Текст книги "По прозвищу Святой. Книга пятая (СИ)"

Автор книги: Алексей Евтушенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Усадьба Хемингуэя находилась в пригороде Гаваны Сан-Франциско-де-Паула. Пока ехали, обдуваемые тёплым майским ветерком, Хэм успел рассказать, что приобрёл усадьбу в собственность относительно недавно, в декабре сорокового года.

– Отдал восемнадцать с половиной тысяч баксов, – небрежно похвастался он. – Но оно стоит того. Сами увидите.

– Жить на берегу тёплого океана, – сказал Максим, чтобы поддержать разговор. Он сидел впереди, рядом с Хемингуэем и держал на руках спящего сына. – Что может быть лучше?

– Ничего, – подтвердил Хемингуэй. – Разве что замороженный дайкири [3] с двойной порцией рома и коты, но это не точно.

Третья жена писателя, известная журналистка и тоже писательница Марта Геллхорн, поначалу встретила незваных гостей с дежурной холодноватой любезностью. Однако, попав под обаяние сразу двух младенцев (своих детей у Марты не было), быстро отошла и превратилась в настоящую хозяйку – искреннюю и гостеприимную.

Максиму, Людмиле и детям отвели целый отдельный четырёхкомнатный дом, расположенный в саду.

– В прошлом году построил, – сообщил Хемингуэй. – Специально для гостей. Давай, бросай вещи, и пошли выпьем.

– Не рановато? – спросил Максим. – Одиннадцать утра.

– Дожидаться полудня, чтобы выпить дайкири – это снобизм, – заявил Хэм. – Снобизм и ханжество. Пошли, пошли, – он крепко хлопнул Максима по плечу. – Не одному же мне пить.

[1] Прозвище Хемингуэя.

[2] Профессиональный американский боксёр, чемпион мира в супертяжёлом весе.

[3] Любимый коктейль Хемингуэя.

Глава шестая

Устроились в саду, в деревянной беседке. Молодой расторопный слуга по имени Рене Вильярреал принёс ром, лимоны, колотый лёд, шейкер, стаканы. Хемингуэй налил в шейкер ром, разрезал лимоны пополам и выдавил туда же сок, потряс шейкер с ловкостью опытного бармена.

– Лёд каждый бросает себе сам, – провозгласил. – Сегодня не жарко, поэтому я им злоупотреблять не советую. – Пару кусочков и хватит, иначе вкус дайкири перебьёт.

– А сиропа никакого нет? – спросил Максим.

– Сиропа? Зачем?

– Так вкуснее.

– Первый раз слышу. Но попробовать можно. Рене, – позвал он слугу. – У нас есть какой-нибудь сироп?

– Есть вишнёвый ликёр, – доложил Вильярреал. – «Мараскино» Очень сладкий.

– Годится, – сказал Максим.

– Тащи, – приказал Хемингуэй. – А мы пока попробуем по моему рецепту.

Он разлил дайкири по стаканам.

Отсалютовали друг другу, выпили. Максим пригубил, Хемингуей глотнул.

– Как тебе здесь? – писатель обвёл окружающее пространство стаканом. – Всегда мечтал жить на Кубе. И вот, наконец, мечта сбылась.

– Здорово, – сказал Максим. – Даже трудно представить, что где-то в этот момент идут жесточайшие бои и тысячами гибнут люди.

– Ты имеешь в виду Россию?

– Советский Союз.

– Как по мне, это одно и то же.

– На самом деле нет, – сказал Максим. – Вы, американцы, любите всё упрощать. Поэтому для вас любой советский – это русский.

– А как на самом деле? – спросил Хемингуэй. – Я слышал, что у вас несколько республик, но в подробности не вдавался.

– Шестнадцать, – сказал Максим. – Шестнадцать республик, десятки народов и народностей. Просто русских больше всего, а русский язык – общегосударственный.

– Как у нас английский, – сказал Хемингуэй.

– Примерно.

Поговорили о схожести и различиях между американцами и русскими. Сошлись на том, что общих черт гораздо больше и выпили за это. На этот раз, добавив в дайкири вишнёвого ликёра, который принёс Рене.

– Неплохо, – оценил Хемингуэй. – Но я всё-таки предпочту без него.

– А мне, наоборот, нравится, – сказал Максим. – Люблю сладкое.

– Любить сладкое -женская слабость, – безапелляционно заявил писатель. Было заметно, что алкоголь уже подействовал на него – голос стал громче, глаза заблестели. – Мужчине пристало любить горькое, острое и крепкое.

– Сахар – топливо для мозга, – сказал Максим.

– Как это? – не понял Хемингуэй.

Максим прочёл короткую лекцию о том, что мозг человека потребляет пятую часть всей энергии, которую вырабатывает человеческий организм, а глюкоза – наиболее быстрый способ эту энергию получить.

– Но вы правы, – закончил он. – Вам с сахаром нужно быть поосторожнее. Вы, как я заметил, много пьёте, а это повышает риск развития диабета второго типа. При этом заболевании сахар в крови нужно снижать, а не повышать.

– Что такое диабет второго типа?

– Это когда можно обойтись без уколов инсулином.

– А чем тогда?

– Сменой образа жизни. Больше двигаться, меньше пить и курить, следить за питанием.

– Мужчина должен пить и курить, – сказал Хемингуэй. – Пить, курить, драться, воевать и любить женщин. Только тогда он настоящий мужчина.

– А менять мир к лучшему? – спросил Максим. – Работать? Писать книги, картины и музыку? Воспитывать детей, наконец, чтобы они выросли настоящими людьми? Разве это не дело мужчин?

– Пожалуй, – согласился Хемингуэй. – Это тоже важно.

– Важнее выпивки, табака, войны и женщин?

– Чёрт возьми, ты опять меня поймал, – засмеялся писатель. – Но, вероятно, я плохо объяснил. Выпивка или участие в опасном деле, куда без сомнения можно отнести и войну, сами по себе не делают мужчину мужчиной. Но без этого мужчину трудно назвать полноценным. Если мужчина к тому же избегает женщин, то возникает подозрение, что он чёртов гомосексуалист, или, как у нас говорят, гей. А это уже вообще не мужчина, что бы мне ни говорили всякие там защитники идиотских и надуманных свобод, – Хэм залпом допил дайкири и налил себе ещё. – Тебе добавить? – спросил.

– Спасибо, у меня ещё есть, – показал стакан Максим. – Я, к примеру, не слишком люблю выпивку. Больше того, спокойно могу обходиться без неё месяцами. Практически не курю. И воевать не люблю. И драться. Хотя умею делать и то, и другое. Что ж я, по-вашему, неполноценный мужчина? По моему мнению, главное для мужчины – его семья, дело и Родина. Под семьёй я подразумеваю мужчину, женщину и их детей. А как можно полноценно любить семью, Родину и заниматься делом, будучи постоянно выпившим?

– Почему нет? – возразил Хемингуэй. – Мне не мешает.

– Это вам только кажется. Опять же, под влиянием выпивки. Спиртное изменяет сознание человека – это научный факт. А спорить с фактами – себя не уважать.

– Тебе сколько лет? – неожиданно спросил Хемингуэй и поставил стакан на стол.

– Двадцать пять, а что?

– Мне через пару месяцев сорок три. Но я готов поспорить, что надеру тебе задницу.

– Спорю, что нет, – сказал Максим. Он любил книги этого человека, но знал, как печально закончится его жизнь, и теперь старался хоть немного изменить его отношение к собственному здоровью.

– Три раунда по две минуты, – сказал Хемингуэй. – Перчатки у меня есть. Ставлю двадцать баксов, что уложу тебя в третьем раунде. А возможно и во втором.

– Окей, – сказал Максим. – Ставлю двадцатку, что вы даже ни разу не сможете в меня попасть.

– Рене! – позвал Хемингуэй слугу. – Тащи перчатки и верёвку!

Боксёрский поединок устроили на ровной квадратной площадке, натянув между деревьями верёвку, чтобы обозначить границы. Вездесущему Рене пришлось взять на себя роль рефери, хотя поначалу он отказывался, напирая на то, что плохо знаком с правилами бокса.

– Ерунда! – заявил Хемингуэй. – Это очень просто. Три раунда по две минуты, перерыв – минута. Ниже пояса и по затылку бить нельзя. Открытой перчаткой тоже нельзя. В этом случае бой останавливается. Команда – «Стоп!». Команда к началу боя – «Бокс!». Всё понял?

Рене вздохнул и посмотрел на секундомер в своей руке.

– Может лучше не надо? – с надеждой спросил он. – Давайте я вам лучше ещё дайкири смешаю. Двойной, а?

– После боя – обязательно, – сказал Хемингуэй. – Но сначала я должен надрать задницу этому русскому. Из принципа. Готов, Макс?

– Готов, – ответил Максим, ударив перчаткой о перчатку.

– Бокс, – махнул рукой Рене и включил секундомер.

Максим не бахвалился, когда сказал, что Хэм ни разу в него не попадёт. Он с самого начала решил, что так будет лучше всего. Конечно, можно было победить и нокдауном и даже нокаутом, но бить великого писателя в его же доме ему совершенно не хотелось.

Хемингуэй же был полностью уверен в своей победе. Выше Максима на полголовы и тяжелее килограмм на двадцать, он сразу пошёл в атаку и нанёс классическую «двойку» в голову.

Максим легко ушёл.

Опустив руки науровень груди, в открытой стойке, он кружил вокруг Хэма на пружинящих ногах, спокойно уходя от всех его ударов. Для этого даже не нужно было переходить в сверхрежим – достаточно было следить за ногами Хемингуэя и движениями его корпуса.

Полшага назад.

Шаг назад и в сторону.

Нырок влево. Ещё нырок, теперь вправо.

Уклон, уклон и снова шаг в сторону.

Хемингуэй когда-то был неплохим боксёром, но с годами отяжелел, потерял скорость и реакцию. Ещё и алкоголь делал своё неотвратимое дело. Это если не считать его раненой во время Первой мировой войны правой ноги, где коленная чашечка была заменена алюминиевым протезом, что, конечно, не добавляло боксёру подвижности.

К концу первого раунда писатель тяжело дышал, пот градом катился по его лицу и обнажённому торсу (перед боем оба сняли рубашки).

– Стоп! – скомандовал Рене, взглянув на секундомер. – Время!

– Проклятье, – выдохнул Хемингуэй, опуская руки. – Я ни разу в тебя не попал. Как ты это делаешь?

– Я быстрее и у меня лучше реакция и дыхание, – сказал Максим. – Знаете почему?

– Потому что ты моложе.

– Не только это. Самое главное – я почти не курю и очень мало пью. Ну что, второй раунд будем плясать? Сразу говорю, он ничем не будет отличаться от первого.

– Чёрт с тобой, – сказал Хемингуэй, стягивая перчатки и протягивая Максиму руку. – Настоящий мужчина должен уметь не только выигрывать, но и проигрывать. С меня двадцатка. Пошли, ещё по глоточку и ты расскажешь мне, как сохранить и восстановить здоровье. Кажется, ты специалист в этом вопросе.

Они вернулись за стол, где Хемингуэй немедленно налил себе дайкири.

– Давно заметил, – сказал он благодушно. – Говорить о спорте за стаканом хорошей выпивки гораздо приятнее, чем непосредственно спортом заниматься. Хотя, конечно, настоящих видов спорта только три. Всё остальное – так, игры.

– И какие же? – поинтересовался Максим.

– Коррида, альпинизм и автогонки, – сказал Хемингуэй непререкаемым тоном.

– Потому что только в этих видах человек по-настоящему рискует жизнью? – догадался Максим.

– Именно, – кивнул Хэм.

– Боксёры тоже, бывает, гибнут на ринге, – сказал Максим. – Но дело не в этом. Как по мне, спорт нужен для того, чтобы сделать человека сильнее, быстрее и, здоровее. Продлить годы жизни. Закалить характер, в конце концов. Но никак не искалечить или, тем более, убить. Всё остальное, включая зрелищность, второстепенно.

– Продлить годы жизни, – повторил за Максимом Хемингуэй. – Просто продлить – и всё?

– Конечно, нет. Продлить, в первую очередь, годы активной жизни. Годы, когда человек может творить или заниматься любым другим полезным делом.

– И никакой выпивки, да? – засмеялся Хемингуэй.

– Не почему же, немного можно.

– Немного – это сколько?

– Бокал сухого красного вина в день, – сказал Максим. – Это даже полезно. Но небольше.

– Бокал вина! – фыркнул писатель. – Женская доза. Для меня литр – только лёгкая разминка.

– В этом-то и проблема, – вздохнул Максим.

– Ты говоришь, как врач, – сказал Хемингуэй. – Причём врач-зануда. Разве ты врач?

– Нет, но кое-что в этом смыслю, уж поверьте.

– Верю, – сказал Хемингуэй. – Не знаю почему, но верю. Есть в тебе, парень, что-то такое… – он прищёлкнул пальцами. – Что-то настоящее, чему веришь. Но. Скажу сразу. Даже если ты и прав, а ты наверняка прав, я не стану менять свой образ жизни, чтобы прожить на десяток лет больше. К чёрту. Не в моём характере.

– Но хотели бы? – спросил Максим.

– Что? Прожить дольше?

– Да. И прожить дольше и сделать больше. Написать больше книг. Дольше любить женщин. Путешествовать, охотиться, ловить рыбу, водить машину и боксировать. Дольше получать удовольствие от выпивки, в конце концов, но не злоупотребляя этим.

– Дурацкий вопрос, уж извини. Конечно! Хотел бы я посмотреть на того человека, кто бы отказался.

– Я могу это сделать, – просто сказал Максим.

– Брось, – сказал Хемингуэй. – Шутка заходит слишком далеко.

– Это не шутка. Волею судьбы в моём распоряжении имеется средство, которое излечит ваш организм от всех имеющихся болезней, даже тех, которые только собираются проявиться в будущем. Очистит его от накопившихся шлаков, омолодит и оздоровит. После этого вы гарантированно получите лет двадцать полнокровной жизни к тому, что отпущено вам сейчас. Разумеется, если не вздумаете покончить с ней дурацким самоубийством.

– Почему дурацким? Иногда самоубийство – единственный выход.

– Нет, – покачал головой Максим. – Настоящий человек, мужчина, не сдаётся никогда. Потому что мы не можем знать, что нам уготовано в следующее мгновение бытия. Да вы и сами это знаете.

– Чудесное спасение? – кривовато усмехнулся Хемингуэй. – Ну-ну. Расскажи это морпехам, как у нас говорят.

– Великому русскому писателю Фёдору Достоевскому в возрасте двадцати девяти лет был вынесен смертный приговор, – сказал Максим. – Его должны были расстрелять. Приговор отменили за минуту до исполнения.

Хемингуэй посмотрел на Максима неожиданно пронзительным ясным и трезвым взглядом. Откуда ни возьмись, появился чёрно-белый кот. Прыгнул писателю наколени, ткнулся головой в ладонь, требуя ласки.

– Бойз, Бойз, – Хемингуэй погладил кота, почесал ему шейку. – Хороший мой.

Кот замурчал, улёгся, прикрыл глаза от удовольствия.

– Ты сам долго собираешься жить? – спросил Хемингуэй.

– Если не убьют, ещё лет семьдесят, – ответил Максим. – Или даже больше.

– Ого, – усмехнулся Хэм. – Неплохо намерил.

Максим молча улыбнулся.

– Давай так, – сказал Хемингуэй. – Сейчас я тебе ничего не скажу. Но найди меня через десять лет. Думаю, что буду здесь же, на Кубе. Тогда и решим. Если, конечно, уговор останется в силе.

– Останется, – сказал Максим. – Что ж, это, пожалуй, мудро. Обещаю. Будем живы – найду.

На следующий утро великий писатель был хмур и неразговорчив. Накануне одним дайкири не обошлось, он прилично выпил вина во время обеда и хорошо добавил виски со льдом вечером за ужином.

Максим заметил, как Хэм, прихлёбывая кофе, посматривает на початую бутылку виски, стоящую на столе, и сказал:

– Могувылечить. Как рукой снимет.

– Что, заметно?

– Заметно.

– От похмелья есть только два лекарства, – сказал Хемингуэй. – Полстакана виски или время. Первое – быстрое и потом наверняка захочется добавить ещё. Второе долгое. Просто перетерпеть, и к обеду отпустит.

– Нам ехать, – сказал Максим. – Поэтому ни первое, ни второе не поможет. Разве что за, а руль сяду я.

– Ну уж нет, – сказал Хэм. – То есть, не то, чтобы я тебе не доверял, но…

– Тогда примите моё лекарство, – сказал Максим. – Я настаиваю. С нами моя жена и двое фактически новорожденных. Не заставляйте меня о них беспокоиться. Или можно отложить выезд на завтра. С условием, что сегодня вы не будете пить.

– На завтра не получится, завтра мы уже должны быть в Гуантанамо, иначе все мои планы полетят к чёрту.

– Тогда лекарство. Или я сажусь за руль.

– Хм. А оно точно поможет?

– Гарантирую.

– Уговорил, давай.

Максим протянул капсулу каспарамида – мощного антиалкогольного и антипохмельного средства из будущего, название которого фармацевты СССР 2.0, не мудрствуя лукаво, взяли прямо из знаменитой повести братьев Стругацких, продолжающей жить и в двадцать первом веке [1].

Хемингуэй повертел капсулу в пальцах, разглядывая, затем проглотил, запил водой.

– Минут пять-десять, – сказал Максим.

Действие каспарамида, как и всегда, оказалось поистине волшебным. Уже через три минуты глаза Хемингуэя удивлённо распахнулись, а ещё через две он заявил, что похмелье, действительно, сняло, как рукой.

– Поразительно. Впервые такое зелье встречаю. Как называется?

– Каспарамид, но название ничего вам не даст, его нет в продаже.

– А за хорошие деньги?

– Нет.

– Даже за очень хорошие?

– Ограниченная экспериментальная партия, – сказал Максим. – Сделано в Советском Союзе. Если хотите, могу оставить упаковку из дюжины капсул, но учтите, что больше не будет. Употреблять только в самом крайнем случае.

– Давайте, – согласился Хемингуэй. – Дюжина таких избавлений от похмелья – это царский подарок. Кстати, о подарках. Ты, надеюсь, читаешь по-английски?

– Не так хорошо как по-русски или по-немецки, но – да, читаю.

Хемингуэй ушёл в дом и вскоре вернулся с книгой в руках. В верхней части чёрной обложки крупным чётким красным шрифтом было напечатано название. For Whom theBell Tolls. Ниже шла полоса с изображением чёрно-белых гор на фоне голубого неба и какого-то здания с красной крышей, похожего на церковь. В нижней части обложки белым «рукописным» курсивом – Ernest Hemingway.

– Ого, – сказал Максим. – Это ваш последний роман?

Он читал «По ком звонит колокол», но, разумеется, должен был притвориться, что видит эту книгу впервые. В какой-то мере так и было, – раньше ему не попадалось первое издание «По ком звонит колокол» на английском языке.

– Да. В сороковом году только вышел. Я там подписал.

Максим открыл, посмотрел. На титульном листе размашистым почерком было написано: With all best wishes to Max and Ludmila [2]. И подпись: Ernest Hemingway.

– Спасибо, – сказал Максим искренне и пожал писателю руку. – Вот это по-настоящему царский подарок, а не мой. Будет что завещать внукам.

Хемингуэй довольно улыбнулся. Можно было ехать.

[1] «Трудно быть богом».

[2] С наилучшими пожеланиями для Макса и Людмилы (англ.)

Глава седьмая

За один день до Гуантанамо они не добрались. Дороги Кубы были мало похожи на автобаны Германии и, скорее, напоминали советские. Советские этого времени. Тем не менее, Хемингуэй оказался отличным водителем, и сумел довезти их к вечеру аж до Лас-Тунаса, расположенного от Гаваны в шести с половиной сотнях километров. В этом городке они заночевали, а наутро поехали дальше.

На базу прибыли незадолго до обеда, а дальше начались сложности.

Дежурные морпехи на КПП наотрез отказались отвечать на любые вопросы, касающиеся русских на базе.

– Ладно, парни, – в конце концов сказал Хемингуэй. – Тогда капитану Эдвардсу можете позвонить?

– Мэттью Эдвардсу? – уточнил здоровенный, чёрный, как гуталин, негр-морпех. – Начальнику военной полиции?

– Ему самому.

Негр снял трубку телефона, крутанул ручку.

– Капрал Кристофер Джеймс, сэр, – доложил. – Тут к вам гости. Эрнест Хемингуэй, писатель и какой-то русский. Ещё с ними женщина и двое детей. По виду – совсем младенцы. Слушаюсь, сэр!

Капрал положил трубку и сказал:

– Сейчас подойдёт, ждите.

Капитан Мэттью Эдвардс появился через пять минут. Высокий, крепкий, с тяжёлой, типично «американской» челюстью и серо-голубыми глазами. На вид – слегка за тридцать.

Узнав, в чём дело, он задумчиво провёл ладонью по гладко выбритому подбородку.

– Даже не знаю, – произнёс неуверенно. – Это не совсем моя компетенция…

– Брось, Мэтти, – сказал Хемингуэй. – Это мой друг Макс. С ним жена и двое малюток, которые родились в море два дня назад под огнём немецкой субмарины. Чёрт возьми! Этот человек на моих глазах уложил несколько фашистов из винтовки с расстояния полторы тысячи футов. Он мне жизнь спас! Клянусь, ещё чуть-чуть и мы захватили бы эту чёртову субмарину со всем экипажем. Да этот парень Медаль Почёта заслужил, самое меньшее. Давай, Мэтти, действуй, не заставляй меня звонить Уоллу.

– Какому Уоллу? – спросил капитан.

– Уоллу Докси, сенатору, – пояснил Хемингуэй. – Он этот вопрос за десять минут решит, но не хотелось бы отвлекать его по пустякам.

– Ничего себе пустяки, – пробормотал Эдвардс. – Ладно, давайте попробуем. Капрал, пропустите машину.

Представитель военной миссии СССР на базе в Гуантанамо был похож на взрослого ангелочка. Невысокий, белобрысый, с каким-то невинным взглядом ярко-голубых глаз и пухлыми губами. И только две намечающиеся складки, идущие вниз от крыльев носа и уже заметные морщины на лбу говорили о том, что он уже отнюдь не мальчик. Звали его Савелий Яковлевич Беленький и, как выяснилось позже, был он в звании младшего лейтенанта государственной безопасности.

К сообщению о том, что человек перед ним с швейцарским паспортом на имя Макса Губера на самом деле лейтенант государственной безопасности Николай Иванович Свят, выполняющий особое задание советского командования, он поначалу отнёсся скептически.

– А это, значит, ваша жена? – он посмотрел на Людмилу, которая сидела тут же, на кожаном диване, держа на руках обоих детей.

– Да, – подтвердил Максим. – Хотя, признаюсь честно, по советским законам мы пока официально не муж и жена. Но обязательно ими станем, как только доберёмся до дома.

Они находились в комнате, которую, судя по всему, командование базы выделило советскому представителю для работы. Здесь был стол, два стула, уже упомянутый диван, сейф, вешалка для одежды, книжный шкаф и два фотографических портрета на стене. Один – президента США Франклина Делано Рузвельта и второй – товарища Сталина.

– И вас, вот так, вместе отправили на задание? – спросил Беленький с неприкрытой иронией в голосе.

– Конечно же, нет, – сказал Максим. – Однако, если вы хотите узнать подробности моего задания, то вам придётся обратиться непосредственно к моему начальству в Москве.

– И какому же? Надеюсь, это вы мне можете сказать?

– Могу. Комиссар государственной безопасности третьего ранга товарищ Михеев Анатолий Николаевич и старший майор государственной безопасности товарищ Судоплатов Павел Анатольевич.

– Вот как, – сказал Беленький. – Товарищи Михеев и Судоплатов. Не больше, не меньше, да?

– Вы в каком звании, можно узнать? – поинтересовался Максим.

– Младший лейтенант государственной безопасности, – усмехнулся его собеседник. – А вы?

– Лейтенант государственной безопасности, – сказал Максим.

– О как, – всё так же насмешливо произнёс Беленький. – Значит, вы старше меня по званию, и я должен подчиняться вашим приказам. Так получается?

– Вы можете мне не верить, – сказал Максим, которому это всё начало надоедать. – Но не сомневайтесь, что и без вашей помощи я найду способ связаться с Москвой. Результат будет тот же, но достигнут он будет без вашего участия. С соответствующими последствиями. Понимаете, о чём я? Позвоните Репину, у вас с ним наверняка есть связь.

– Вы знаете Репина?

– Лично – нет. Но знаю, что должен с ним связаться.

– Хм, – Беленький ещё раз глянул на Максима, потом на Людмилу, повертел в пальцах карандаш. – Можете положить детей на диван, – сказал. – Тяжело, наверное, на руках держать.

– Спасибо, – Людмила уложила спящих спелёнутых детей поперёк дивана.

– Что ж, ладно, – наконец сказал Беленький и снял трубку телефона. – Надеюсь, я об этом не пожалею.

Спустя короткое время он дозвонился в Нью-Йорк.

На другом концепровода сняли трубку.

– Здравствуйте, Александр Константинович, – поздоровался Беленький. – Беленький беспокоит.

– Слушаю тебя, – ответил спокойный ясный голос.

Коротко, по-военному, младший лейтенант госбезопасности доложил о ситуации.

К чести его собеседника, долго раздумывать тот не стал.

– Как, ещё раз, его зовут? – расслышал Максим.

– Лейтенант государственной безопасности Николай Свят. Так он утверждает.

– Дай ему трубку.

– Вас, – Беленький протянул Максиму трубку.

– Алло, – сказал Максим. – Это Николай Свят. Здравствуйте.

– Здравствуйте. Вы знаете, с кем говорите?

– Думаю, вы Александр Константинович Репин, глава советской военной миссии в США. Мне о вас говорил товарищ Михеев. Сказал, что я должен связаться с вами.

– Всё верно, – послышалось на другом конце провода. – Я ждал вашего звонка. Значит, слушайте. На подготовку ваших с Людмилой документов уйдёт какое-то время. Надеюсь, не слишком долгое. Проведём вас как сотрудников советской миссии. Пока ждите на Кубе, в Гуантанамо. Деньги есть у вас?

– Есть. Денег достаточно.

– Значит, снимите какое-нибудь приличное жильё и ждите. Или прямо здесь, на базе поживите, я договорюсь с комендантом. Второе предпочтительнее, сразу говорю. Мне будет спокойнее. Да и вам тоже.

– Я разберусь, Александр Николаевич, не переживайте, – сказал Максим. – Со мной Эрнест Хемингуэй, думаю, он поможет. Такое впечатление, что его тут все знают. Но коменданту на всякий случай позвонить не помешает.

– Что, сам Эрнест Хемингуэй? – в голосе Репина послышалось какое-то детское любопытство.

– Ага. Так получилось. Мы с ним чуть немецкую подводную лодку не захватили.

– Ого. Прямо вот так?

– Она атаковала нас на подходе к Кубе. А тут как раз Хемингуэй на своей «Пилар». Он в рейде был. Ну и началась катавасия.

– Ладно, потом расскажете подробнее.

– С удовольствием. Сколько примерно ждать документы?

– Дней пять. Максимум, неделю. Да, чуть не забыл. Как зовут ваших детей? На них ведь тожепонадобятся документы.

– Одну минуту, – сказал Максим, прикрыл микрофон ладонью и обернулся к Людмиле. – Любимая, спрашивают, как зовут наших детей. Это необходимо для оформления документов.

– Ой, – сказала Людмила.

– Ага, – подтвердил Максим.

– Твоего папу и маму как звали? – спросила Людмила. – Настоящих, имею в виду.

– Алексей и Мария, – ответил Максим.

– Значит, так и назовём – Алексей и Мария. Алёшка и Машка. Прекрасные имена!

Максим не стал спрашивать, как звали родителей Людмилы. Во-первых, он это знал. Ещё знал, что его жена круглая сирота и воспитывалась бабушкой и дедушкой. В этом они с настоящим Николаем Святом были очень похожи. Только Людмила не беспризорничала и училась в нормальной советской школе. После школы поступила в Киевский медицинский институт на лечебный факультет, но успела проучиться только год – началась война, институт эвакуировали в Челябинск. Людмила в эвакуацию не поехала, вернулась к дедушкес бабушкой, не захотела их бросать. Дальше был партизанский отряд, встреча с Максимом и всё остальное.

– Алёшка и Машка, – повторил Максим. – Что ж, так тому и быть.

Беленький с заметным интересом прислушивался к их разговору.

– Алло, – сказал Максим в трубку. – Детей зовут Алексей Николаевич Свят и Мария Николаевна Свят. Родились седьмого мая сего года на борту итальянского судна «Stella marina», ходящего под швейцарским флагом. Капитан Винченцо Гамбино. Порт приписки Палермо.

– Записал, спасибо, – сказал Репин. – Значит, договорились. Ждите и до встречи. Коменданту я позвоню. И дайте трубку Беленькому, пожалуйста.

Максим передал трубку младшему лейтенанту.

Репин отдал распоряжение, что Николай Свят и Людмила Романова поступают под ответственность товарища Беленького. Беленький заверил, что всё сделает и с явным облегчением закончил разговор.

– Что ж, – сказал он, положив трубку и доброжелательно поглядывая на Максима и Людмилу. – Давайте устраиваться. Но я всё-таки предпочёл, чтобы вы жили на базе.

– Под вашим недреманным оком? – улыбнулся Максим.

В дверь уверенно постучали.

– Come in! – разрешил Беленький.

Вошёл Хемингуэй. Максиму показалось, что великий писатель уже слегка навеселе.

– Привет, – поздоровался он. – Меня зовут Эрнест Хемингуэй, а это, – он показал на Максима и Людмилу с детьми, – мои друзья. Хотел узнать, как их дела и не нужна ли помощь.

– Очень приятно, – сказал Беленький по-английски. – Меня зовут Савелий. Проходите, садитесь. Мы как раз обсуждаем, где лучше вашим друзьям пожить, пока не будут готовы их документы.

– Дней пять, – сказал Максим. – Возможно, неделю.

Хемингуэй задумался.

– А на базе можно? – спросил он. – Я договорюсь с Мэттью Эдвардсом. У меня есть знакомая кубинская семья, они с удовольствием примут, но это на северном побережье далековато отсюда. Про кубинские отели я уже говорил. Или можем вернуться ко мне, в Гавану, – предложил он. – Порыбачим, побоксируем, – он подмигнул. – А потом я вас снова отвезу.

– Нет, Гавана, это слишком далеко, – сказал Максим. – Но за предложение спасибо. Родная, ты как? – обратился он к Людмиле.

– Я – как ты скажешь, – ответила она.

– С точки зрения безопасности и удобства, лучше всего база, – сказал Беленький. – Тут есть гостевые домики.

– Что ж, – принял решение Максим. – База так база. Опять же, Александр Константинович будет спокоен. Мы согласны.

Эрнесту Хемингуэю свои связи в лице начальника военной полиции базы Гуантанамо капитана Мэттью Эдвардса подключать не пришлось, хотя Максим видел, что он сделал бы это с удовольствием.

Когда они вышли из кабинета Беленького, в коридоре уже ждал посыльный, который сообщил, что их ждёт комендант базы – вице-адмирал Джордж Л. Вейлер.

Пока шли к коменданту (Максим взял на руки дочку Машу, Людмила несла сына Лёшу, а Хэм сопровождал их с видом полноправного дедушки), Максим запросил у КИРа сведения о коменданте.

– Их немного, – сообщил всезнайка-КИР. – Известно, что вице-адмирал Джордж Л. Вейлер умер в тысяча девятьсот семьдесят первом году в возрасте восьмидесяти пяти лет. Значит, тысяча восемьсот восемьдесят шестого года рождения и сейчас ему пятьдесят шесть лет. Будущий участник знаменитой битвы в заливе Лейте, где американский флот наголову разобьёт остатки японского флота. Участник геройский, надо сказать. Соединение, которым он будет командовать, потопит два линкора, один тяжелый крейсер, один лёгкий и шесть эсминцев. Соединение Вейлера потеряет один торпедный катер, и один эсминец получит серьёзные повреждения, но останется на плаву. На пенсию вице-адмирал выйдет в сорок шестом году, поселится в Сан-Диего и проживёт там до конца жизни.

– Спасибо, – как всегда поблагодарил Максим.

– Всегда пожалуйста, – как всегда ответил КИР. – Обращайся. К примеру, у меня имеется неплохая информационная база по уходу за грудными детьми.

– Учту, – сказал Максим.

Вице-адмирал принял их с дежурной военно-морской любезностью. Оказалось, ему успел позвонить Репин, и всё вопросы были решены довольно быстро и чётко. Максиму и Людмиле выделили небольшой симпатичный гостевой домик, состоящий из двух комнат, кухни, прихожей и ванной комнаты с туалетом. Кроме этого, поставили на довольствие в офицерскую столовую и даже готовы были обеспечить детскими молочными смесями. От последних Людмила отказалась, поскольку с грудным молоком у неё было всё в порядке, его хватало для обоих детей.

За последующие дни Максим с Людмилой перезнакомились чуть ли не со всей базой. Американским военным была интересна молодая русская пара с двумя новорожденными детьми, и выдвигались десятки версий (вплоть до самых фантастических), откуда и как они здесь появились.

Масла в огонь домыслов подлило появление на базевместе с русскими писателя Эрнеста Хемингуэя.

Книги последнего читали не все. Однако все знали, что это классный писатель, спортсмен, охотник и солдат, участвовавший в Первой мировой войне и имеющий военные награды.