Текст книги "По прозвищу Святой. Книга пятая (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава девятая

– Вот! – поднял вверх указательный палец Максим. – Именно так. Аппетиты. О них и речь. У каждого государства имеются свои аппетиты. В том числе и у Соединённых Штатов Америки. Если говорить совсем просто, поскольку я помню о десяти минутах, то речь идёт об одном: как СССР и США будут делить пирог, который достанется им после того, как нацистский режим в Германии падёт.

Максим обвёл взглядом присутствующих. Присутствующие молчали.

– Согласитесь, что делить пирог нужно по заслугам, – продолжил Максим. – По заслугам и, основываясь на той силе – военной, экономической, политической, которая будет к этому времени стоять за плечами товарища Сталина и за вашими плечами, господин президент. Я прав?

– Допустим, – ответил Рузвельт. – Продолжайте.

– Продолжаю, – кивнул Максим. – Так вот. Я спрошу ещё раз, немного иначе. Откроете ли вы второй фронт, как только поймёте, что Советскому Союзу может достаться по результатам этой войны гораздо больший кусок пирога, чем тот, на который вы готовы согласиться?

– Откровенно? – спросил Рузвельт.

– Разумеется. Иначе неинтересно.

– Что ж, ответ «да». Откроем. И очень быстро. Однако будем честны. Пока не видно тех предпосылок, о которых вы говорите. Как это говорят у вас в России, – он пошевелил пальцами вспоминая. – Не нужно заранее делить медвежью шкуру?

– Шкуру неубитого медведя, – сказал Максим. – Согласен, но это уже другой вопрос, – сказал Максим. – Главный мы решили. Вы откроете второй фронт на заявленных условиях.

– Браво, Коля, – улыбнулся Литвинов и похлопал в ладоши. – Не ожидал.

Репин помалкивал, но на его губах тоже угадывалась довольная улыбка.

– Неплохо, – признал Уоллес.

– Сколько прошло времени? – спросил Максим.

– Меньше десяти минут, – ответил Рузвельт. – Что ж, вынужден признать, что формально вы правы. Вопрос со вторым фронтом мы на словах решили. Остался пустяк – осуществить всё сказанное на деле.

– Осуществим, господин президент, можете не сомневаться, – сказал Максим. – И тогда мы позволим себе напомнить об этом разговоре.

– Буду ждать с нетерпением, – ответил Рузвельт поднимая бокал с шампанским.

Они покинули Белый дом через десять минут, сели в машину и поехали в посольство.

– Что это было? – спросил Литвинов. – Зачем вы затеяли этот разговор о вере и религии?

– Затем, что американский народ и президент Рузвельт верят в Бога, – ответил Максим. – In God wetrust [1], как написано у них на долларовой купюре.

– То есть, это был дипломатический ход? Что ж, признаюсь, он удался. Но должен заметить, что это было весьма рискованно. Вам, как кандидату в члены партии, особенно.

Максим не стал разубеждать Литвинова. Дипломатический ход, значит, дипломатический ход. Пусть старик думает, как ему удобно. Кто он такой, чтобы его разубеждать?

– Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, – заметил он. – Вот мы и выпили. Да не где-нибудь, а в Белом доме. Ещё и обещание взяли с Рузвельта. Надеюсь, он человек слова?

– Да, когда ему и его стране это выгодно, – сказал Литвинов. – Кстати, когда вернёмся, должны позвонить из Москвы. По радиотелефону. Дело пока новое, всё только налаживается, но весьма и весьма перспективное. Так что, прошу, никуда не уезжайте.

Звонок из Москвы раздался ровно в двенадцать часов по местному времени, и Максима позвали к аппарату практически сразу. Связь была совсем не идеальной и даже, пожалуй, хреновой, но сквозь треск и шорох помех Максим разобрал знакомый голос Михеева:

– Алло, Коля, это ты?

– Я, Анатолий Николаевич! Страшно рад вас слышать! – Максим вдруг понял, что улыбается. Он действительно обрадовался.

– Да брось ты выкать, как не родной. Коротко расскажи, что у тебя. Как Людмила, самоеглавное. Родила?

Максим, не вдаваясь в подробности, рассказал, что Людмила родила двойню на борту «Морской звезды» прямо во время боя с немецкой подлодкой. Дети, мальчик и девочка, здоровы. А меньше часа назад они встречались в Белом доме с Рузвельтом, который обещал открыть второй фронт, как только успехи Красной Армии станут несомненны и необратимы.

– Это очень интересно, – расслышал он ответ Михеева. – Но подробно рассказывать будешь уже не мне. Точнее, не только мне. Сообщаю, что сведения и предмет, о котором ты говорил, доставлены по назначению. Первая реакция – положительная. Ты меня слышишь?

– Так точно, слышу. Первая реакция – положительная. Это хорошая новость. Надеюсь.

– Мы все надеемся. И ждём тебя в Москве, как можно скорее. Вместе с женой и детьми, разумеется.

Ваш перелёт согласован. Завтра вылетаете в Анкоридж, затем по утверждённому маршруту, о котором тебе сообщат. Готовы?

– Хоть сегодня, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга! – отчеканил Максим.

– Опять ты… Там Литвинов рядом с тобой, что ли?

– Так точно!

– Старый лис. Ладно, до встречи и передай ему трубку.

– Подожди, Толя. Это очень важно. Очень. Сегодня же у нас восемнадцатое мая?

– Восемнадцатое, – подтвердил Михеев.

– Передай, куда следует. Запиши ли запомни слово в слово. Сегодня заместитель наркома обороны генерал-полковник Александр Михайлович Василевский ещё раз предложит товарищу Сталину прекратить наступление под Харьковом и вывести 6-ю, 9-ю, 57-ю армии, а так же армейскую группу генерала Бобкина с барвенковского выступа. Возможно, уже предложил. Однако Тимошенко доложит, что угроза со стороны южной группировки вермахта преувеличена, и Сталин не примет предложения Василевского. Это станет катастрофической ошибкой. Мы потеряем в окружении двести семьдесят тысяч человек. Из них убитыми и пропавшими без вести – более ста семидесяти тысяч. Повтори.

– Не нужно, – сказал Михеев. – Разговор записывается.

– Очень хорошо. Но всё равно запомни – Василевский прав. Войска нужно отводить немедленно.

– Я понял. Всё будет передано немедленно после нашего разговора.

– Спасибо, Анатолий Николаевич, и до встречи, – сказал Максим и протянул трубку Литвинову, который слушал их разговор с нарастающим изумлением, хотя внешне оставался абсолютно бесстрастным. – Вас.

До Анкориджа добирались двое суток. Расстояние в пять с половиной тысяч километров легко и непринуждённо нельзя было преодолеть даже в конце двадцать первого века, а в тысяча девятьсот сорок втором году и подавно.

Однако долетели.

Дальнейший маршрут намечался такой: Фэрбанкс (Аляска) – Уэлькаль (Чукотка) – Сеймчан – Якутск – Киренск – Красноярск.

В Красноярске планировался отдых и затем уже перелёт до Москвы через Новосибирск, Омск, Свердловск и Казань. С промежуточными посадками, разумеется, в случае нужды.

Всего около одиннадцати тысяч километров, если считать от Фэрбанкса.

До которого ещё нужно было добраться.

Каких-то четыреста с небольшим километров по прямой, но они уже находились на Аляске.

– Да, – заметил Максим, глядя из окна гостиницы на мокрый снег за окном, сыплющий с низкого тёмно-серого неба. – Это тебе не Вашингтон и, тем более, не Куба.

– Почти как дома, – сказала Людмила. – Хотя снег в мае у нас редкость. Разве что в Сибири, но я не была.

– В Сибири – запросто, – подтвердил Максим. – Да и в Москве бывает… Что ж, пока синоптики обещают нам нелётную погоду ещё два дня, предлагаю сделать хорошее нужное дело.

– Какое, любимый?

– Обвенчаться в церкви и покрестить детей. Кстати, я так и не знаю, ты сама крещёная?

– Крещёная, – ответила Людмила. – Бабушка с дедушкой крестили… Подожди, ты это серьёзно, насчёт венчания?

– Абсолютно. Если ты не против, конечно. В Москве распишемся официально, а здесь повенчаемся. И детей покрестим. Здесь, на Аляске, тоже православная церковь, а в Москве, боюсь, сделать всё это будет не очень удобно.

– Не хочешь дразнить гусей? – спросила Людмила.

– Вот за что я тебя люблю, так это за мудрость и догадливость, – он обнял жену.

– Только за это? – лукаво улыбнулась она.

– Не только, – ответил он, целуя её в губы. – Но дождёмся, пока дети уснут.

– Да ну тебя, – она шутливо хлопнула его по груди. – Одно на уме.

– Не одно, – сказал он. – Но что я могу сделать, если ты у меня такая красивая и сексуальная?

– Вгоняешь в краску. Никак не могу привыкнуть, что ты из будущего, если честно. Здесь у нас и слов-то таких не знают. Сексуальная! – она фыркнула. – А если знают, то стесняются их произносить.

– Привыкай, – сказал Максим. – Будем бороться с комханжеством всеми доступными методами.

– Что за новое слово? – засмеялась Людмила. – Впервые слышу.

– Комчванство слышала?

– Это – да. Ленин придумал, кажется.

– Вот. А это придумал я. То же самое, что обычное ханжество, только в исполнении обличённого властью члена партии.

– Кошмар, – сказала Людмила и поёжилась. – Уже страшно.

Единственный действующий православный храм в округе, церковь Святого Николая, находился в деревне Эклутна, километрах в пятидесяти от Анкориджа.

Субботним утром двадцать второго мая Максим усадил Людмилу с детьми в арендованный Ford Standard сорокового года выпуска, и они поехали в Эклтуну.

Погода чуть наладилась, хотя и продолжала оставаться нелётной. Снег уже перестал, однако серое небо по-прежнему низко нависало над городом, и вершины окрестных гор тонули в нём, казалось, без всякой надежды на возвращение к свету.

Дорога, однако, оказалась довольно приличной, и они доехали до Эклтуны меньше чем за час.

Храм Святого Николая, похожий на большой, сложенный из брёвен сарай, с какой-то деревянной вышкой вместо колокольни (без колокола, но с венчающим её деревянным православным крестом), был открыт. Утренняя служба уже закончилась, последние прихожане выходили из церкви, оборачивались, крестились, кланялись.

– Здравствуйте, – поздоровался по-русски Максим с одной из прихожанок – пожилой женщиной лет шестидесяти с лишним на вид.

– Здравствуйте, – удивлённо посмотрела она на него.

– Скажите, батюшка на месте?

– Пока не уходил, вроде бы, – женщина свободно говорила по-русски, однако небольшой акцент чувствовался.

– Не подскажете, как его зовут? Мы впервые здесь.

– Их Анкориджа приехали? – она перевела взгляд на машину.

– Да. Хотим детей покрестить и обвенчаться.

– Благослови вас Бог, – улыбнулась женщина. – Отец Стефан его зовут, – и добавила с уважением в голосе: – Он у нас строгий, но отзывчивый.

– Спасибо вам, – поблагодарил Максим.

Батюшку они увидели сразу же, как вошли в церковь, неся на руках детей. Отец Стефан стоял недалеко от входа, у церковной лавки, и беседовал о чём-то с мужчиной лет пятидесяти с длинными, почти до плеч, седыми волосами и короткой, тоже седой, бородой. В руках батюшка держал какой-то предмет, завёрнутый в чистую холстину.

– Красиво получается, Фёдор, – расслышал Максим. – Продолжай, благословляю.

Икона, догадался Максим. А Фёдор, видимо, местный богомаз. Интересно, что за икона.

Отец Стефан передал предмет Фёдору, перекрестил его.

Фёдор поцеловал батюшке руку, пошёл на выход.

Максим поймал взгляд отца Стефана.

Был батюшка не молод, лет за семьдесят. Сухощавый, морщинистый, ростом не ниже Максима. С острым взглядом голубых глаз под низко нависшими седыми бровями.

– Благословите, батюшка, – сказал Максим, складывая ладони вместе.

– Благословляю, сын мой, – отец Стефан осенил Максима крёстным знамением, а вслед за ним и подошедшую Людмилу. – И тебя, дочь моя. Откуда вы?

– Сейчас из Анкориджа, – ответил Максим. – Но вообще, из советской России.

– Хм, – промолвил отец Стефан. – Далеко забрались.

– Так получилось, – сказал Максим. – Отец Стефан, мы хотели бы обвенчаться и покрестить наших детей. Можно это сделать?

Отец Стефан молчал.

Максим и Людмила тоже. Максим чувствовал, как в голове священника ворочаются разные мысли. В том числе, вероятно, и не совсем благостные.

Что ж, думал он. Отец Стефан имеет на них право. Уж ему-то наверняка хорошо известно, что сделали большевики с Русской Православной Церковью. Хорошо хоть не изничтожили окончательно. Сейчас, во время войны, вера и церковь ой как помогает людям. Товарищ Сталин это вовремя понял. Ну а после войны, Бог даст, всё повернётся иначе, чем это было в той, уже другой реальности.

– Отчего же нельзя, – наконец, произнёс отец Стефан. – Можно. Сами-то вы крещёные люди?

– Крещён, – ответил Максим.

– Крещена, – сказала Людмила.

– Очень хорошо. Когда исповедовались и причащались в последний раз?

Людмила и Максим переглянулись.

– Я давно, – признался Максим. – На прошлую Пасху.

– А я вообще ни разу с самого крещения, – сказала Людмила. – Меня маленькой крестили…

– Понятно, – вздохнул отец Стефан. – Советская власть, одно слово. И времени у вас, как я догадываюсь, мало.

– Совсем мало, – подтвердил Максим.

– Что ж, – вздохнул священник, – пошли.

Когда через полторачаса они вышли из храма, тучи разошлись, выглянуло солнце. Уже крещёные дети, посапывая, спали на руках счастливых родителей. На душе было радостно и свободно.

– Господи, – сказала Людмила, подставляя лицо солнцу. – Как же хорошо!

– Ага, – подтвердил Максим.

– Люблю тебя, муж мой, – улыбнулась она.

– Люблю тебя, жена моя, – улыбнулся он в ответ.

Они поцеловались, сели в машину и поехали в Анкоридж. Погода явно налаживалась, а значит, путь в небо скоро будет открыт.

Это была трудная и долгая дорога. Меняя самолёты и детские пелёнки, они добирались до Москвы больше недели. Спали урывками, ели, что бог пошлёт.

Очень выручил портативный молекулярный синтезатор и «Универсальная пища № 1», что оставил им Антон.

Синтезатор они использовали во время ожидания на аэродромах другого самолёта, погоды, технического обслуживания и полных баков.

Разумеется, использовали так, чтобы никто не видел. Оказалось, если засунуть в него мокрую испачканную пелёнку и правильным образом настроить, то через пару секунд пелёнка будет свежей, сухой и чистой. Очень удобно, быстро и гладить не надо.

Что до «Универсальной пищи № 1», то здесь и объяснять нечего, – одна столовая ложка, запить водой, и на сутки организм обеспечен калориями и всем, чем надо.

Как ни странно, спокойнее всего перенесли путешествие маленькие Алёшка с Машкой. Они словно почувствовали, что в данных обстоятельствах лучшее, что они могут делать – это спать, сосать мамину грудь, не болеть и не капризничать. Потому что родителям и так непросто, нечего добавлять им хлопот.

– Ты заметила, какие сознательные у нас дети? – заметил по этому поводу Максим, когда они уже подлетали к Москве. – Такие маленькие, а уже всё понимают и ведут себя выше всяких похвал.

– Так есть в кого, – сказала Людмила. – Папа у них – человек из далёкого и светлого будущего, а мама ещё лучше, поскольку очень вовремя умудрилась в папу влюбиться.

Самолёт Ли-2 коснулся шасси взлётно-посадочной полосы Центрального аэродрома им. М. В. Фрунзе в Москве, расположенном на Ходынском поле, в девятнадцать часов двадцать две минуты тридцать первого мая в воскресенье.

Последний день весны угасал, но было ещё вполне светло. На аэродроме их ждали две машины, и Максим обрадовался, когда увидел знакомую фигуру Михеева. Товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга сделал несколько шагов навстречу, раскинув руки и улыбаясь.

Они обнялись и трижды, по старому русскому обычаю, расцеловались.

– Ну-ка, дай я натебя посмотрю, – отстранился Михеев, глядя на Максима смеющимися глазами. – Хорош! Самое главное, живой и здоровый.

– Что со мной сделается, – Максим обернулся к Людмиле, которая подкатила коляску с детьми. – Солнышко, познакомься. Это мой друг и начальник Михеев Анатолий Николаевич, я тебе о нём рассказывал. Толя, это моя жена Людмила. Официально мы ещё не расписывались, но сделаем это в ближайшее время.

– Очень, очень приятно, – протянул руку Михеев. – Наслышан. Вы – молодец.

– И мне, – улыбнулась Людмила, протягивая навстречу свою. – И я. И вы.

– Как долетели? – спросил Михеев. – Сильно устали?

– Нормально, – сказал Максим. – Людмиле и детям, конечно, хорошо бы отдохнуть, а я готов к работе.

– Отлично. Сейчас отвезём вас на Красноказарменную, разместим пока в твоей старой комнате, она дождалась, как видишь. Мы там добавили мебели и всего, что необходимо. Несколько дней поживёте, потом подберём вам жильё получше. Людмила, вы останетесь там с детьми, а вашего мужа я сразу же заберу, уж извините.

– Я понимаю, – сказала Людмила. – Главное, верните потом.

– Обещаю, – сказал Михеев серьёзно.

Они заехали на Красноказарменную, устроили Людмилу с детьми. Максим наскоро показал жене, что здесь и как, познакомил с комендантом (Захар Ильич так обрадовался их приезду, что даже немного прослезился) и они с Михеевым отбыли в Кремль.

– Сам ждёт, – шепнул по дороге Михеев. – Чуть не каждый день интересовался, когда ты прибудешь. Готов?

– Более чем, – ответил Максим. – В чемодане, что мы везём, лежит такое доказательство, которое снимет все вопросы.

– Заинтриговал, – сказал Михеев. – Почему я о нём ничего не знаю?

– Потому что до недавнего времени его не существовало. Потерпите, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга. Скоро сами всё увидите и узнаете.

[1] В Бога мы верим (англ.).

Глава десятая

В уже знакомом кабинете в Кремле их ожидали Сталин и Берия.

Вождь по своему обыкновению неспешно расхаживал взад и вперёд, попыхивая трубкой.

Некурящий Лаврентий Павлович сидел за длинным столом для совещаний и просматривал какие-то бумаги.

– А вот и он, – сказал товарищ Сталин, когда Максим с Михеевым вошли в кабинет.

– Здравствуйте, товарищ Сталин, – произнёс Максим. – Здравствуйте, товарищ Берия.

Он был в цивильном костюме, поэтому счёл уместным поздороваться так.

Берия оторвался от бумаг, внимательно посмотрел на Максима, блеснув очками и сказал:

– Здравствуй, – потом едва заметно улыбнулся и добавил: – Коба, как нам теперь его называть, Николай или Максим?

– Как он скажет, так и будет, – предложил Сталин. – Документы мы любые можем сделать, это для нас не проблема.

– Меня зовут Максим Алексеевич Седых, – сказал Максим. – Имя Николай Свят я взял по необходимости. Лётчик-истребитель Николай Иванович Свят умер от ран на моих руках в августе прошлого года. Я похоронил его в лесу, в Житомирской области, и найду могилу в любое время. Когда мы освободим Украину, а это, надеюсь, случится гораздо скорее, чем в той, другой реальности, из которой я прибыл, его останки нужно будет с почестями перезахоронить. Я так считаю.

– Правильно считаете, товарищ Седых, – сказал Сталин. – Так мы и поступим. Теперь давайте сядем, и вы расскажете, что можете нам предложить. Вы сказали, что вы из другой реальности. Как это? Я считал, что вы из другого времени, а реальность у нас одна.

– Была одна, товарищ Сталин. Но с тех пор, как я активно начал вмешиваться, ситуация изменилась, и возникла другая реальность. Могу объяснить подробнее.

– Объясните, – сказал Сталин. – Это очень интересно. И важно.

Они сели, принесли чай в красивых тяжёлых подстаканниках.

– Существует три теории путешествий во времени, – начал Максим. – Первая консервативная. Она гласит, что путешествия во времени невозможны из-за так называемого «эффекта бабочки».

– Впервые слышу об этом эффекте, – сказал Сталин.

– Неудивительно. Его опишет американский писатель-фантаст Рэй Бредбери в рассказе «И грянул гром» только через десять лет. В нём главный герой случайно раздавил бабочку в далёком прошлом, а когда вернулся домой, то обнаружил, что настоящее, которое он знал, необратимо изменилось. Причём в худшую сторону.

– Мысль понятна, – кивнул Сталин. – Прошлое, настоящее и будущее жёстко детерминированы.

– Да, – подтвердил Максим. – Однако имеется вторая теория, согласно которой «эффект бабочки» невозможен в принципе.

– Почему? – спросил Сталин. Было заметно, что ему действительно очень интересно.

– Потому что пространственно-временной континуум, то есть форма бытия материи, невероятно устойчив и способен в течение времени нивелировать любые незначительные изменения. Такие, как случайно раздавленная бабочка или тому подобные.

– Это если незначительные, – произнёс Берия. – А значительные? Например, кто-то отправляется в прошлое и убивает Гитлера прямо на фронтах Первой мировой или даже до этого.

– Значительные мироздание попросту не допустит, – сказал Максим. – Предполагаемый убийца Гитлера погибнет сам. Или случится, что-то ещё, что помешает осуществить задуманное.

– То есть, согласно этой теории, мироздание обладает сознанием, – сказал Сталин. – Что приводит нас к идее Бога. Это с одной стороны. Но с другой выходит, что она неверна. Догадываетесь, почему? – он хитро улыбнулся в усы.

Михеев посмотрел на Берию. Лаврентий Павлович едва заметно кивнул.

– Потому что Николай… то есть Максим, жив, – сказал Михеев. – Вот он, сидит перед нами. И я жив. Хотя в том прошлом, которое известно Максиму, я погиб.

– Считаете себя значительной фигурой, товарищ Михеев? – улыбнулся Сталин.

Комиссар государственной безопасности третьего ранга растерялся, заморгал глазами и даже побледнел.

– Никак нет, товарищ Сталин, – пробормотал он. – Не считаю. Но всё-таки… Максим… товарищ Седых не только меня спас, командарм Потапов тоже остался жив и…

– И поэтому он сейчас командует второй ударной армией, – продолжил Сталин. – Вместо Власова, о котором нас предупредил товарищ Седых. И командует хорошо. Шучу я, товарищ Михеев, шучу. Не волнуйтесь так. Конечно же, вы для нас и для всей страны значительная фигура. Это не подлежит ни малейшему сомнению. Продолжайте, товарищ Седых.

– Спасибо, товарищ Сталин, продолжаю. Вы совершенно верно заметили, что вторая теория не выдержала проверки практикой, а значит, неверна. Однако у нас имеется ещё третья и как раз она оказалась верной…

Максим рассказал о третьей теории, которая гласила, что человек, попадая в прошлое, уже самим этим фактом меняет существующую реальность и создаёт новую, которую ещё называют параллельной. В этой параллельной реальности (на самом деле сравнение не вполнекорректное, но будем называть так, как принято) события могут и будут идти иначе, чем в первой. Насколько иначе – зависит от того, как будет влиять на неё путешественник во времени. Которого, если разобраться, можно называть путешественником между реальностями.

Максим замолчал, отпил чая.

– И сколько может быть таких параллельных реальностей? – спросил Сталин.

– В теории – сколько угодно, – ответил Максим. – На практике – очень мало. Пока нам известно только об одной. Той, в которой мы все сейчас находимся, и которая возникла, можно сказать, по моей вине. Я уже изменил прошлое, а значит, изменится и наше общее будущее. Очень надеюсь, что в лучшую сторону.

– Лаврентий, дай лист бумаги и ручку, – сказал Сталин.

Берия подал требуемое.

Сталин начертил короткий вертикальный отрезок, потом ещё два, отходящие от вершины первого. Точку соединения обвёл кружком и зачернил. Потом нарисовал на конце этих двух отрезков ещё кружочки, от каждого из которых провёл опять два отрезка. И ещё раз повторил всё то же самое теперь уже с четырьмя отрезками.

Присутствующие с интересом наблюдали.

– На что похоже? – спросил Сталин.

– Точки – место расхождения реальностей, отрезки – сами реальности, – догадался Максим. – Получается что-то вроде дерева реальностей. Это если представить себе, что в каждой реальности возникает свой путешественник во времени, который её меняет.

– Правильно, товарищ Седых, – Сталин отложил ручку и взялся за трубку. Трубка погасла. Сталин похлопал себя по карманам.

Максим достал из кармана «вечную» зажигалку, полученную от Антона, протянул вождю.

– Возьмите, товарищ Сталин.

– Что это?

– Зажигалка. Вот здесь нужно нажать, – продемонстрировал Максим.

Из зажигалки с лёгким шипением выскочило почти невидимое прозрачное пламя. Как будто заработал крохотный реактивный двигатель.

Сталин взял зажигалку, раскурил трубку, повертел блестящую вещицу в руке.

– Никогда таких не видел. Бензиновая?

– Нет, – сказал Максим. – Там мощная батарейка и конвертер, преобразователь, который превращает воздух в поток плазмы. Это если совсем грубо, там процесс сложнее. Одной батарейки хватает на три-четыре года. Берите, это подарок.

– Оттуда? – догадался Сталин. – Из будущего?

– Да, – сказал Максим. – Только не из моего. Из две тысячи сто пятьдесят пятого года.

– Вот как, – сказал Сталин. – С вами не соскучишься, товарищ Седых.

– Очень на это надеюсь, товарищ Сталин, – сказал Максим. – Со скучными людьми и жизнь скучна, и работа. Кому она нужна в таком случае?

– Люди разные, – произнёс Сталин. – Не стоит всех стричь под одну гребёнку. Хотя так кажется проще. Но не стоит. У каждого могут быть свои пристрастия. Кому-то их скучная с нашей точки зрения жизнь кажется интересной и полной смысла. Согласны со мной, товарищ Седых?

– Согласен, товарищ Сталин. Не стоит. Но общее направление у нас, советских людей, должно быть одно: строительство коммунизма. А это дело уж никак не скучное. Нам ли с вами не знать.

Сталин вынул трубку изо рта и рассмеялся.

– Да уж! – воскликнул он весело. – Нам ли не знать. А, Лаврентий? Это он хорошо заметил. Ладно, рассказывайте уже всё до конца.

И Максим рассказал о встрече с Антоном Жуковым – пришельцем из две тысячи сто пятьдесят пятого года.

– Значит, вы отказались лететь с ним домой, – подвёл черту Сталин, когда Максим закончил свой рассказ.

– Отказался, товарищ Сталин. Наш дом теперь здесь.

– Это очень похвально, товарищ Седых, – сказал Сталин. – Но я никогда не поверю, что эта удивительная зажигалка – единственная вещь из двадцать второго века, которую вам оставил этот Антон… Как его фамилия, вы сказали?

– Я не говорил. Жуков. Антон Жуков.

– Жуков, – повторил Сталин. – Хорошая фамилия. Знакомая. Давайте, показывайте, что у вас ещё есть.

– У нас, товарищ Сталин, – сказал Максим. – Теперь у нас.

Он принес из приёмной чемодан, который находился там под охраной, достал и поставил на стол портативный молекулярный синтезатор. Включил. Загорелся зелёный огонёк индикатора.

– Что это? – спросил Берия. – Радиоприёмник?

Синтезатор действительно размерами и даже частично дизайном напоминал ламповый радиоприёмник Telefunken 876WK образца 1938 года.

– Гораздо лучше, – сказал Максим. – Дайте мне какой-нибудь небольшой предмет. Всё равно какой.

– Это подойдёт? – Сталин протянул свою трубку, табак в которой уже прогорел.

– Вполне.

Максим настроил синтезатор на дублирование, положил трубку в приёмник, коснулся управляющей панели.

Синтезатор издал короткое негромкое гудение. Щёлкнул. Умолк.

Максим открыл приёмник, достал оттуда две одинаковые трубки, положил перед Сталиным.

– Прошу.

Сталин взял в руки одну, затем вторую, тщательно осмотрел.

– Нэвероятно, – произнёс с неожиданно заметным грузинским акцентом. – Точная копия. Даже пепел внутри!

Максим продемонстрировал и другие возможности молекулярного синтезатора, в результате чего на столе для совещаний последовательно появилось два золотых слитка, несколько «вечных» батареек, три одинаковые самописные ручки с золотым пером и четыре коробки папирос «Герцеговина».

– Пожалуй, хватит, – скомандовал, наконец, Сталин. – Очень, впечатляет. Очень. Я не физик, но даже я понимаю, что подобный синтез требует громадного количества энергии. Откуда она берётся?

– Там встроенный кварковый мини-реактор, – пояснил Максим. – Его мощности хватит, чтобы снабжать электроэнергией небольшой город в течение нескольких лет. Устройство абсолютно безопасное и сверхнадёжное. К сожалению, сразу должен сказать, что быстро сделать такой же в наших условиях не получится. Нужны годы и годы.

– Но в принципе это возможно? – спросил Берия.

– Да, – ответил Максим. – И не только это. Обладая теми знаниями, которые теперь у нас есть, мы можем создать новые материалы, новые машины, новые технологии, новые лекарства и много что ещё. Это будет такой научный и технологический рывок, который оставит далеко позади и США и все остальные ведущие капстраны. Так далеко, что догнать нас не будет ни малейшего шанса. Во всяком случае, в ближайшие несколько десятилетий.

– Нэт, – Сказал Сталин.

Максим замолчал, вопросительно посмотрел на вождя.

– Нэт, – повторил Сталин решительно. – Никаких ближайших нескольких десятилетий. Наш отрыв от них должен быть таким, чтобы они не смогли нас догнать никогда. Ни-ко-гда. Хватит. Пока существует капитализм и его высшая форма – империализм, будет существовать и опасность для Советского Союза. Опасность войны, опасность гибели сотен тысяч и даже миллионов наших людей. Опасность гибели самой нашей страны, в конце концов, – голос вождя окреп. Он поднялся, прошёлся туда-назад по кабинету, обдумывая дальнейшие слова.

– Они, империалисты, не успокоятся, пока нас не уничтожат тем или иным образом. Не получится силой оружия, попробуют подорвать изнутри. Это заложено в самой грабительской сущности капиталистического строя. Прикрываясь лозунгами личной свободы и демократии, империалисты грабят и стараются подчинить себе всех, до кого только могут дотянуться. Об этой их сущности нельзя забывать никогда. Социализм же и, тем более, коммунизм, наоборот, гуманен по самой своей природе, – продолжил он, сделав паузу. – Наша цель – счастье и справедливость для всех людей. Поэтому мы первыми никогда не нападём на страны Запада и не станем их уничтожать. Но мы должны быть настолько сильнее, чтобы ни у кого даже мысли не возникло… даже тени мысли, что они могут нас победить. Ни у кого и никогда. Скажите, Максим, – он впервые назвал Максима по имени. – Мы можем это обеспечить? Желательно в ближайшей перспективе.

– Можем, товарищ Сталин, – уверенно ответил Максим. – Можем и обеспечим.

– Это очень хорошо, – удовлетворённо произнёс Сталин. – Через два дня, жду от вас краткий и ясный план того, что нам нужно сделать в первую очередь. Сделать прямо сейчас. Основное внимание – оружию. Нам нужно такое оружие, чтобы разгромить немецкий фашизм как можно скорее и тем самым сберечь миллионы жизней. Затем, конспективно, обозначьте задачи и цели на перспективу, как вы её видите. Меня интересует конкретно ваш взгляд на нашебудущее. И вот ещё что… Постарайтесь обойтись без бюрократического языка, который используют некоторые наши партийные и советские деятели, когда дело касается составления официальных бумаг. Это не итоги партийного съезда, изложенные для газеты «Правда». Пишите так, как считаете нужным, не бойтесь выражать свои эмоции и излагать мысли, которые могут кое-кому, – он бросил короткий взгляд на Берию, – показаться крамольными. Смело, чётко, открыто и свободно. Всё ясно?

– Так точно, товарищ Сталин, – сказал Максим. – Приложу все усилия.

– Хватит вам два дня на такую работу?

– Хватит, товарищ Сталин, – решительно ответил Максим. – Думаю даже, что справлюсь раньше.

– Вот как? – Сталин остро глянул на Максима. – Тогда сделаем так. Как только закончите, сразу звоните Поскрёбышеву, и ко мне. Ваша работа сейчас важнее всего. Товарищ Михеев, – он перевёл взгляд на комиссара госбезопасности третьего ранга, – вы, как я понял, с товарищем Седых друзья?