Текст книги "Искатель, 2006 №3"
Автор книги: Алексей Гравицкий
Соавторы: Александр Голиков,Вадим Кирпичев,Светлана Ермолаева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
– Жива. Мы с ней редко общаемся, я ее не люблю.
– Где она живет, работает?
– Живет неподалеку, работает завлабораторией в нашем институте.
– Имя, фамилия, отчество?
– Ядвига Павловна Немова.
– Хорошо, Ева Абрамовна, вы свободны. Пожалуйста, постарайтесь никому не говорить о нашей беседе.
– Мне не с кем обсуждать свои дела. Кроме Бога.
– У вас есть еще таблетки? Оставьте одну, пожалуйста, – снова вмешался Сеня.
– Вот, – она протянула ему таблетку.
Лекарство действительно оказалось обычным успокаивающим.
На беседу с Немовой Горшков отправился в институт.
– Чем обязана? – низкорослая, как все горбуны, женщина в белом халате задала вопрос сразу, едва старший следователь предъявил ей удостоверение.
У Немовой был небольшой отдельный кабинет в глубине помещения лаборатории.
– Я бы хотел побеседовать с вами о Еве Яковой.
– О Еве? А что с ней? – Ни малейшей тревоги не слышалось в голосе женщины.
– Об этом немного позже. Какие между вами отношения? Родственные? Дружеские?
– Я обязана отвечать?
– Думаю, да. Если вам небезразлична дальнейшая судьба племянницы.
Немова закурила, помолчала. Сощурясь, бросила мгновенный острый взгляд на Горшкова.
– Хорошо, я отвечу. У Евы в тринадцать лет произошла психическая травма: отчим принудил ее к сожительству. Вскоре умерла моя сестра, перед смертью рассказав о трагедии, произошедшей на ее глазах, что отчасти способствовало ее преждевременной кончине. Попросила меня забрать девочку к себе. Я попыталась, но этот зверь меня прогнал. К счастью, он повесился. Я забрала Еву. Мы неплохо ладили с ней. После школы она окончила библиотекарский техникум, я устроила ее сюда, чтобы присматривать за ней. Но она вела себя очень скромно, парней и мужчин близко к себе не подпускала.
С полгода, как я стала замечать, что мое общество ей в тягость, ведь мы жили в одной комнате. Я нашла ей по соседству однокомнатную квартиру, хозяева которой уехали на три года за рубеж и сдали ее в аренду. Она переселилась туда и сразу стала избегать меня. Я подумала, что, может быть, у нее появился друг. И действительно – однажды я случайно увидела, как она входила в кафе с мужчиной. Я, конечно, сразу попыталась предостеречь ее, напомнила об отчиме. Разумеется, очень деликатно. Она выслушала довольно спокойно, и вдруг – потеряла сознание. Мы разговаривали с ней в моей машине. Я сбегала в автомат за газировкой, достала из ее сумки две таблетки, кое-как привела в чувство и заставила выпить успокаивающее. Через некоторое время она как-то размякла, я подвезла ее до дома, довела до квартиры. Вероятно, доза оказалась великовата. Обычно она пьет по одной таблетке. А я с перепугу дала ей две. Вот, собственно, и все. А с чего вы заинтересовались Евой? Она в чем-то замешана?
– Она замешана в двух убийствах. Улики, правда, косвенные.
– Не может этого быть! – Глаза Немовой расширились и неподвижно уставились на Горшкова.
Он поежился: неприятный взгляд, пронизывающий насквозь.
– К сожалению, это так. Оба мужчины оказались зарезаны, по всей вероятности, одним и тем же человеком. Вскорости после ухода Яковой.
– Надеюсь, вы не так глупы, чтобы подозревать Еву? Девочка мухи не обидит.
– Не знаю, глуп я или нет, но факты – упрямая вещь. Я уверен, что ваша племянница не убивала, но есть, несомненно, какая-то связь между ней и убийцей. Вот это я и пытаюсь выяснить. Если Якова не причастна вообще, то некоторые улики выглядят, по меньшей мере, странно, если не сказать – загадочно.
– Например?
– В обоих случаях на месте преступления обнаружено яблоко с воткнутым в середину ножом – орудием убийства.
– Яблоко греха… – вдруг отчетливо выговорила Немова, и в ее взгляде возник мрачный блеск.
– Почему вам пришло это в голову? – с удивлением, смешанным с подозрением, быстро спросил Горшков: вот ведьма!
– Ну как же! Где Ева, там яблоко. От него все грехи человеческие: прелюбодеяние, грабежи, убийства.
– Вот видите, и вы связали Еву и убийцу – невольно, из-за яблока.
– Глупости. Выскочило нечаянно. Я вчера как раз «Библейские сказания» Косидовского читала. Знаете, ассоциативное мышление у женщин развито сильнее, чем у мужчин.
– А кроме того, что Ева стала избегать вас, какие еще изменения в ней вы заметили?
– Да пустяки! Может, просто повзрослела.
– Но все же?
– Стала более медлительна, более сосредоточена в себе. Спрошу о чем-нибудь, она сначала посмотрит, будто не понимая, и лишь потом ответит. Глядит иногда на меня так, будто впервые видит.
– Это не связано с ее травмой, с ее болезнью?
– Вы имеете в виду ее повышенную нервную возбудимость?
– Да.
– Она сама вам говорила?
– Да.
– Не думаю. У невропатолога она наблюдается уже три года, и пока все без изменений, то есть не лучше, но и не хуже.
«К чему она клонит? К тому, что у Яковой начинается душевная болезнь? Раз нервы ни при чем. Я лично ничего подобного не заметил. Разве вопиющая наивность… Немова, похоже, себе на уме». – Горшков поставил точку в протоколе.
– Прочитайте и распишитесь.
Она, не читая, поставила свою роспись.
– Да, кстати, а давно Евин отчим повесился?
– Десять лет прошло.
– Было следствие?
– Да.
– И что?
– Самоубийство. Допился до белой горячки.
– Сильно пил?
– Вообще не просыхал. Разве трезвый человек совершил бы насилие над собственной дочерью, подростком?
Из института Горшков вернулся в прокуратуру, спустился в подвал, где в небольшой комнате находился архив. Дела хранились в течение десяти лет. «Хоть бы повезло», – думал он, роясь в картотеке. Ему повезло: еще месяц, и дело было бы уничтожено – за давностью лет. Сизов Иван Иванович – отчим Евы. Заключение экспертизы гласило: асфиксия. Пробегая глазами мелкие строчки, написанные патологоанатомом, Горшков внезапно остановился, перечитал раз, другой: «… две коагуляционные борозды, одна первичная – ниже кадыка, другая – вторичная под подбородком, возможно соскальзывание…»
«Идиот! – обругал Горшков неизвестного судмедэксперта, – сам ты соскользнул… с ума, если написал такое. Возможно, Сизова сначала задушили, а потом инсценировали самоповешение. И я, кажется, догадываюсь, кто мог это сделать. Только что мне это даст? Десять лет – долгий срок».
– Ну что, Горшков, опять несешь свою папочку? – встретил его прокурор. – Какое заключение?
– Заключения нет, Герасим Александрович. Даже версии нет. Есть подозреваемая – Ева Абрамовна Якова, но нет ни одной улики против нее, кроме отпечатков на рюмках, от чего она не отказывается. Уверен, убийца – не она. Есть домыслы, которые к делу не подошьешь. Появилась еше одна фигура, весьма и весьма подозрительная. Вот и все.
– Ладно, давай сюда протоколы. На досуге полистаю, может, какая идейка осенит мою старую голову. Занимайся пока тем случаем на пустыре…
– Евгений Алексеич, неужели поражение? – вне себя от огорчения за своего старшего, горячо почитаемого товарища спросил Сеня.
– Эх, Арсений, плохи наши дела. – Полным именем своего молодого коллегу из уголовного розыска Горшков называл лишь в минуты крайней безнадежности.
– Честно сказать, у меня ум за разум заходит, как начну думать об этих двух убийствах, на первый взгляд, весьма заурядных. Наверно, действительно надо на ме-сяц-два отвлечься, а потом со свежими силами взяться. Вдруг вас осенит? Сколько раз бывало…
– Во-первых, где взять свежие силы? Если бы в отпуск на месячишко, – мечтательно протянул Горшков. – А во-вторых, если до сих пор не осенило… Хотя, знаешь, друг-коллега, сильно мне не понравилась тетка Яковой – Ядвига Павловна. Имя-то какое – Яд-вига. Сначала изобразила из себя благодетельницу по спасению бедной девочки от похотливого козла-отчима. Потом… Есть у меня подозрение, что именно Ядвига задушила пьяного Сизова, а потом подвесила. У горбунов зачастую сила неимоверная. Ты бы видел ее руки – жилистые, костистые, как у мужика-грузчика. Играючи задавить может…
– А зарезать? – вдруг перебил Сеня.
– Зарезать? – переспросил Горшков. – И я подумал…
– А почему нет? Как вы считаете, если бы на Еву напал хулиган, стала бы тетка ее защищать?
– Не сомневаюсь. Она бы горло перегрызла любому за племянницу. Я заметил, с какой нежностью она говорила о девушке. Даже лицо преображалось, светлело. Так что это возможно, но не вероятно. По словам Яковой, все было тихо-мирно во время встречи и с тем, и с другим. Ее потянуло спать… Может, перед свиданием она принимала таблетку?
– Но почему засыпал мужчина? При вскрытии никаких следов лекарственных препаратов не обнаружено.
– А тебя в сон не клонило после бутылки коньяка?
– Я столько не выпью.
– Может, причина в этом. От малой дозы коньяка давление поднимается, от большой – резко падает. Дама спит, ну, и он пристраивается рядышком.
– А почему голый?
– Ну, это ты у него спроси. Понимаешь, есть еще один момент – весьма интересный. Я сказал Ядвиге насчет яблока. Она тут же отреагировала оригинальной фразой: «яблоко греха».
– Н-да. В этом что-то есть. Как она объяснила эту метафору?
– «Библейскими сказаниями», якобы вчера читала и случайно вырвалось. А еще намекала, что с Евой не все в порядке.
– В смысле?
– Ну… – Горшков постучал указательным пальцем по лбу.
– Вот уж не сказал бы. По-моему, все о'кей. Хотя и склонна к срывам. Все они, женщины, такие…
– Не скажи. Ядвига не такая, у нее, наверное, нервы железные. Говорю, что Якова в двух убийствах замешана, а она и глазом не моргнула. Такая на многое способна. Ладно, Сеня, давай по домам. Утро вечера мудренее. Забудем на время о «яблоках греха».
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Прошло три месяца. И Горшков, и Сеня стали постепенно забывать о двух нераскрытых убийствах, хотя они и числились по-прежнему за ними. Заедала текучка, и совершенно не было времени поразмышлять над загадкой «яблока греха». Ножи остались лежать среди других вещдоков, яблоки сморщились и усохли, и Горшков, если на глаза ему – в магазине на витрине, в руках у ребенка – попадался этот фрукт, ощущал внутренний дискомфорт.
Как-то у них с Сеней совпало дежурство по городу, приятно было время от времени поговорить по телефону. Было около одиннадцати, когда раздался телефонный звонок. Горшков снял трубку.
– Евгений Алексеич, тут у нас Ядвига Павловна Немова. Желает говорить лично с вами и срочно.
– Сейчас буду.
УВД находилось в двух кварталах ходьбы, и Горшков одолел их за пять минут. Черные с проседью волосы Немовой были растрепаны, глаза лихорадочно блестели, она нервно терла ладонь о ладонь. Увидев входившего Горшкова, вскочила со стула, бросилась навстречу.
– Я на машине. Быстрее поедемте со мной. Это не очень далеко, – она схватила его за рукав, потянула к выходу.
– Да что случилось, Ядвига Павловна? На вас лица нет!
– Вы все поймете. Там… Я все расскажу. Пожалуйста! Только нужен врач. Позвоните в «скорую»…
– Адрес? – видя, в каком состоянии находится Немова – женщина с «железными нервами», он решил подчиниться.
– Это дом лесника.
Горшков набрал 03.
– Старший следователь прокуратуры Горшков. Срочно подъезжайте на развилку в сторону леса, там встретимся, – бросил трубку. – Сеня, позвони Николаеву, пусть подменит меня на пару часов.
– Будет сделано, – Дроздов был заинтригован.
Дверь небольшого бревенчатого дома была распахнута настежь. Немова побежала первая, развевая полами черного плаща. «Фурия», – подумал Горшков, поспешая за ней. Замыкал цепочку врач «скорой». Женщина не вошла, а буквально ворвалась вовнутрь, кинулась к широкой лежанке в углу комнаты. Остановилась как вкопанная.
– Где она? Где Ева? – повернулась к Горшкову, не видя его: ее взор бессмысленно блуждал по единственной комнате.
Снова повернулась к лежанке, наклонилась, осматривая подушку в розовой наволочке, простыню, откинутое светлое покрывало.
– Я сошла с ума, – она с силой потерла лоб рукой. – Воды! Пожалуйста, дайте воды!
Врач, недоуменно переглянувшись с Горшковым, зачерпнул жестяной кружкой воду из ведра, стоявшего на табурете возле порога, подал женщине. Стуча зубами, она выпила до дна.
– Ничего не понимаю. Она должна быть здесь. Я убила ее. Я не хотела… Может, она только ранена? Но где она? Он не забирал ее, понимаете? Мы уехали оба. Она оставалась здесь. Куда она могла деваться? – Немова была явно не в себе.
Мужчины стояли молча. В эту минуту послышался визг тормозов, и в дом вбежал стройный светловолосый мужчина в одной рубашке, застегнутой криво и кое-как заправленной в брюки.
– Держите ее! – он крепко схватил Немову за руку. – Это она убила Еву! Проклятая горбунья!
– Минутку, гражданин! – вмешался Горшков. – Разве вы не видите, что она и не думает убегать?
Мужчина вздрогнул, недоуменно огляделся, отпустил руку Немовой. И– вдруг кинулся к лежанке.
– Где Ева? Она жива? «Скорая» успела?
– Но мы никого здесь не обнаружили – ни раненой, ни убитой, – Горшков понял, что перед ним хозяин лесной избушки. – Может, вы объясните, куда девалась ваша гостья?
– Что вы городите? Куда она могла деваться? Я оставил несчастную с ножом в спине и погнался за убийцей. – Мужчина гневно уставился на Горшкова. – И вообще – кто вы такие?
– Я – старший следователь прокуратуры Горшков.
Судя по вполне осмысленному взору хозяина дома, он почти пришел в себя. Ядвига же никак не прореагировала на его грубое прикосновение и продолжала стоять возле лежанки, шевеля губами и уставясь в одну точку.
– Но почему вы оказались здесь? Я заезжал на станцию «скорой», и мне сказали, что машина уже выехала ко мне.
– Мы приехали по просьбе гражданки Немовой.
– Убийца привела вас на место преступления? Кошмар какой-то. – Он переводил взгляд с Горшкова на стоявшую к нему спиной женщину, с нее – снова на следователя.
– Место есть, а преступления пока нет, – озадаченно возразил Горшков.
– Но я же не псих! У меня никогда не было галлюцинаций! – Он снова взвился: – Я оставил Еву с ножом в спине…
– Разберемся! – коротко бросил Горшков.
На «скорой» он вернулся в город, в прокуратуру, врачу отдал распоряжение отвезти Немову в психбольницу, после чего подошел к машине лесника, ехавшего следом за «скорой».
– Пройдемте!
– Итак, Владимир Елисеевич, – Горшков уже занес краткие биографические данные в протокол допроса свидетеля. – Расскажите как можно подробнее, что произошло.
– Мы встречались с Евой Яковой почти месяц – гуляли в парке, ходили в кино, в кафе. Наконец она согласилась поехать ко мне, в мою избушку.
– Извините, какие между вами были отношения? Дружеские? Или?..
– Она понравилась мне с первого взгляда. Такой девушки никогда прежде я не встречал.
– А она? Как она к вам относилась?
– Мне кажется, то есть я надеюсь, что небезразличен ей. Иначе зачем она встречалась бы со мной?
– Прошу, продолжайте!
– Понимаете, – он вдруг заволновался, заерзал на стуле, – мне неловко рассказывать вам…
– Советую вам преодолеть естественную мужскую сдержанность. Интимные подробности можете опустить, – Горшков правильно понял, почему мужчина замялся.
– В общем, все было просто замечательно. Мы выпили шампанского, о чем-то говорили, и вдруг Ева побледнела, потом покраснела и сказала: – Я хочу любить тебя! Хотя мне уже хмель ударил в голову, я почему-то растерялся. Она всегда была очень сдержанна, не позволяла даже прикасаться к себе, а тут… Пока я раздумывал, почему она резко переменилась – от недотроги к… ну, скажем, легко доступной девице, Ева разделась…
– У вас горел свет?
– Нет. Уже нет. Перед тем как сказать эту фразу, она выключила бра.
– Продолжайте.
– Она легла и сказала: «Иди ко мне!» Я тоже разделся и лег. – Лицо мужчины покрылось пятнами стыда, он не знал, куда девать глаза.
– Достаточно, – сжалился Горшков. – Как произошло убийство?
– Еву вдруг с силой придавило ко мне, она слабо вскрикнула и стала неподвижной. В ужасе я осторожно выбрался из-под нее и тут услышал чьи-то удаляющиеся шаги. Вскочил с постели, включил свет. О боже, это было ужасно, – он закрыл руками лицо. – В спине Евы торчал нож. Я сразу кинулся к машине, чтобы ехать за «скорой». По тропинке, удаляясь от дома, бежала женщина. Между деревьев я увидел машину…
– В темноте?
– Разве вы не заметили, что сегодня ночь полнолуния? Когда она открывала дверцу своей машины и повернулась боком, я понял, что она горбатая. Пока я завел свою, она была уже далеко. Но я все же почти нагнал ее при въезде в город, а потом вдруг потерял из виду…
– Она поехала в милицию, – пояснил Горшков. – Но почему вы не оказали помощь девушке?
– Я был уверен, что ее нельзя трогать, где-то читал или слышал. И решил не рисковать и привезти врача. – Он печально усмехнулся: – Но почему она заявилась к вам?
– Как ни странно, но она преследовала ту же цель, что и вы: ей нужна была «скорая». А поскольку мы с Ядвигой Павловной – старые знакомые, она и обратилась за помощью ко мне.
– Так вы ее знали раньше?
– Да, она – родная тетка вашей девушки – Евы Яко-вой.
– Как? И Еву вы знали раньше? – Безграничное удивление появилось на лице мужчины.
– Владимир Елисеевич, это отдельный разговор. Давайте закончим ваши показания. – Горшков потер набрякшие от усталости веки. – Уже третий час…
– Но я все рассказал. Остальное вы знаете.
– Скажите, когда вы сидели с Евой вдвоем, выпивали, разговаривали, вы не ощущали чего-то необычного?
– Чего именно?
– Ну, может, вам послышались какие-то посторонние звуки. Шаги, например…
– Вы имеете в виду ощущение опасности?
– Можно сказать и так. Место, где вы живете, достаточно удаленное от города, уединенное.
– Но я живу в этой избушке несколько лет, и, слава богу, никаких происшествий не случалось: ни зверь, ни тать в человечьем обличье не забредали. Первые два года я, конечно, постоянно был начеку, но постепенно привык…
– И потеряли чувство опасности, – досказал Горшков.
– Я был так поглощен Евой…
– Ничего удивительного – такая красота.
– Куда же она пропала? – вдруг спохватился мужчина. – Не могла же раствориться в воздухе. И постель… Будто на ней никто и не лежал, ни одного пятна крови… А нож? Вы нашли нож?
– Наши сотрудники уже производят осмотр вашего дома и близлежащей местности. Прочитайте и распишитесь вот здесь, – указал Горшков место росписи. – Можете быть свободны. Понадобитесь, вызовем повесткой. Если у вас появится что сказать, звоните 02. Мне доложат.
Свидетель уехал, и Горшков погрузился в оцепенелое раздумье: «Странное происшествие. Оба твердят об убийстве, а потерпевшей нет. Если ее не забирали ни Немова, ни Дудников, то, значит, это сделал кто-то еще, о ком не знают ни он, ни она, когда оба они – и преступник, и свидетель – мчались в город. Но – зачем? С какой целью? Спасти? Или – уничтожить труп? Как этот некто оказался на месте преступления, если оно имело место? Случайно? Преднамеренно? Кто это может быть? Отвергнутый ухажер? Бывший любовник, горящий жаждой мести? Сначала выследил, а потом решил отомстить? А Ядвига? Кстати, способ убийства тот же самый – нож в спину, – как и тогда, с теми двумя мужчинами. Неужели она убила и тех двоих? Но – Еву… Почему Еву? Может, случайность? Намеревалась убить Дудникова… Постой, постой! Он сказал, что выбрался из-под… – Даже мысленно Горшков ощутил неловкость оттого, что вторгается в такие подробности интимных отношений. – Значит, удар ножом предназначался ему. О Господи! Но откуда взялся еще кто-то?» Его размышления прервал вошедший Дроздов.
Горшков и не заметил, что наступило утро и его коллега вернулся с осмотра места происшествия, куда он сам его послал.
– Евгений Алексеич, – невыразительным голосом обратился он к Горшкову. – Не иначе черти унесли нашу потерпевшую.
– Неужели ничего?
– Следов много, и от мужской обуви, и от женской. Сняли отпечатки с бутылки, с фужеров, с дверной ручки…
– Нож?
– Так искали, что иголку бы нашли. Светло ведь. Евгений Алексеич, а может, они оба психи, и всё лишь в их больном воображении?
– Нет, Арсений! Если допустить даже, что они психи, то надо допустить также, что они сговорились. Ведь оба показали, что убийство было совершено! Или – покушение на убийство.
– Но я понял, что никто из них не прикасался к потерпевшей, не увозил ее. Куда она подевалась? Я же говорю, черти уволокли.
– Если не они, то кто-то еще. Пока их не было.
– Уже целая толпа получается, – сыронизировал Сеня. – Откуда он взялся? Из-под земли или с неба упал?
– Вот и я думаю: откуда? Кто? – вздохнул Горшков. – Ну, ладно, утро вечера мудренее. Хотя оно уже наступило. Давай-ка на пару часиков по домам, а потом в клинику к Немовой. Может, ее показания прояснят что-либо.
– Немова нуждается в длительном лечении, у нее тяжелая психическая травма, – категорически заявил врач.
– Но она, возможно, преступница! – не сдержавшись, выкрикнул Горшков: этого только не хватало.
– У нас она больная, – бесстрастно констатировал врач.
– Ну, хорошо. Я могу с ней побеседовать?
– В данный момент можете. Ей только что сделали растормаживающий укол.
В сопровождении медсестры Горшков прошел к палате Немовой. Дверь палаты постоянно запиралась на ключ. Щелкнул замок, он вошел.
– Постучите, я подожду за дверью, – и медсестра заперла за ним.
В клинике было несколько спецпалат, где содержались подозреваемые в преступлениях, которые нуждались в проведении психиатрической экспертизы на вменяемость. В такой палате находилась и Немова. Неслышно приблизившись к кровати, Горшков долго смотрел на мертвенно-бледное лицо с темными полукружьями закрытых глаз.
– Гражданка Немова, вы меня слышите?
Веки дрогнули, но глаза не открылись.
– Кто вы?
– Я старший следователь Горшков, вы были у нас ночью.
– Вы ее нашли?
– Пока нет.
Врач предупредил, что больную нежелательно волновать, иначе ее состояние может резко ухудшиться.
– Ядвига Павловна, вы не могли бы рассказать, что произошло? Как вы оказались возле избушки? И почему? – Он старался задавать второстепенные вопросы, хотя уже знал на них приблизительные ответы.
– Я боялась за девочку и поехала следом. Он мог обидеть ее, – бесцветным голосом ответила Немова. – Я стояла возле двери и вошла в дом, когда погас свет.
– Зачем?
– Еву надо было спасать.
– Она кричала? Звала на помощь?
– Нет, она не могла этого сделать.
– Но почему? Ей заткнули рот? Связали?
– Нет, она была без сознания.
– С чего вы взяли? Вы же не могли ее видеть. Было темно! – Горшков невольно повысил голос.
– Я знала. У нее был устойчивый отрицательный рефлекс на мужское тело. Это было неизлечимо. А эти садисты…
– Значит, вы хотели убить его?
– Ну конечно же! Неужели непонятно? Когда я поняла, что ошиблась, было уже поздно, и я бросилась за помощью к вам.
– Если вы не могли видеть жертву, то как вы могли понять?..
– У Евы такая хрупкая спина и кожа, тонкая, как ткань… Я услышала, как она вскрикнула… – Из закрытых глаз Немовой потекли слезы. – Умоляю, найдите девочку! Может, она жива… – Руки больной задергались.
– Сестра! – Горшков вскочил со стула, застучал в дверь. – Доктора!
Через несколько минут лечащий врач Немовой появился в кабинете, где его ожидал Горшков.
– Как она? – нетерпеливо спросил он.
– Нормально. Она уснула.
– Доктор, мне нужно взять у нее показания, она должна расписаться. Когда это можно будет сделать?
– Не могу сказать определенно. У нее паралич век, надеюсь, временный.
– В таком случае, буду ждать вашего звонка.
– Да, Сеня, плохи наши дела. Преступница может избежать наказания за свои преступления, оставшись др конца дней в психбольнице.
– Разве есть худшее наказание? Помните, у Пушкина: «Не дай мне Бог сойти с ума! Нет, легче посох и сума».
– Все это так, друг Сеня. Но тогда это дело останется неразгаданным и будет мучить меня долгие часы, дни, а может, и годы. Ну, это так, лирическое отступление. – Горшков выпрямился на стуле, посуровел. – Еще не все потеряно. Главное сейчас – найти потерпевшую, живую или мертвую. Я договорюсь с твоим шефом, чтобы выделил тебе в подмогу двоих ребят, можно из практикантов. В первую очередь – морг, затем – все до единой больницы с хирургическими и травматологическими отделениями. Далее. Объявления по радио, по ТВ, информацию в газетах – обязательно с фотографией потерпевшей. Придется вломиться в ее квартиру. Санкцию на обыск я организую, а ты бери понятых и действуй. Да, в конце объявления задай вопрос: не заметил ли кто-нибудь чего-нибудь необычного, если находился в указанном месте в указанное время.
– Например, нечистую силу… – пошутил Сеня.
– Арсений, нам не до шуток, – строго оборвал Горшков. – Да, еще. Может, кроме Яковой, в этой местности в этот промежуток времени видели кого-то еще. Я сейчас поеду к Дудникову, надо кое-что уточнить. Вопросы есть?
– Пока нет.
– Тогда действуй!
Дудников полностью подтвердил свои первоначальные показания.
– Вы утверждаете, что Ева не теряла сознания?
– За кого вы меня принимаете? – возмутился Дудников. – Я что, зверь? Или маньяк? Я… она очень нравилась мне…
– Я вам верю. Скажите, куда, по-вашему, могла исчезнуть Ева?
– Если бы я знал!.. – горестно вздохнул Дудников. – Просто ума не приложу. Если бы эта горбунья не была с вами, я бы подумал, что она вернулась и увезла Еву. Но…
– Когда вы бывали с девушкой в кино, в кафе, в парке, вы не замечали, что кто-то следит за вами?
– Не-ет, – удивленно протянул Дудников. – Мне даже и в голову не могло прийти такое. Зачем?
– Ну, скажем, отвернутый ухажер или бывший любовник, случайно встретивший Еву в вашем обществе.
– Но она говорила, что у нее никого не было!
«Странно, а те двое? Хотя уж они-то никак не могли следить за ней, ибо давно уже покойники», – подумал Горшков.
– Что ж, будем искать, – с наигранной бодростью сказал он.
Вернувшись в прокуратуру, Горшков прочитал результаты экспертизы. Следы мужской обуви принадлежали Дудникову, следы женской – Немовой и, по всей вероятности, Яковой. Отпечатки пальцев на бутылке и одном из фужеров – Дудникова, на другом – Яковой. Пришлось Горшкову поднять нераскрытое дело о двух убийствах, где фигурировала потерпевшая. Отпечатков пальцев Немовой обнаружено не было. Следов или отпечатков еще одного лица разыгравшейся трагедии, на присутствие которого надеялся следователь, обнаружить не удалось. «Черти не черти, но не сама же она ушла, не касаясь земли, или улетела с ножом в спине, – ломал он голову. – Или вернулся Дудников, забрал труп и выбросил или закопал где-нибудь подальше от дома. Но, во-первых, времени у него было явно недостаточно, во-вторых, нет смысла – убила-то Немова, а в-третьих, на артиста он не похож. Я, во всяком случае, не заметил в нем ни малейшего притворства».
Прошла неделя. Все поиски, объявления были безрезультатны. Ни живой, ни мертвой Яковой найдено не было, как не оказалось и свидетелей, видевших ее. Вокруг избушки Дудникова в радиусе километра группой оперативников был произведен повторный тщательный осмотр местности: ни следов обуви, ни клочка одежды, ни свежевскопанной земли, ни капли крови, ни ножа – орудия убийства. Ничего, что могло бы навести на след потерпевшей.
Уныние овладело Горшковым: чтобы так бесследно исчезнуть, будь то раненый человек или труп, нужно превратиться, по меньшей мере, в невидимку. Такую загадку ему еще не приходилось отгадывать. Человеческому разуму это не под силу.
– Герасим Александрович, что будем делать? – доложив о результатах, вернее, об их отсутствии, спросил Горшков.
– Что-то, Евгений Алексеевич, раскис ты совсем. Не все так безнадежно, как тебе представляется. Судя по вашей беседе с Немовой, и тех двоих мужчин зарезала она. Есть свидетель третьего – предполагаемого – убийства. Есть признание убийцы, правда, не запротоколированное. Нет трупа – это плохо. – Прокурор забарабанил пальцами по стеклу, покрывавшему стол.
– Будем искать.
– Само собой. Но в первую очередь займись Немовой. Необходимо снять с нее письменные показания, в том числе и по тем двум убийствам.
– Я жду звонка от лечащего врача, когда с ней можно будет побеседовать.
– Позвони сам. Снимешь показания и сразу передавай дело в суд.
– Ясно, товарищ прокурор.
На вопрос о состоянии Немовой, врач слегка замялся.
– Что вы молчите? В чем дело? Ей хуже?
– К счастью, нет. Но я бы посоветовал вам сейчас ее не беспокоить.
– Почему?
– По ее просьбе.
– Что-о?
– Она просила меня, чтобы я не пускал вас к ней.
– Как именно она изложила свою просьбу? Прошу повторить дословно.
– Она сказала: «Пожалуйста, не разрешайте следователю приходить ко мне. Я сама все напишу. Мне нужно, прежде чем я умру, снять с души эту тяжесть».
– И она в состоянии писать сама? С глазами все в порядке? А ее психическое состояние? Она нуждается в экспертизе?
– Я бы сказал, что в данный момент она вполне вменяема. И она начала писать.
По голосу врача Горшков определил, что он относится к больной с явным сочувствием: «Он ведь не знает, что она совершила два убийства, а возможно, и третье».
– Хорошо, я не приду, пока она не закончит. Но почему она говорит о смерти? – вдруг встревожился следователь.
– Каждый из нас может умереть…
– А если она задумала самоубийство?
– Не исключено.
– И вы так спокойно говорите об этом? Вы – врач?!
– Если бы мне предстоял выбор между психбольницей и тюрьмой, я бы, пожалуй, предпочел смерть.
– Ну, знаете! По-моему, у вас не слишком подходящие мысли для человека гуманной профессии. Я прошу вас сразу же разыскать меня, как только она закончит свою исповедь. Возможно, она и сама пожелает передать написанное мне лично.
– Хорошо.
Горшков сразу доложил прокурору о том, что узнал от врача.
– Будем ждать? Или мне все-таки сходить к ней?
– Ни в коем случае. Ты можешь только навредить своим появлением. Будем полагаться на врача, хотя он и не вызывает у меня доверия. Знаешь, Горшков, а не внедрить ли нам в клинику под видом нянечки нашу новую сотрудницу Любу Шилову?
– Но там же штаты! Все друг друга знают.
– Поговори с главврачом, пусть кого-нибудь на недельку отправят в отпуск, а Шилову зачислят временно. Ты же знаешь, что творится в больницах, людей катастрофически не хватает. Проблем, я уверен, не будет. Проверни это дело сегодня же.
– Есть! – ответил Горшков.
ЧП произошло в воскресенье, поздно вечером, после полуночи. Вся больница: и медперсонал, и больные – уже спали. Дежурная медсестра долго смотрела телевизор с новой видеокассетой, не включая звука, да так и уснула, положив голову на стол. Лишь Люба Шилова не имела права спать. Она вязала, сидя на кушетке, изредка поглядывая в открытую дверь небольшой комнатки, где находилась. Напротив была палата Немовой. Вдруг дверь бесшумно приоткрылась, и в коридоре появилась женская фигура в длинной белой рубахе. Шилова от неожиданности поднялась, уронив при этом вязание, и ступила вперед.
Немова, а это была она, исчезла. На цыпочках Люба переступила порог, вытянула голову вправо, куда направилась больная. Обзор коридора закрывал стоящий возле двери справа шкаф. Соблюдая меры предосторожности, она сделала три шага к нему, выглянула и увидела Немову. Та сидела на стуле слева от стола со спящей медсестрой, боком к Шиловой. Светился экран – шел какой-то фантастический фильм. «Неужели она пришла посмотреть телевизор?» – подумалось девушке. Она опять глянула в сторону Немовой, та сидела не двигаясь. Люба перевела взгляд на экран: изображение людей исчезло, появились какие-то слова. Телевизор был повернут в сторону стола, и девушке было плохо видно. Слова бежали как на компьютере.
