено, в пепельнице лежало несколько окурков. Профессиональным взглядом Горшков отметил, что окурки разные, будто курили два человека: сигареты с фильтром и папиросы. Окно было распахнуто настежь.

– Накурил, проветриваю. – Дудников прикурил очередную папиросу.

– А с фильтром у вас сигаретки нет случайно? Я бы тоже за компанию подымил. Свои забыл, – Горшков похлопал по карманам.

Дудников едва заметно усмехнулся, но следователь уловил усмешку: непрост, оказывается, этот парень.

– К сожалению, с фильтром кончились.

– Жаль. У вас неприятности? – дружелюбно поинтересовался Горшков.

– Почему вы так решили?

– Курите много. По себе сужу. – В действительности Горшков не курил.

– Большей неприятности, чем та, что произошла, у меня еще не было. Из головы не идет. Что только я не передумал за это время! – В его голосе звучала неподдельная тоска. – Может, у вас новости?

– Собственно, за тем я и приехал, чтобы поделиться с вами последней новостью. Немова умерла.

– Умерла? – излишне громко выкрикнул Дудников и вскочил со стула. – От чего? Когда?

«Неужели мне послышалось? И Дудников что-то излишне эмоционально воспринял известие о смерти Ядвиги Павловны. Она ему едва знакома, можно сказать, чужой человек». – Горшков, незаметно оглядывая комнату, ответил – с небольшой заминкой: – Вчера ночью, от инфаркта.

– Она так и не вышла из клиники?

«Откуда он знает, что она находилась в психбольнице?» – Смутные подозрения зароились в мозгу Горшкова.

– Нет.

– Значит, вы так и не узнали, зачем она убила свою племянницу?

– Перед смертью она успела дать показания. – Горшков с удивлением наблюдал, как бледность покрывала лицо стоявшего возле окна мужчины. – «Господи боже мой, не он ли убил ее? Но зачем? О нем в ее предсмертном послании нет ничего порочащего, никакого компромата, как говорится. А он явно напуган. Пожалуй, зря я отправился сюда один. Да еще никому не сказал, куда поехал».

– За что же она убила Еву?

– Она ошиблась.

– То есть?

– Убить она хотела вас.

– Но что я ей сделал?

– В тот момент ничего. Но она защищала свою дочь.

За окном раздался звук падающего предмета.

– Что это? – Горшков кинулся к окну.

– Нет! Нет! Я не пущу вас! – Дудников загородил оконный проем.

Горшков бросился вон из дома, завернул за угол. Дудников опередил его, выпрыгнув из окна. Он, стоя на коленях, держал на руках золотоволосую голову Евы и, покрывая поцелуями лицо, шептал:

– Ева, любимая, очнись! Мы же не знали, что она – твоя мать…

«Показания Евы Абрамовны Яковой.

Я не любила тетку и боялась ее. Я не знала, как и с помощью чего, но она держала меня в своей власти, мешая мне жить так, как я хотела. Она постоянно внушала мне ненависть и отвращение к мужчинам. А мне хотелось любить. Я познакомилась с одним мужчиной, его убили. Второго – тоже. Я не любила их, но меня тянуло испытать близость с мужчиной. Чем больше я думала об этих загадочных убийствах, тем больше склонялась к мысли, что это дело рук Ядвиги. И эти яблоки с ножом… Это было предостережение мне, что она не допустит, чтобы я вкусила яблоко греха. Что она будет убивать всех, кого я выберу в любовники, кого я полюблю.

Когда я познакомилась с Володей, я поняла, что этого мужчину я могу полюбить. Я всячески пыталась скрыть от Ядвиги наше знакомство. Однажды она пришла ко мне и принесла очередную упаковку с успокаивающими таблетками. Но я уже не хотела пить лекарство, я превосходно себя чувствовала, я была счастлива, я полюбила. Тетка все же уговорила меня выпить одну на ночь. Я выпила и вдруг ощутила непреодолимое желание поделиться с ней своим счастьем и все ей рассказала. С того проклятого вечера я потеряла покой и сон. Теперь я боялась не столько за себя, сколько за любимого человека.

Наконец я не вытерпела душевных мук и рассказала Володе все – с самого детства. Мы придумали план. У приятеля Володи была привезенная из Японии надувная кукла. Тело у нее было как настоящее. Я купила на барахолке парик с волосами такого же цвета, как мои, и такой же длины. Когда я погасила свет и легла в постель, то незаметно сползла на пол, а Володя положил на себя куклу. Все произошло так, как мы ожидали. Ядвига бросилась к постели, всадила нож, я вскрикнула под кроватью. Ядвига побежала, Володя – за ней. Я поднялась с пола, оделась, свернула испорченную куклу и, надев туфли Володи, вышла из дома. Он вскоре вернулся за мной, завез меня к своему приятелю, где я и находилась все это время, а сам помчался к станции «Скорой помощи».

Когда мы узнали, что мою тетку не задержали, а отправили в больницу, мы растерялись. Засадить Ядвигу в тюрьму – единственный способ избавиться от нее. Некоторое время я бы еще скрывалась. А когда суд вынес бы ей приговор, мы с Володей поженились бы и навсегда уехали к его родителям в деревню, далеко отсюда. То, что ее поместили в психбольницу, нарушало все наши планы. Я сказала Володе: «Хорошо, если бы она там и осталась. Давай поможем ей сойти с ума». Я понимала, что это жестоко, но и она была слишком жестока ко мне. Он долго не соглашался. Тогда я решила его обмануть, сказав, что просто хочу напугать ее. Володин приятель – он врач-хирург – написал записку, текст придумала я. Надев халат, он прошел в отделение – там у него работает знакомый врач. Ядвиги как раз в палате не было. Он оставил там ключ и записку, договорился с больным о кассете, подсыпал снотворное в графин с водой и даже наполнил стакан. Куклу мы заклеили, и Володя поднялся с ней на второй этаж и прижал ее к окну. Мы с Геной караулили во дворе. Я полностью признаю свою вину.

Подписала собственноручно – Якова».

Пока Горшков читал показания, Ева беззвучно плакала. Слезы обильно текли по ее лицу, и она их не вытирала. Наконец Горшков закончил чтение.

– Неужели вы не догадывались, что Ядвига Павловна – ваша мать? – мягко спросил он.

– Никогда, – она громко зарыдала. – Ни одним словом, ни одним намеком… Если бы я знала! Но и она… Как она могла, зная, что я ее дочь, пичкать меня таблетками, как подопытного кролика? Это бесчеловечно!

– Конечно, можно поставить ей в вину, что она давала вам психотропные средства, но они, кстати, в малых дозах и не в систематическом употреблении совершенно безвредны. Вероятно, ваша мать считала, что все средства хороши для защиты единственной дочери.

– Если бы я знала! – повторила Ева. – Неужели мы не поняли бы друг друга?

– Гражданка Якова, я вынужден взять с вас подписку о невыезде – до суда.

– Вы не задержите меня? – удивленно спросила девушка.

– Не вижу причин для задержания.

– Но я убила свою мать!

– Вашу вину в смерти Немовой определит суд.

«Показания Владимира Елисеевича Дудникова.

Ядвига Павловна Немова умерла по моей вине. Она упала, когда увидела куклу, загримированную под Еву. Это целиком была моя идея. Якова ни в чем не виновата. Прошу судить меня по всей строгости закона.

Подписал собственноручно – Дудников».

– Не могу сказать более определенно, но, возможно, вы оба виновны лишь косвенно. Я прочел заключение экспертизы: у Немовой было больное сердце. Она могла умереть еще тогда, когда подумала, что убила Еву.

– Но и тут моя вина! – нетерпеливо воскликнул Дудников.

– Вы защищали себя и любимую женщину. А если бы не приняли мер предосторожности? Кого-то из вас на самом деле не было бы в живых. Как вы узнали, что она в доме?

– Я видел, что ее машина едет следом; потом слышал шаги, у меня острый слух; потом, когда Ева погасила свет, скрипнула дверь…

– А вам не пришла в голову мысль просто задержать ее?

– Что бы это дало? Она могла бы выйти сухой из воды, придумать какое-то оправдание своим действиям. Ева – не свидетель. Разве легко доказать покушение на убийство?

– Разумеется, трудно, – согласился Горшков. – Ну что ж, расстаемся до суда.

«Слава Богу, – с облегчением подумал он, когда Дудников ушел, – дело кажется, завершилось. Завтра с утра передам в суд».

Горшкова разбудил ранний телефонный звонок.

– Евгений Алексеич, простите, что так рано…

– Что случилось, Сеня?

– Из морга исчез труп Немовой.

– Ты в своем уме? Как это исчез?

– Мне только что сообщил дежурный патологоанатом. Вечером, как обычно, он сделал обход, все трупы, в том числе Немовой, были на местах. Пошел утром, перед сдачей дежурства, а стол, где лежало ее тело, пустой. Неужели и правда инопланетяне забрали? Раз живых не берут… Да и Ева, может, не Ева вовсе, а лишь ее оболочка?

– Ты что, спишь и сны видишь? Срочно выезжаем на место происшествия!

Вадим КИРПИЧЕВ

ЧЕРНЫЙ ПРЯМОУГОЛЬНИК

рассказ

Бог – это абсолютная ложь.

Используя бога, недобросовестные политики заставляли нормальных людей убивать друг друга.

Реклама бога запрещена.

Вера в абсолютного бога карается пятилетним сроком отчуждения от инфосферы. Правила ЭКо

– Мы одиноки во Вселенной.

Навигатор произнес эти слова, ни к кому не обращаясь, глядя на стенной экран, на затянутую золотистыми облаками планету. Впрочем, кроме Художника рядом с Навигатором никого и не было. Скоро очередная посадка, очередное разочарование.

– Не верю, – пробасил Художник, – а вдруг мы именно здесь найдем цивилизацию, которая преодолела барьер Андра. Землянам ведь удалось.

– Чудом.

– А вдруг и Эпии повезло. Эпиа… совершенство, планета прекрасных снов. Ей должно повезти.

– Будет как везде. Планетный радиошум наши приборы засекли на расстоянии пятисот световых лет от Эпии. Когда до нее оставалось сто световых лет, радиошум оборвался. Выходит: местная цивилизация существовала четыреста лет по изобретению радио, а это и так на сто лет больше, чем допускает барьер Андра. Век уже прошел после того, как состоялись местные термоядерные похороны.

– А вдруг не состоялись? И эпиане что-то придумали и перепрыгнули проклятый барьер?

В ответ на иллюзии дилетанта Навигатор имел право усмехнуться и пожать плечами, но он только сказал:

– В прошлый раз, перед посадкой на Сармину-5, ты говорил то же самое.

– Да, я верю в человеческий разум…

Громкий хохот, молодой и безудержный, грянул за спинами спорящих. Он и Она, увлекшись ласками и забыв о том, что при посадке вес возвращается в полной мере, грохнулись с дивана. Хохот повторился. Поцелуи не лучшие помощники в борьбе с гравитацией.

Наконец молодые люди вернулись на диванчик, умудрившись при этом не прервать затяжной поцелуй. Экипаж корабля на милую возню не реагировал. Он. Она. Две молодые особи. Секстуристы без функций и обязанностей. Не до них.

Только старый Капитан обернулся, но ничего не сказал. Много плазмы улетело с той поры, когда к научным космическим экспедициям относились с почтением, а к высадкам на кислородные планеты готовились, как к бою. Другими стали звездолеты. Абордажные бриги превратились в комфортабельные лайнеры для туристов, а в рубках звездолетов теперь стояли пуфики и цвели цветочки в горшочках.

Корабль скользнул по верхней кромке золотистых облаков и вошел в них. Визоры сменили диапазон, и стенные экраны зазеленели. Звездолет летел над зеленым океаном Эпии. На горизонте горной грядой показалась суша. Скоро спорщики получат ответ.

Все присутствующие члены экипажа не сомневались: Навигатор прав, а Художник – нет. Барьер Андра непреодолим. и они сейчас увидят то, что не раз видели на других планетах.

Разрушенные небоскребы, радиоактивные пепелища, отравленные реки. Банды, воюющие за остатки относительно чистых ресурсов. Обычная картина конца человеческой цивилизации, так и не преодолевшей барьер Андра.

А ведь когда этот уже полузабытый мыслитель сочинил понятие «последнего барьера», назвав так разрыв между массовым распространением оружия массового поражения и неизбежной первобытной ненавистью в людских душах, никто его придумки не заметил. Мол, очередная эсхатологическая страшилка кабинетного работника. Ну считает некий философ, что сочетание сверхоружия с неизжитой первобытностью обрекает любую технологическую цивилизацию на гибель – что с того? Стандартный способ привлечь к себе внимание, всего-то.

Вскоре о философе и вовсе забыли. Стартовала Эпоха Корректности, повсеместно утверждались ее Правила. Транснациональные компании вовремя поняли, что мировой порядок можно спасти лишь уничтожением абсолютных святынь и атомизацией общества. И тогда богатый Север с примкнувшими к нему постисламскими государствами заменил Третий Интернет на глобальную инфосферу и развязал последнюю мировую информационную войну. Земля превратилась в планету одиночек. Ликвидация святынь лишила экстремистов знамен, под которыми не страшно умирать и не стыдно убивать, а фанатик-одиночка – это уже проблема сержанта полиции, а не геополитики.

Вспомнили о философе, когда пришло время дальних космических полетов и открытия кислородных планет с остатками уничтоженных человеческих цивилизаций на них. Тогда и переименовали «последний барьер» в барьер Андра. Работал он с четкостью гильотины. Прошло триста лет с появления радиовещания? Самоуничтожение. Три века технического прогресса минуло? Пожалуйте на термоядерную казнь. Обычно крах наступал из-за конфликта циничных, богатых и прагматичных государств со странами бедными, несчастными и религиозно-фанатичными; иногда пытались с помощью термояда решать социальные или национальные конфликты, но всегда в основе самоуничтожения лежала первобытная ненависть к иному. Так что сто лет радиомолчания Эпии надежд не оставляли.

– Не верю! – вновь забасил собравшийся с аргументами Художник. – Век тишины – ну и что? А вдруг эпиане преодолели уровень обычной техноцивилизации и стали сверхцивилизацией?

– Ерунда, – Навигатора утомил этот бессмысленный спор, и он не скрывал раздражения, – давно доказано, что сверхцивилизации невозможны в принципе. В метагалактике миллионы кислородных планет. Появись хотя бы на одной сверхцивилизация, она давно распространила бы свое влияние на всю Вселенную. Мы же ее звездолетов что-то не наблюдаем, следовательно, само существование сверхцивилизаций под неким природным запретом. Это очевидно и должно быть ясно даже художнику. А на Эпии будет как везде. Остовы небоскребов, разрушенные города, и нечего предаваться пустым фантазиям!

На этот раз хохот грянул с утроенной силой, причем в смех молодых вплелась густая басовая нота.

Корабль вывалился из облаков и плавно увернулся от летевшего навстречу летучего сада. К небесам тянулись своими фигурными башенками циклопических размеров и фантастической красоты небоскребы.

Такие могли быть созданы только сверхцивилизацией. Звездолет летел над Эпией, и города, один прекраснее другого, проплывали внизу. Самое главное: все они были целехоньки.

Атеизм есть апологетика бессмысленной бесконечности и пустоты.

Атеизм отрицает человека.

Атеизм и аналогичные мировоззрения запрещены.

Реклама атеизма запрещена.

Нарушение этих запретов карается пятилетним сроком отчуждения от инфосферы. Правила ЭКо

Счет их шел на тысячи. Миллионы. Миллиарды.

Они были всюду: на площадях и бульварах, в жилых помещениях и храмах, в подвалах и на крышах небоскребов, и даже в аллеях летучих садов. А когда они сталкивались друг с другом, раздавался звон, похожий на звон колокольчиков.

Сработаны были все прямоугольники из легкого серебристого металла, размеры их сторон лежали в пределе от одного метра до двух, и соотношение сторон всегда равнялось 0,63. Практически – золотое сечение.

Художник сразу назвал их «рамами», и иначе их уже не называли.

Почему такое количество рам устилало планету? Что за «картины» в них красовались сто лет тому назад? Вразумительных ответов на эти вопросы за первую неделю работы экспедиции никто дать не смог, впрочем, как на тысячи других вопросов, да и на самый главный из них: куда подевались эпиане?

Винтообразные небоскребы стояли целые и невредимые. Вдоль океанских берегов простирались прекрасные живописные города с белоснежными лайнерами у причалов. Но на всей планете не было ни одного жителя. Исход состоялся ровно сто лет тому назад и организован был образцово. Создавалось впечатление, что в считанные дни все эпиане погрузились в невиданных размеров звездолеты и навеки сгинули в далях космоса.

По утрам, как и прежде, на бульварах и улицах появлялись десятки тысяч роботов-уборщиков. По вечерам города вспыхивали миллионами разноцветных огней. Только некому было любоваться этой красотой. Планета походила на жену звездолетчика: ждет она, ждет своего милого, а тот все не летит, то ли затерявшись среди звездных туманностей, то ли очаровавшись пленом неведомых миров.

Увы, исчезло не только население Эпии, не осталось на ней и никаких носителей информации. Библиотек, инфотек словно никогда и не существовало на Эпии. О местной цивилизации кое-что можно было узнать лишь по многочисленным фрескам на стенах зданий да по скульптурным композициям на городских площадях.

Началась вторая неделя экспедиционной работы. Споры на корабле по поводу исхода не прекращались.

Большинство гипотез разрабатывали тему кризиса и мегаугрозы. Эпиане могли улететь на планету с невыработанными ресурсами. Может быть, они смогли определить, что местное солнце находится на грани взрыва и превращения в сверхновую звезду. Мощное жесткое излучение, ударившее из центра галактики, также могло спровоцировать исход. Самую оригинальную версию выдвинул Навигатор. Мол, очутившись перед барьером Андра, эпиане не стали вводить на планете Правила ЭКо, но, чтобы спастись от самоуничтожения, разделились на группы и нации, сели в звездолеты и разлетелись по разным планетам. Были и еще более несерьезные объяснения, но что удивительно, из всего экипажа лишь один человек молчал по поводу исхода, хоть и считался фантазером.