332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Коноплин » Млечный путь (сборник) » Текст книги (страница 14)
Млечный путь (сборник)
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 01:54

Текст книги "Млечный путь (сборник)"


Автор книги: Александр Коноплин




Жанр:

   

Военная проза



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

И только один человек был рад этому внезапному дождю. Капли, стекая по слипшимся, спутанным волосам Наумова, бороздили его худые щеки, и никто, ни один человек теперь не мог заметить его минутной слабости.

– Я буду писать вам, – сказала Анюта.

– Куда?

Она пожала плечами.

– Лучше какой-нибудь знак подайте, что живы, – попросил он.

– Какой? – моторы грузовиков работали, раненые громко переговаривались, остающиеся кричали им, и разобрать слова было трудно. Тогда Наумов нагнулся и на забрызганном грязью борту машины пальцем нарисовал голову зайца.

В это время подошли Трофимыч и остальные партизаны его отряда.

– Понятно, – сказала, улыбнувшись, Анюта.

– Понятно, командир, – сказал Трофимыч и строго посмотрел на Анюту.

– Понятно, – негромко повторили партизаны. Машины тронулись. За одну ночь им предстояло проделать огромный путь по бездорожью, через леса и равнины, через болота и овраги, и никто не знал, удастся ли им достичь желанного берега.

* * *

Стояли последние дни сурового в этом году ноября. Намертво скованная морозом земля гудела, когда по ней, расчищенной от снега, шли немецкие танки, катились, подпрыгивая на кочках, колеса дальнобойных орудий. Когда же в нее, оголенную, закладывали взрывчатку, она рвалась, как рвется гранит в каменоломнях, и мороженые осколки ранили насмерть, словно шрапнель. Воздух звонок и прозрачен, и видно сквозь него на многие километры, а если треснет сучок под ногой незадачливого разведчика, звук этот, как выстрел, далеко разносится по лесу.

Такие дни – самое неудобное время для диверсий. Полежи в снегу, не шевелясь, и через полчаса можешь отправляться в медсанбат; замешкался при отходе от места диверсии и тоже погиб: подстрелят каратели из крупнокалиберного или найдут твое логово по следам, может, через сутки, а может, и через двое, когда ты и думать о них забудешь…

Клянут партизаны на чем свет стоит такие погожие дни, как когда-то радовались им, и ждут-не дождутся непогоды– бурана или снегопада, чтобы малыми силами и малой кровью выполнить невыполнимое. Впрочем, ждут – это так, случайное слово. Никто им ждать не разрешит, да и сами все понимают, и тянутся, тянутся от леса к железной дороге, к шоссе, к немецким постам через гладкое ровное поле хорошо видимые издали голубые полосы – цепочки следов, и падают, падают, застывая в глубоком снегу, темные силуэты в драных крестьянских зипунах и лохматых лисьих малахаях.

В один из таких неудачных дней группа Коткова – все, что осталось от Наумовского отряда, – занималась несложным, на первый взгляд, делом – подпиливала телеграфные столбы на шоссе Каменка – Осташков. По нему второй день подряд с небольшими перерывами двигались на север немецкие части. Подпилив несколько десятков столбов, Трофимыч с мужиками цепляли веревками один из них и принимались тянуть на себя. Падая, он увлекал остальные, провода путались и рвались, а Трофимыч, забрав плотницкий инструмент, уходил с мужиками в лес, чтобы, сделав большую дугу, снова выйти к шоссе в другом месте.

Работа их напоминала труд ремонтников железной дороги: трудятся пока нет поезда, а показался вдали паровоз, бросай дело, уходи в сторонку и сиди, жди, пока длинный состав, лязгая буферами, не протащится мимо. Начав еще до рассвета, к обеду они успевали повалить лишь около пятидесяти столбов – по шоссе то и дело проносились бронетранспортеры, танки и машины, битком набитые солдатами. Этих, идущих мимо, Трофимыч не боялся. Им не было дела до поваленных столбов и даже, пока на то не получен приказ, до партизан, сидевших в лесу, но покидать на время шоссе приходилось. Лежа в снегу и поглядывая издали на неуклюжие, испачканные камуфляжными пятнами машины, Трофимыч нервничал и матерился. Партизаны тоже нервничали.

Пожилые, непривычные к такой дурной работе, стремились уйти обратно в лагерь, в душные и жаркие землянки, к раскаленной докрасна железной печке, молодые, наоборот, рвались в бой.

– Чем мы хуже других? – говорили они. – Или нам не доверяют?

– Сколь добра пропадает! – вторили им другие, глядя на большие, заботливо укрытые брезентом грузовики. – Семенов со своими ребятами намедни два грузовика подорвал, один с консервами, другой с одежей! Конвой перебили, а добро с собой уволокли. Видал у них комбинезоны? Офицерские и вовсе не на меху, а солдатские – так на байке. Одел поверх своего и носи…

Трофимыч и сам был не прочь пощипать фрицев, да с одной стороны – приказ не ввязываться в драку, себя не обнаружить и делать дело, с другой – у Семенова тридцать шесть человек в группе, а у него восемнадцать…

По шоссе по-прежнему двигались автомашины, вдоль обочины стояли крепкие, из свежего соснового леса, невысокие столбы, гудели от натуги заиндевевшие провода…

– Петлей надо, петлей! – в который раз говорил помощник Трофимыча Елизар Уткин. – Или крюком. Накинул и – готово!

Трофимыч отмахнулся. Уткин в отряде недавно, о том, что провода рвут петлей, слышал от кого-то, но не понял, что людям, хоть их и восемнадцать человек, такую связку проводов не порвать, нужен трактор или хотя бы несколько лошадей. Кроме того, рвать провода – дело пустое и невыгодное. На столбы очень быстро вешают новые, и тогда все начинается снова…

– Шел бы ты, Лизар, проверил посты! – сказал с досадой Котков. – Не ровен час, заснет который из ребят, и нас с тобой немцы голыми руками схватят.

– Как же, заснешь на таком морозе! – буркнул Елизар, но ослушаться побоялся. В лесу затрещали сучья под его большими, сорок пятого размера, сапогами. Через десять минут он вернулся, лег на прежнее место, протянул Трофимычу обсосанный окурок.

– Позамерзаем тут без толку! А крюком бы порвали к чертовой матери и – домой…

– Обожди! – Трофимыч поднял палец. – Чего это там гудит в лесу?

– Бронетранспортер застрял, – беспечно ответил Елизар, – ребята говорят, с полчаса уж немцы возятся…

– Далеко?

– Километрах в трех. Да тебе-то что? До нас им не добраться, а доберутся, успеем уйти.

Неожиданно глаза Трофимыча заблестели по-молодому. Он поднялся, поправил гранаты, висевшие на поясе.

– А ну, поднимай ребят!

– А как же это?

– Один черт, сегодня тут не работа! Пошли!

Пройдя частый ельник, Трофимыч вышел на опушку и километрах в двух действительно увидел немецкий бронетранспортер, возле которого у костра грелись немцы. Дорога, выходившая на шоссе, была пустынна.

Бронетранспортер – не грузовик с продуктами, поживиться тут нечем, разве что лишний десяток автоматов, но сейчас в отряде недостатка в них нет. Однако остановить Трофимыча уже нельзя.

– Подойдем близко и забросаем гранатами.

– Не подпустят!

– Подпустят. Им солнце в глаза. – И когда до транспортера оставалось меньше трехсот метров, предупредил: – Я бросаю первым. Все – за мной. Отходить будем через дорогу и дальше через Васютинский бор на Яремное. В случае провала никому назад не пятиться! На шоссе нас будут ждать и тогда уж рассчитаются заодно и за столбы…

Руслом реки прошли еще двести метров. Дальше речка поворачивала вправо. Ее высокий заснеженный берег мог служить неплохой защитой при обороне, но сейчас его пришлось покинуть. Оставшееся расстояние ползли на брюхе, сдерживая дыхание. Немцы разогревали на костре консервы с мясной тушенкой, затолкав несколько банок в огонь, и при этом громко разговаривали и смеялись. Два человека копались в моторе, еще два стояли рядом и смотрели через их спины. По дороге взад и вперед прохаживался офицер в начищенных до блеска сапогах и курил сигарету, держа ее между пальцами. На головах солдат были стальные каски, под ними виднелись подшлемники, а офицер, молодой румяный юноша, щеголял в новой летней фуражке с высокой тульей и лишь изредка незаметно для солдат потирал уши кожаной перчаткой. Еще дальше, у самой обочины, стоял часовой и смотрел в сторону дальнего леса. Шум проезжавших по основной магистрали грузовиков и ясный морозный день, открытое, ослепительно ровное поле с редкими рядами заиндевевших кустов, похожих на рождественские елки, успокаивали, вселяли в людей беспечность. Солдаты, увидев разогретые банки, принялись за еду, офицер, подняв к солнцу круглое мальчишеское лицо, закрыл на минуту глаза…

Граната Трофимыча разорвалась возле самого костра. Немцы повскакивали, опрокидывая консервные банки и котелки, но тут же стали падать, сраженные осколком или автоматной очередью. Офицер даже не успел вынуть парабеллум. Фуражка с его головы скатилась под откос. Часовой и еще двое солдат пытались отстреливаться, забравшись внутрь бронетранспортера, но Елизар кинул туда гранату…

Обеспокоенные шумом немцы сигналили с шоссе – кидали ракеты.

– Пора сматываться, – сказал Елизар, – сейчас нагрянут.

Захватив трофеи, партизаны спешно отходили к лесу, когда на самой опушке Трофимыч остановился и, хлопнув себя ладонью по лбу, сказал: – Вот же память стала! Едва не забыл!

– Чего? Чего забыл? – крикнул ушедший далеко Елизар, но Котков уже не слышал. Прихрамывая, он бежал обратно к дороге. Партизаны остановились, нерешительно поглядывая на его заместителя. У поворота показалась немецкая автомашина.

– Пойду помогу командиру, – сказал Елизар озабоченно, – верно, что-то важное…

Он был моложе и легче на ногу и скоро догнал Коткова. Из-за поворота вывернула вторая машина, за ней третья.

Партизан заметили, но они были уже возле бронетранспортера.

– Документы вон у офицера, – догадался Елизар.

Вместо ответа Трофимыч взял из костра уголек и принялся рисовать на бронированном борту странный овал с двумя точками в верхней части.

– Ты чего это? Рехнулся? – спросил Елизар, прячась от первых пулеметных очередей. – Бери документы и айда!

Так же молча Трофимыч пририсовал к овалу сверху две вытянутые петли. От непосильного труда он вспотел, но не бросил работу, пока не нарисовал внизу кривую дугу.

– Теперь все! – сказал он, удовлетворенно рассматривая рисунок.

Елизар минутой раньше забрался в бронетранспортер и вел огонь из крупнокалиберного пулемета. Немцы оставили машины и залегли вдоль обочины. Они стреляли из автоматов. Трофимыч побежал к лесу. Его заметили, и человек десять немцев устремились ему наперерез, но огонь «эм-га» прижал их к земле.

– Так-то, сукины дети! – приговаривал Елизар, высматривая новую цель. – Думаете, мы тут зря с вами балуемся?

Чтобы выручить Уткина, партизанам пришлось вернуться. Завязался бой. Не зная, сколько партизан находится в лесу, немцы не осмеливались уходить далеко от дороги. Очередь «эм-га» попала в бензобак, и передняя машина вспыхнула. Немцы на время отступили, дожидаясь, по-видимому, подкрепления. Воспользовавшись этим, Уткин выскочил из бронетранспортера и побежал к лесу. Только после этого начали отходить и партизаны. К счастью, никто не был ранен и люди шли быстро. Дойдя до первого привала, Уткин не утерпел:

– Ну давай, командир, не томи душу, покажи, чего нашел! Ежели документы, сдадим в штаб, а карты не отдавай. Самим пригодятся. Я немного по-немецки читаю… Да ты чего это? Чего?

Котков рисовал на снегу сломанной веточкой овал с двумя точками.

– Братцы, да он спятил! Где карты?

– Отставить! – глаза Трофимыча сердито сверкнули. – Сам товарищ Наумов приказал такой знак оставлять на каждой уничтоженной вражеской боевой единице! Понятно?

– Понятно, – проговорил сраженный наповал Елизар, – если сам товарищ Наумов… Тогда хоть объясни, что это за птица!

– Не видишь? Заяц!

– Заяц?!

Партизаны придвинулись ближе, старательно запоминая рисунок.

ЖИЛИ-БЫЛИ КОРОЛЬ С КОРОЛЕВОЙ…
Рассказ

1

Почему именно эту избу отвели под медпункт, Лидия Федоровна не знала. Это произошло без нее, пока она ездила в медсанбат «выбивать» медикаменты и перевязочный материал, которого здесь всегда расходовалось больше нормы.

Издали домишко выглядел совсем плохо; кривобокий, с развалившейся трубой и подслеповатыми оконцами. Однако искать другое помещение было некогда, и Лидия Федоровна согласилась.

В огороде трое бойцов копали котлован под землянку. Руководил ими солдат по фамилии Галкин. Сейчас все стояли без дела. Хозяйская дочь Варвара, широкоплечая и сильная, как грузчик, уперев руки в бока, стояла наверху, а Галкин – внизу, на полутораметровой глубине. Подняв глаза, он видел ее полный мясистый живот, большую грудь и бесстыдно открытые ноги. Вероятно, от этого лицо Галкина было красным, будто ошпаренным…

– Уйди девка, – говорил он глухим басом, стараясь не смотреть наверх.

– Не уйду, – отвечала Варвара, – ишь чего надумал! Другого места, окромя нашего огорода, тебе нет! Сколь трудов положили, а он на-ко! Да ты на землицу-то глянь, на землицу! Как пух! Одного навозу летошный год убухали возов десять!

– Никуда он не денется! – ворчал Галкин, косясь на выкинутый из котлована бесплодный серовато-желтый песок. Котлован у Галкина почти закончен. Осталось совсем немного, и можно возводить накат. Еще мечтал солдат поставить в землянке небольшую печурку. Трудно спасаться от холода в окопе. Иной раз так намерзнешься – зуб на зуб не попадает. А печурку ему обещали сделать славную. И всего только за десять пачек махорки.

– Никуда не денется твой навоз! Ясно? – кричит Галкин. – Вон он лежит под песком! Уйдем – котлован закидаешь и сей себе на здоровье чего хочешь!

– То-то и есть, что под песком! – сердится Варвара, – Сразу видно, что ты в крестьянстве ни уха ни рыла не понимаешь!

– Это я – ни уха ни рыла?! – возмущается Галкин. – Да я до войны бригадиром был! Лучшая бригада в районе! Вот же нарочно не уйду с твоего огорода за такое оскорбление! Мне здесь больше нравится! Вот тебе и «ни уха ни рыла»!

– Оставь их, Николай Иванович! – сказала Лидия Федоровна. – Тебе ведь и в самом деле все равно где копать.

Она поднялась на крыльцо, старательно вытерла сапоги о край ступеньки, толкнула дверь.

Слышала, как Галкин сказал Варваре:

– Уж разве из уважения к товарищу доктору! А то бы ни за что!.. Ставь пол-литра, девка!

Бросив вещмешок в угол, Воронцова устало села на лавку, осмотрелась. С десяток раненых на первый случай, конечно, поместится. Нужно только сделать генеральную уборку: вымыть стены, потолки, пол.

На печке в темноте идет какая-то возня, кто-то кого-то толкает, и от этого ситцевая занавеска колышется и вот-вот упадет. Сквозь ее многочисленные дыры на доктора смотрят любопытные детские глазенки. Она подошла, отдернула занавеску. На печке притихли, насторожились, поползли в темноту. Воронцова поймала маленькую босую ногу, потянула к себе.

Глаза у девочки не испуганные. Скорее задорные. Поняла, что с ней играют. Села на край печи, аккуратно расправила платьице.

– Мама где?

– По картошку ушла с Мишей, – ответила девочка. – А ты Варьки не бойся! Только под ногами у нее не путайся. Как закричит или ругаться начнет – лезь сюда к нам на печку!

– Хорошо, – сказала Воронцова. – Как тебя зовут?

– Меня – Фрося. А вот его – Петькой. Он у нас еще маленький. Ему четырех нет. Мы из Старой Руссы от немца убегли. Наш папа комиссар. Мамка говорит, нас бы за это всех изнистожили.

– Значит, здесь не одна семья?

– Не одна. Еще Грошевы. Они – хозяева. А мы – Савушкины. А ты, тетенька, у нас жить будешь, да? И раненых привезешь, да? А можно мы их водой поить будем? У нас с Петькой своя чашка есть! Бо-ольшая пребольшая!

– Не знаю, не знаю, ребята. Скорей всего, надо мне другую избу искать…

Другой ей так и не дали. В наполовину сожженной деревне их оставалось шесть – темных, покосившихся от времени, с провалившимися крышами и широкими русскими печами. На них грелись после караула, отогревали капризную рацию радисты, сушили одежду разведчики после возвращения из поиска. На них же бредили тифозные, и о них мечтали солдаты, замерзая в траншеях на холодном осеннем ветру…

Стемнело, когда Воронцова после бесполезных хлопот, усталая, возвращалась к Грошевым. При тусклом свете потухающего дня заметила в углу худенькую женщину.

– Кто это?

Хозяйка, бабка Ксения, с готовностью откликнулась:

– Жиличка наша, беженка. Настей звать. Настенка, а Настен! Подь сюды! Тебя тут доктор спрашивает! – и – шепотом: – Как приехала со своим выводком в августе, так и живет, и уходить не собирается. Ты уж, будь ласка, поговори с ней! Пристращай ее, коли что. Она боязливая!

Настя робко подошла, поздоровалась. Это была совсем еще молодая женщина с белокурыми жиденькими волосами, аккуратно заправленными под платок. Лицо у Насти не старое. Мелких морщин почти нет, зато крупные залегли глубоко: поперек лба две, две – на переносье и две у рта – скорбные, старушечьи.

Стояла, смотрела в пол, мяла пальцами старую, застиранную косынку.

– Куды ж нам теперь? Дети у меня…

Лидия Федоровна спохватилась, взяла ее за руку.

– Что вы, что вы! Конечно, поместимся! Да и нам помощница нужна. Одним санитарам не справиться.

Старуха не слышала разговора. Подошла, затрясла в воздухе длинным узловатым пальцем:

– Говорили: уходи подобру-поздорову – не слушала! Тогда лето было. И в овине жить можно!

Воронцова обняла беженку, увела за печку.

– Здесь и живете?

– Здесь и живем. Младшие на печке. Когда свободно. Я – на лавке, Миша – на полу. Да вы садитесь, а то, право, неудобно как-то… Может, уж нам уйти?

– Живите. А правда, что вы Грошевым родственники?

– Дальние.

Поздно вечером пришла румяная веселая Варвара. Обломком гребня долго расчесывала густые сбившиеся волосы.

– Сегодня опять вчерашний лейтенант приставал с глупостями. – Отодвинула в сторону зеркальце, разглядывала себя со спины. – И чего надо – не пойму!

Старуха загремела чем-то в своем углу, с сердцем отбросила в сторону попавшийся под руку ухват.

– Сама виновата! Не пяль глаза на каждого, бесстыдница! Есть один, и остепенись! Какого тебе еще надо?!

– Я? Пялю? – изумленно пропела Варвара. – Очень надо! Вы, маманя, не треплитесь, коли не знаете! – и пошла к себе за занавеску.

Глаза ее при этом блестели как-то по-особому, и даже на вошедшего в эту минуту Галкина посмотрела доброжелательно. Все-таки мужчина…

Воронцова ее не осуждала. Варвара была из тех молодаек, которые, еще не пожив, уже успевали овдоветь. Им, познавшим мужскую ласку, было труднее даже, чем тем, кто ее так и не успел узнать. Не удивительно, что такие, как Варвара, улучив момент, нет-нет да и прошмыгнут в батальон. Посидят, поворкуют под кустиком, пока старшина или комбат не прогонит… Не до хорошего! Посидеть бы просто, прижаться щекой к жесткому сукну шинели – и то большое счастье! Трудно любить на войне, но еще труднее быть любимой.

Понимая, что не заснет, Воронцова встала с топчана, накинула шинель и вышла на улицу. Ноябрьская ночь бросилась в лицо усталым холодным ветром.

2

Старшему Савушкину, Мише, лет десять. Держится он солидно, говорит неторопливо и мало. По всему видать: подражает мужчинам.

Без него Савушкины за стол не садятся. После обеда Настя обычно устраивается в уголке, что-нибудь перешивает из старого либо штопает, а Миша принимается оделять младших подарками. Неторопливо и раздумчиво вынимает из карманов игрушки. Кому достанется стеклянная гильза, а кому и целый патрон. Не забывает и себя: раз принес запал от гранаты и уселся с намерением, как видно, разобрать его. Случайно оказавшийся в это время в избе Галкин увидел, отобрал. На глазах испуганной Насти показал, что это за штука и для чего служит…

– Горе мое! – сказала Настя. – Вроде и большой уже, а ума еще как у Петьки! Тот в войну играет и этот… Пошли с ним вчера за картошкой, нашли целый бурт. Только принялись набирать, а немец – вот он, рядышком! Стоит под деревом, на нас смотрит. Я – мешок в руки и бежать, а мой-то пострел лег в межи в немца из лопаты целит, ровно с пулемета. «Отходи, говорит, мама, я твой отход прикрою». Насилу увела! И смех, и грех, право! Спасибо, немец сознательный попался, не стрелял…

– Куда же вы за картошкой ходите? – спросила Воронцова. – На передовую?

– Куды ж больше-то? Здесь поближе все люди посбирали, а там на ничейной полосе ее в земле много остается. Иной раз целый бурт найти можно. Колхозный который… Чего ж ей пропадать? И картошка не гнилая, хорошая картошка.

– Убить могут.

– Ничего, теперь тихо. Мы ведь, когда стреляют-то, не ходим…

Картошку ели все вместе, окружив стол плотным кольцом. Солили экономно, просыпанную соль подбирали языком.

– А мясо в армии дают? – вдруг спросил Петька.

– Дают, – ответил Галкин, – иногда…

– Почему иногда? – спросила Фрося.

– Кончится война – каждый день давать будут.

– А бабка Ксения говорит, тебе и сейчас дают.

– Ксения говорит? Ну, раз говорит, значит, и вправду дают.

– А почему ты нам одни сухарики приносишь?

Галкин поперхнулся картофелиной, встал из-за стола, напился в сенях холодной воды и ушел к себе в роту.

Настя сказала укоризненно:

– Ну вот, ни за что обидели хорошего человека!

Ко всем, кто приходил в избу Грошевых, она относилась одинаково: по-матерински ласково и дружелюбно. Было в ней так много от жены, матери, сестры, что встретившийся с ней впервые через несколько минут начинал чувствовать себя как дома. Когда она, собрав вокруг себя ребятишек, начинала проникновенно и неторопливо: «В некотором царстве, в некотором государстве…», ее слушали все, кто находился в это время в комнате. И хотя большинство сказок было давным-давно знакомо, слушали с удовольствием. Тихий, ласковый голос успокаивал, отрывал от надоевших будней войны, протягивал незримые нити к бесконечно дорогому, далекому, оставшемуся за огненной чертой…

А вечером, позвав Мишу, она уходила с ним к переднему краю. Возвращались поздно, иногда под утро. Принесенную картошку ссыпали в выкопанную в огороде яму.

– Наберем полную, – говорила Настя, – на всю зиму нам с вами хватит.

Ее младшие, едва проснувшись, топали в огород смотреть и возвращались радостные.

– Во, сколь осталось!

Грошевы к затее Насти относились серьезно.

– Экую прорвищу запасает! – ворчала старуха. – Ровно век здесь жить собралась!

Когда Насти не было дома, подходили к мешку, брали в руки крупные клубни.

– Из Апатьевских буртов, – говорила уверенно бабка. – Там, слышно, немцев вчерась погнали…

– И не из Апатьевских, – возражала дочь. – Из-под Старкова картошка. Вон глина на ей. А в Апатьеве скрозь песок.

И каждый раз старуха начинала осторожно:

– Сходила бы ты с ней, посмотрела. Может, и не так страшно…

– Иди сама, коли жить надоело! – отвечала Варвара.

– Настенка-то ходит…

– Настенке все равно помирать. Придут немцы – первую повесят за мужа-комиссара, а мне еще пожить охота.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю