Текст книги "Искатель, 2006 №3"

Автор книги: Алексей Гравицкий

Соавторы: Александр Голиков,Вадим Кирпичев,Светлана Ермолаева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Вадим медленно выпрямился, оглушенный и растерянный. Сунул файдер в захват, сразу даже и не попав в каретку-зажим. Ну, дела!..

Первый порыв, чисто рефлекторный, был подняться и уйти отсюда к чертовой бабушке, и гори оно все синим пламенем! Порыв вспыхнул, погорел несколько секунд и угас. Потом пришло другое чувство – минутное отчаянье, а его сменила злость: ну почему именно с ним вечно что-то происходит, почему он вечно во что-то вляпывается?

То не сработала приемная камера на корабле-матке и в самый последний момент пришлось тормозить ходовыми двигателями, чтоб не влететь в шлюз на полной скорости и не собрать там все и всех в кучу; то у патрульного истребителя-перехватчика вдруг полетел кодовый блок опознания «свой-чужой» и только чудом они тогда не переколбасили друг друга; то на той неделе с шальным метеоритом разминулся буквально в мегасантиметрах. А теперь это! Раненая алгойка, да к тому же медик. А перед врачами Вадим преклонялся, потому что те сутками не уходили из операционных, делая все возможное и невозможное, чтобы вдохнуть в своих пациентов жизнь. А тут медсестра, которая сама нуждается в срочной помощи, а кто, кроме Вадима, сейчас может хоть что-то для нее сделать? Желание помочь подтолкнуло к решению сделать это. Ибо, что за решения без желания их принимать?

Однако Вадим никак не мог сдвинуться с места, он как бы раздвоился – тело находилось здесь, деревянное, чужое, а часть сознания, отвечающая за адекватное восприятие окружающего, была где-то далеко-далеко, выталкивая оттуда одни лишь видения, образы и эмоции: ту же жалость, сочувствие, картины операционных, суетящихся врачей и медсестер, боль и переживания. А посмотрел на тявку, и тоскливый, полный невысказанной печали взгляд умного зверька вдруг задел в душе какую-то остро щемящую струну, что, как эхом, отозвалась состраданием, а по-старому, по-русски, просто милосердием. Слово это, милосердие, как нельзя точно определяло внутреннее состояние Вадима. Решение пришло само собой.

Он, не колеблясь более, шагнул к стене, где стояла медсумка, отыскал «липучку» и отодрал верх. М-да, врач из него, как и десантник, никакой. Он растерянно смотрел внутрь и совершенно не представлял себе, для чего нужны все эти предметы, совсем, по его мнению, не похожие на медицинские… Так, но вот это инъектор, это уж точно. А вот еще целая обойма на боковой стенке. Он вытащил один и с интересом осмотрел. Похож на наши. Вадим достал свой, заполненный пентморфином. Говорят, убойная штука, боль глушит только так. Правда, самому использовать не довелось, Бог миловал. Он сравнил инъекторы – различия несущественны, да и дозы примерно одинаковы. Вадим некоторое время колебался, каким же воспользоваться, покосился на тело.

О пентморфине-то наслышан, а вот что в чужом инъекторе – поди разберись: толи стимулятор, толи обезболивающее, то ли вообще какие-нибудь глазные капли. Так что уж лучше свой, проверенный. К тому же на «матке» наверняка уже приняли сигнал: пеленг, обработка сетки координат, подъем дежурной спецгруппы, выброс в заданный квадрат, поиск объекта, то есть его – на все про все минут двадцать – двадцать пять, бездна времени, помереть – раз плюнуть. Он понятия не имел, что здесь произошло и каким образом она сюда попала; подсознательно Вадимом двигало одно – по-быстрому помочь этой медсестре, хоть как-то облегчить ее страдания, и вон отсюда, схорониться где-нибудь в другом месте, черт с ним, с этим подвалом и с этой алгойкой, все равно спасибо она ему вряд ли скажет, потому что, во-первых, без сознания, а во-вторых, у него самого просто порыв, которого он и сам от себя не ожидал, но о котором, вообще-то, не жалел. С позиций того же негласного кодекса чести, когда слабых, лежачих и женщин не бьют.

Война иногда делает нас милосерднее, чем мы есть на самом деле, и пусть человек – это бездонная емкость противоречий, но он проявляет сострадание к другим и потому еще, что сам в нем остро нуждается.

Вадим бросил чужой инъектор обратно в сумку и повернулся к алгойке.

Тявка лизал ее щеку, но, увидев направившегося к ним человека, отполз и положил морду на передние лапы, тихонько поскуливая. Вадим лишь покачал головой, в очередной раз дивясь сообразительности зверька, усилил накал фонаря и забыл о нем: он оказался лицом к лицу с алгойкой и буквально впился взглядом в это лицо: любопытство и неподдельный интерес пересилили все остальное.

На корабле-матке пилоты практически не общались с десантурой, но и того малого было достаточно, чтобы сделать вывод: там, под землей, дрались настоящие солдаты, не уступающие землянам ни в воинской доблести, ни в самоотверженности. Алгойцы, со слов десантников, – это хитрые, жестокие бойцы, высокорослые, зеленокожие, с узкими рельефными лицами, на которых выделялись округлые глаза с вертикальным, как у змеи, зрачком, с мощным торсом и костистым гребнем вдоль позвоночника. Короче, те еще создания, и в плен они не сдавались, бились до последнего.

Но, с каким-то внутренним трепетом рассматривая сейчас алгойку, Вадим в полной мере испытал два чувства – недоумение и растерянность: ничего похожего на сложившийся ранее негативный стереотип он не увидел, а тем более ничего уж такого отталкивающего или уродливого – тоже: длинный прямой нос с точками ноздрей, выпирающие скулы, отчего подбородок казался маленьким, как у ребенка, полукружья бесцветных бровей, невысокий чистый лоб, на голове что-то вроде косичек-дредов, а в мочках крошечных ушей похожие на две капельки крови сережки. И ярко-красные губы на будто припорошенном пеплом зеленокожем лице. Приоткрытый рот являл полоску ровных зубов. И никаких клыков, что Вадим невольно ожидал увидеть. Она была по-своему, не по-земному, привлекательна и где-то даже красива, но только чужой, необъяснимой и притягательной красотой. И Вадим с изумлением понял, что разочарован. Он думал столкнуться с кровожадным, страшным и жестоким созданием, злобной бестией, которых надо давить и давить, а на самом-то деле… Ничего особенного – просто другая раса со своими представлениями о красоте, другая природа, оттолкнувшаяся от рептилий, иная эволюция, отличная от земной. Ну и что?!

Вот это «ну и что?» его и удивило. Никакой брезгливости, а тем более ненависти он не ощущал. Он не чувствовал, что перед ним враг. Это было что-то новое в его мировоззрении, и что сыграло здесь свою ключевую роль – осознание того, что перед ним, как ни крути, женщина; или то, что она к тому же медик; или поведение тявки – он не знал. Скорее всего, все три фактора вместе сплелись в один факт, убийственный своими составляющими, и заставили его действовать вопреки всякой логике и здравому смыслу.

Алгойка вдруг пошевелилась и издала долгий мучительный стон, ставший живым воплощением невыносимой, всепроникающей боли. Не раздумывая ни секунды, Вадим приложил инъектор к ее предплечью, чуть пониже эмблемы с алым крестом. Пс-с… И опорожненная капсула полетела в угол. Что ж, дело сделано, а панацея то будет или смертельный яд – гадать уже поздно.

Так, теперь рана на груди. Вадим глянул на нее и тут же отвел глаза. Ужас. Будто всадили что-то разрывное, причем в упор. Как у нее сил-то хватило обработать такое, да еще и сюда заползти, и гранату приготовить. Граната!.. Вот дьявол, про нее-то он и думать забыл, еще не хватало подорваться за всеми этими треволнениями.

Вадим переступил через тело и осторожно, не дыша, присел на корточки над откинутой рукой со сжатым намертво кулаком. Цилиндрик гранаты выглядывал из него примерно на треть, взведенная пружина так и магнитила взгляд: лишь стоит разжаться этим пальцам, и все, пружина щелкнет, ударит по взрывателю, и сотни маленьких смертоносных осколков и заостренных с двух сторон ядовитых иголок молниеносно изрешетят все вокруг, шансов уцелеть никаких. Вадим как-то отстраненно подумал, не спуская глаз с руки, до чего все-таки доводит война разумные существа – убивать, убивать и убивать! Даже на последнем издыхании эта алгойка о чем думала? О той же смерти! Ей бы своих алгойчиков рожать, а она тут, смертельно раненная, лишь об одном помышляет – как бы подороже продать свою жизнь. Противоестественно это для разума – смерть и небытие, не для того его природа пестовала и развивала, чтобы вот так, в один миг, он исчез, уничтоженный другим разумом. Разум – вот ведь что главное! А все остальное наносное – мусор, шлак. Особенно война, самое неразумное изобретение, вернее, приобретение, того же разума.

Заскулил тявка. Вадим на секунду отвлекся от гранаты и мрачных мыслей. Зверек уже сидел на задних лапах, поджав переднюю, больную, и зачарованно смотрел куда-то вверх, на лестницу. Подожди, не до тебя сейчас – тут вон какая проблема, и, похоже, не в его силах ее разрешить, потому что, вот незадача, и сапер из него тоже никудышный.

Что ж, с гранатой ему не справиться, это ясно. Если б медсестру нашли свои алгойцы, то бы знали, что делать, а он обыкновенный пилот, землянин, и алгойские гранаты не в его компетенции. И вообще, знал бы заранее, что попадет в такой вот переплет, непременно бы проконсультировался с саперами, да и у врачей кое о чем заодно спросил. Потому что алгойка вдруг захрипела, что-то произнесла в беспамятстве (даже с закрытыми глазами Вадим определил бы, что такие интонации могут принадлежать только противоположному, женскому полу – высокие и в то же время грудные, глубокие), выгнулась дугой, дернулась. И снова этот мучительный стон, бередящий душу.

Растопыренные пальцы, зажимавшие ужасную рану на груди, шевелились, когти то прятались, то выпускались. Из-под влажной субстанции сочились розовые пузыри, а тело нет-нет да и сводила судорога, но рука с зажатой гранатой лежала мертво, неподвижно, и Вадим в очередной раз поразился ее силе воли и внутренней установке на то, чтобы подорвать непременно землян, а не, скажем, своих или саму себя. Даже в беспамятстве.

Опять стон, опять судорога. Смотреть на эти мучения было невыносимо, и Вадим медленно поднялся, испытывая два противоречивых желания: убраться отсюда или попробовать сделать для нее хоть что-нибудь еще. Пересилило второе, но опять же не с позиции здравого смысла, а со стороны эмоций. Им двигал все тот же порыв, он просто чувствовал элементарное сострадание к такому же живому разумному существу, как и он сам, а то, что перед ним враг – значения это теперь уже не имело.

Похоже, инъекция как-то подействовала, если только ее организм адекватно отреагировал на сильнейшее земное болеутоляющее и стимулирующее. Он сделал все возможное, с его дилетантской точки зрения, но решил отыскать в медсумке тюбик с биоклеем, чтобы наложить еще один слой живительного состава, хотя и понимал, что это как мертвому припарка, ибо сейчас нужна срочная операция, капельница, переливание крови (вон какая лужа под ней!), аппарат искусственного дыхания и что там еще в операционных делают? А для этого ее необходимо прежде всего отправить на корабль-матку, в надежные руки хирургов, анестезиологов и тех же медсестер, пусть шансы и ничтожны. Спецгруппа должна уже появиться, так пусть помогут им обоим. А что, интересно, будет, если она выживет? Кем он для нее станет? Спасителем, крестным? Осознает ли она, что он спас ее жизнь? И как к этому отнесется? Женщина-алгойка и он, обыкновенный пилот-землянин, по воле судьбы и тявки оказавшийся в нужный момент рядом – есть в этом что-то мелодраматическое и несуразное. Но потом, если она выживет, что ее ожидает? Плен? За это она должна его благодарить? Он бы на ее месте уж точно проклинал, а лучше бы помер тут, в этом подвале, лишь бы не в руки алгойцев! А с другой стороны, жизнь священна, и пусть на войне она не стоит ничего, но именно на войне, как нигде, должно проявляться и милосердие, и сострадание. А иначе зачем тогда вообще мы живем? Чтобы убивать и ненавидеть?

Ладно, это опять все лирика; первым делом надо отсюда выбраться, а уж потом будем разбираться, кто кому чего должен и какой во всем этом смысл.

Вадим хотел было выскочить наружу, чтоб проверить, как там дела, но, глянув на алгойку, тут же оцепенел, встретившись с ответным немигающим взглядом. Вертикальный темный зрачок в выпуклом янтарном глазе уставился прямо на него, и холодная дрожь пробрала Вадима. Ну вот и все, сейчас она разожмет кулак и их обоих сметет взрывом. И поздно что-либо объяснять, да и как? Зачем он только связался с этой алгойкой, поддавшись эмоциям! Правильно, жизнь священна, особенно собственная.

Вадим зажмурился и только отвернул голову, на остальное уже не было времени. Сейчас… Боже, сделай это по-быстрому!..

Но ничего не произошло. Все так же хрипло и учащенно дышала алгойка, все так же что-то шелестело где-то там, наверху, все так же поскуливал тявка, поджав лапу. Только Вадим стал мокрым с головы до пят, и горло сжал нервный спазм. Граната почему-то не взорвалась. И Вадим осторожно (не дай бог спугнуть!) повернул голову на враз одеревеневшей шее.

Немигающие змеиные зрачки в упор смотрели на человека, но… Как-то отрешенно, безучастно и сквозь него. Е-мое, да она же все еще в отключке! – поразился Вадим, и тут же напряжение схлынуло, как мертвая вода. Он нервно выдохнул застрявший в легких воздух и перевел дух. Какая странная реакция – находиться без сознания при открытых-то глазах. Ф-фу!..

Вадим повернулся на ватных ногах, чтоб подняться наконец наружу, и оцепенел во второй раз.

На верхней площадке стояли трое. В свете галогенного фонаря они отбрасывали уродливые тени и вообще выглядели пародией на человека. Вадим в первый момент и не понял, кто это. Алгойцы!.. Леденящая мысль повергла в ступор, а потом в отчаянье: вот теперь уж точно всё!

Глаза не отрывались от непрошеных гостей (где же наши?), а рука сама нащупала рифленую рукоять файдера. Вадим не заметил, как прикусил губу до крови, и, только вытащив оружие, наконец разобрал, кто перед ним.

На головах что-то вроде цветных банданок, одеты в неописуемые лохмотья, лица, чем-то разрисованные, скособоченные фигурки. Датайцы! – с некоторым облегчением узнал он местных аборигенов и сделал шаг вперед. Роковой шаг.

Если б он не вытащил оружие, возможно, все бы сложилось и по-другому. Датайцы, видимо, просто испугались, а возможно, не видели особой разницы между землянами и алгойцами, потому что, когда в твоем доме, пусть сейчас и покинутом, два гостя, ни в грош не ставя хозяев, начинают выяснять между собой отношения с помощью наступательного оружия и тактики мобильных подразделений и спецгрупп, тебе становится не до альтруистских воззрений, тебе просто надо спасать собственную шкуру, бросив родной очаг на произвол судьбы.

Вадим все же успел сделать и второй шаг и даже опустить файдер, когда разрывная пуля, выпущенная с трехчетырех метров из старинной винтовки, больше смахивающей на гранатомет, ударила его в грудь, пробила защитный спецкостюм и сшибла с ног. Он упал возле алгойки, в агонии выгнулся всем телом, и перед кромешной тьмой, что через секунду затопила мозг и сознание, последней затухающей искрой мелькнула и угасла мысль: «не успел…»

Тот из датайцев, что стрелял, был вождем. Он стал осторожно спускаться вниз, держа громострел перед собой. С ним они ходили охотиться на чулабу, Большого Зверя, что пасся в Зеленой долине, пока не пришли чужаки и чулаба не ушел дальше, за Отроги. Да и Город чужаки тоже не пощадили.

Стрелявший остановился на последней ступеньке, цокнул языком, подзывая лохматку, и оглядел подвал. Бледнокожий был мертв, а зеленолицая еще дышала, уставившись в пространство страшными немигающими глазами и царапая грудь. Он тогда тоже стрелял наверняка, правда, издалека. А все из-за лохматки, у Охотников их мало осталось, чужаки многих позабирали к себе, без всякого выкупа и даров. А как без них жить? Кто будет находить воду, сторожить по ночам, помогать Охотникам выслеживать добычу, выгуливать скот и играть с детьми, пока женщины заняты по хозяйству? Он и эту-то заметил случайно, она сопровождала высокую зеленолицую и почти не реагировала на зов. Вождь позвал еще раз: надо спешить, они и так долго выжидали, пока не стихнет. Однако лохматка почему-то не выходила, наоборот, сжалась в комок и, повизгивая, замерла у стены. Свет, бьющий прямо из плеча бледнокожего, рассеивался кверху и освещал тут все не хуже дневного. Вождь, теряя терпение, хотел прикрикнуть на упрямое животное, но замер, наткнувшись на осмысленный, полный холодной ненависти и презрения взгляд зелено-лицей. Черные вертикальные зрачки, смотрящие жестко, в упор, было последнее, что он видел в жизни.

Пентморфин, что по наитию ввел алгойке землянин, ничего не зная о ее метаболизме и обмене веществ, организм принял; тот подействовал не хуже катализатора и буквально подстегнул второе утухающее сердце, заставив его работать на пределе (первое, основное, было пробито). Но вместе с сознанием тут же вернулась и всепоглощающая боль, немым воплем взорвавшая мозг. В то и дело меркнувшем сознании фигуры датайцев преломлялись, дрожа и расплываясь. Она приняла их за землян, были они между собой чем-то похожи, и, не колеблясь ни секунды, разжала кулак (Вадим был прав – чего-чего, а выдержки и самообладания вместе с мужеством и самоотверженностью ей было не занимать).

Мощный взрыв потряс замкнутое пространство, встряхнул подвал не хуже землетрясения и вышвырнул взрывной волной двух иссеченных осколками датайцев обратно на улицу, обрушил стены и потолок, подняв клубы пыли и дыма, образовав на месте полуразрушенного дома братскую могилу, где остались навеки представители трех разных цивилизаций, так и не сумевших ни договориться, ни понять друг друга. Робкий, несмелый, только-только народившийся первый росток этого понимания, сострадания и милосердия был безжалостно втоптан в землю. И вместе с ним на восьми метровой глубине остался и лохматый, все понимающий милый зверек, в котором по разным причинам были заинтересованы все трое…

Буквально через три минуты, привлеченные взрывом, в проулок вышли алгойцы, которые разыскивали пропавшую медсестру. Сорок минут назад она отправилась на поиски своей потерявшейся живой игрушки и пропала. Старший сержант-мастер хотел выделить ей сопровождающих, но та наотрез отказалась, мотивируя отказ тем, что на точке и так недокомплект, а ожидается очередной транспорт землян и на счету каждый. Сержант-мастер пожал плечами, в знак неудовольствия взъерошил спинной гребень, буркнул что-то об осторожности и, взвалив на могучее плечо «гарпун», отправился на позицию. Она регулярно выходила на связь по трэк-сетке, а потом внезапно замолчала. Ни аварийного сигнала, ничего. Тишина. Медботы здесь, в пригороде, алгойцы, как и земляне, практически не использовали, надобности в том не было: подвижные мобильные группы действовали из засад, обходясь, на крайний случай, хирургическими медсестрами, которые обладали всеми навыками и выучкой опытного солдата-штурмовика.

Увидев два трупа датайцев с характерными ранениями, полученными от алгойской игольчато-осколочной гранаты, старший отряда переглянулся с остальными и тут же забубнил что-то в трэк-сетку на груди. Один из солдат наклонился над трупами, указательным когтем поддел какой-то кусок, оглядел со всех сторон и брезгливо отшвырнул. Остальные молча смотрели на свежие развалины и рыжую пыль, неподвижной взвесью повисшую в воздухе. Старший, доложив обстановку, стал ждать дальнейших указаний, растерянно оглядываясь вокруг, гребень его при этом топорщился. Сестру было жалко, и он на что-то еще надеялся.

Потом, совершенно неожиданно, как чертики из коробки, бесшумно появились два спасательных «Гриффина». Пока один сверху расстреливал заметавшихся в поисках укрытия алгойцев, другой приземлился среди руин, вмявшись туда всей своей многотонной тяжестью, тут же распечатал штурм-люки, из которых, бряцая оружием, посыпались десантники, и замер, настороженно поводя бортовыми эм-пушками.

Но они не знали, что алгойский спутник-шпион уже засек необычное оживление в квадрате Д 17–70 и выслал на разведку боем пару штурмовиков класса «Игла» (в земной классификации). Отвалившись от патрульной полуэскадры, те унеслись вниз, к Датаю, сверкнув напоследок ярчайшими вспышками дюз-генераторов. Но их моментально отследили с ближайшего корабля-матки землян и вдогонку за ними на форсаже ушла тройка истребителей-перехватчиков «Алард», срочно снятая с охранения неповоротливой туши земного мегатонника, что, в свою очередь, не осталось незамеченным с Центрального поста наблюдения алгойского флагмана. Оггуда сразу была передана кодированная команда штурмовикам о висящих на «хвосте» землянах, а ближайшему спутнику огневой поддержки – приказ, тоже кодированный, развернуть орудийную башню навстречу приближающимся «Алардам» и открыть огонь на поражение…

…Война катилась дальше…

Светлана ЕРМОЛАЕВА

ЯБЛОКО ГРЕХА

повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Ева Якова? – Брови мужчины поползли вверх, затем опустились, глаза прижмурились, а рот вытянулся куриной гузочкой. – О-о-о, Ева!.. Она в библиотеке, на втором этаже, третья дверь налево по коридору.

«Что сия плотоядная гримаса означает?» – гадал Сеня, поднимаясь по лестнице. По коридору он прошел к двери с табличкой «Библиотека» и, едва увидев Еву Абрамовну Якову, понял, почему первый встреченный в проектном институте фармакологии мужчина так своеобразно прореагировал на вопрос об одной из сотрудников. Наверно, именно о таких красавицах говаривалось в старину: «ни в сказке сказать, ни пером описать». Наверно, это был идеал женской красоты. На покрытом золотистым пушком лице сияли опушенные темными ресницами серые глаза – под темными стрелками бровей, изящный, с едва приметной горбинкой нос, губы – розовый бутон – и все это обрамлялось, будто позолоченной рамой, тяжелыми локонами волос. «О-о-о», – подумал Сеня и предъявил удостоверение.

– Ева Абрамовна, вы знали Торопова Бориса Евграфовича? – резче, чем следовало бы, спросил он, пытаясь преодолеть невыразимое обаяние Яковой.

– Почему «знала»? Да, я знаю этого человека, – грудным голосом ответила молодая женщина.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Вчера. Мы были у него на даче.

– Вы знаете, что он женат?

– Да. Но они подали на развод.

– Вы провели на даче ночь?

– Ну что вы! – она простодушно улыбнулась. – Я привыкла спать одна и в своей постели.

«Наивна? Или цинична?» – задумался Сеня, по молодости лет недостаточно хорошо знавший женщин.

– В котором часу вы ушли?

– По-моему, не было одиннадцати. А в чем, собственно, дело?

– Дело, собственно, в том, что Торопов убит.

– Убит? Странно. Когда я уходила, он спал. Видите ли, он сильно опьянел… И вы думаете?.. – Она приложила тонкий изящный палец к губам. – Но зачем мне его убивать?

«Действительно, зачем. Но из дома исчезли деньги и золотые украшения». – Сеня глядел на маленькую, почти детскую руку и терзался сомнениями: могла ли подобная длань со страшной силой всадить в спину потерпевшего нож. Перед тем как отправиться сюда, он видел рану.

– Похищены деньги и ценности.

– Фи! Никогда бы не убила ради таких пустяков.

– А ради чего вы могли бы убить?

– А кстати, как его убили? – ускользнула Ева от ответа.

– Его зарезали.

Якова повертела рукой, глядя как бы в раздумье.

– Наверно, надо быть очень сильным, чтобы убить мужчину. Неужели вы можете предположить, что я… вот этой рукой… – Ее глаза наполнились слезами, губы задрожали. – У его жены есть любовник, бывший яхтсмен.

– Спасибо, Ева Абрамовна, мы еще встретимся.

С женой Торопова беседовал Горшков. Она-то сразу и сказала о Еве Яковой – библиотекаре из института фармакологии, когда в ее присутствии производился осмотр трупа и места происшествия. Горшков и отправил Сеню сразу в институт, решив, что параллельный опрос значительно сэкономит время. Обнаженный до пояса мужчина был прикрыт скомканной простыней. На спине слева виднелся порез с полосой крови, стекшей на постель и еще не засохшей.

Пока судмедэксперт и фотограф занимались трупом, Горшков осматривал комнату, где произошло убийство. Обстановка вполне мирная, никаких следов борьбы, драки, то есть насилия над хозяином, не обнаруживалось. Впечатление такое, что его зарезали спящего. На низком столике – бутылка с остатками коньяка, две рюмки, на тарелке – нарезанный дольками лимон, раскрытая коробка конфет, ваза с яблоками. «Хозяин наверняка принимал гостью», – резюмировал Горшков.

– Витя, – обратился он к инспектору из уголовного розыска, – ты пиши пока протокол осмотра места происшествия и собирай отпечатки, а я еще порыщу в укромных уголках.

Он подошел к Борису Николаевичу, понаблюдал с минуту за его работой.

– Ваши впечатления? Есть что-нибудь из ряда вон? – спросил Горшков.

– На мой взгляд, весьма заурядное убийство. Удар ножом прямо в сердце. – Судмедэксперт подвигал губами. – Удар сильный и точный, похоже на профессионала.

– Полагаете, убийца – мужчина? – Горшков склонился над трупом, разглядывая в лупу ровные края раны.

– Никаких сомнений. Либо – женщина с силой Геракла.

Следователь обошел двуспальную кровать и, не обнаружив ничего бросающегося в глаза, заглянул под нее. На полу виднелся какой-то предмет. Он вытащил из кармана носовой платок и полез под кровать.

– Вот и орудие убийства, – заявил он негромко, с некоторым удивлением в голосе. На его раскрытой ладони лежало большое красное яблоко с воткнутым в середину ножом. – Оригинальный сувенир. Похоже, убийца с фантазией. Зарезал человека, хладнокровно выбрал самое крупное яблоко, воткнул в него нож и закинул под кровать. Зачем? Что он хотел этим сказать?

– Тебе не кажется, Жек, – скептически вопросил Борис Николаевич, – что ты слишком высокого мнения об умственных способностях убийцы? Попалось под руку, машинально сунул ножик…

– Не скажите, уважаемый коллега. Здесь наверняка что-то кроется. Витя, обязательно составь подробную опись пропавших ювелирных изделий и хотя бы приблизительную сумму денег. Возможно, кто-то проник в дом с целью ограбления, а увидев спящего, прирезал его – на всякий случай. Кстати, гражданка Торопова, это ваш нож?

– Нет, у нас набор ножей с деревянными ручками. – Торопова совсем не походила на безутешную вдову.

– Вы говорите, у вашего покойного мужа была любовница?

– И не одна. Но последняя – эта Якова.

– Как вы думаете, могла она совершить убийство?

– Сама – вряд ли, а вот сговориться с кем-нибудь…

– А у вас есть друг?

Торопова мгновенно взвилась.

– А какое это имеет значение? Это мое личное дело.

– Если бы не произошло убийство, поверьте, ваши друзья и недруги так и остались бы вашим личным делом, – дружелюбно заметил Горшков.

– Его нет в городе. Он вчера выехал.

– Он мог вернуться.

– Ну, знаете! Вы не имеете права подозревать невинных людей.

– Зато я имею право предполагать, – спокойно заявил Горшков.

– Ну, Сеня, с уловом или без? – Горшков звонил коллеге в уголовный розыск.

– Увы, Евгений Алексеич, Якова – сама невинность, к тому же в прекрасном женском обличье. – Сеня протяжно выдохнул в трубку.

– Красота заманчива, а невинность обманчива, – срифмовал вдруг Горшков. – Считаешь, непричастна?

– Есть такие основания.

– Ну, ладно. Дело наверняка повесят на меня, мои коллеги кто где: один – в больнице, другой – в отпуске. Так что подключайся! Для начала: ломбард, комиссионки, старые барыги. Вдруг выйдем на изделия?

– Вас понял. Есть какие-нибудь предположения?

– Корифей, – так они называли между собой Бориса Николаевича, – говорит что, несомненно, мужчина – по силе и точности удара. Значит, ищем мужчину…

– А если мужчину наняла женщина, скажем, Торопова?

– А это мы узнаем, когда найдем. Пока!

Разумеется, Горшков вполне допускал, что убийство совершил не просто грабитель – они на «мокруху» идут в самых экстремальных ситуациях, если профессионалы. Для того чтобы не наскочить на хозяина или хозяйку, существуют наводчики. Тогда здесь – явный прокол. Непохоже. Вот любовник Тороповой – тут вероятность большая. Деньги и ценности – для отвода глаз. Но у него может быть железное алиби. Значит, и эта версия отпадет как несостоятельная. Хотя любовники нередко освобождают жен от мужей, оставаясь при этом в дураках – если попадаются, конечно. Случайный убийца? Вряд ли. Хозяин был не один, а с женщиной. Кто мог знать, что она не останется на ночь? А если бы осталась? Было бы два трупа? Сеня прав, Якова скорее всего непричастна, нет мотива преступления.

– Яблочко наливное, – шептал отчим, украдкой щипая ее за попку. – Ты не Якова, а Яблокова.

Еве исполнилось тринадцать, когда отчим изнасиловал ее на глазах парализованной матери. Пьяный, он превращался в зверя. Раздвинул коленом ноги, и ей показалось, что тело разрывается надвое. Девочка потеряла сознание. Заявить в милицию или просто заступиться за нее было некому. Как-то вечером пришла тетка – жилистая, смуглолицая до черноты горбунья – и о чем-то долго шепталась с матерью. Мать Евы угасала на глазах. Вскоре ее схоронили. Тетка Ядвига хотела взять девочку к себе, как обещала сестре перед смертью, но отчим грубо выставил ее за дверь.

– Я ее удочерю, – рявкнул он, стоя на пороге.

– Может, в жены возьмешь? – съязвила тетка.

– Ах ты, паскуда горбатая!.. – он угрожающе поднял руку и сделал шаг, но тетка, взметнув юбкой, юркнула за угол.

Ева боялась обоих, ей хотелось бежать куда глаза глядят. Но куда? К кому? Ночью отчим снова, уже по-хозяйски, терзал ее не полностью еще оформившееся тело. Она снова была без сознания.

Через девять дней проводили, как положено, поминки, и отчим напился до беспамятства. Тетка осталась ночевать, и Ева впервые со дня смерти матери уснула крепко и спокойно. Проснувшись утром, не обнаружила в комнате ни тетки, ни отчима. Тетка могла уйти, но где отчим? Девочка поднялась, пошла в сарай за дровами, чтобы растопить печь. Открыла дверь, ноги подкосились, и она завыла вдруг дурным голосом.

– А-о-а!..

На крюке под потолком, куда мать с отчимом подвешивали обычно зарезанную по осени свинью, чтобы в таз стекала кровь, висел отчим в одних кальсонах.

– Допился, гад проклятый! Чтоб его черти в аду в котле кипятили за сестру мою и за тебя, девочка моя… – Тетка, привстав на цыпочки, погладила Еву по щеке. – Есть Бог…

Они стали жить вместе. Тетка души в племяннице не чаяла. Умная и талантливая была Ядвига Павловна Немова, работала завлабом в научно-исследовательском и проектном институте фармакологии. Пришло время, и Еву туда же устроила – в библиотеку, когда та окончила библиотечный техникум. Теперь они жила по соседству: тетка – в своей однокомнатной квартире, Ева – в снятой на три года чужой. Несмотря на нежную привязанность тетки, Ева не испытывала к ней ответных чувств, хотя с тринадцати лет привыкла безропотно слушаться ее во всем.