Текст книги "Око вселенной"
Автор книги: Александр Экштейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)
Глава десятая
В московском марте есть лишь одна симпатичная деталь – близость лета. Все остальное, включая расположенный рядом авитаминозный апрель и психически неуравновешенный май, лишь предисловие к нему. Подполковник Абрамкин вышел из здания министерства внутренних дел полковником и, уже в который раз за последнее время, удивился непредсказуемости, так сказать, возрастания своей служебной карьеры…
После того, как Радецкий, «Гастролер», настоял на этапе в Москву вместе с ним Абрамкина, в жизни второго произошло много событий. Во-первых, этапирование из таганрогской тюрьмы в Москву производилось более чем странно: его чин-чином оформили, выдали сухой паек, отдали прошедшую через тюремную стирку и прожарку от вшей камуфляжную одежду, в которой задержали в плавнях, сдали под расписку, вручив сопроводительные документы Абрамкина прибывшим из Москвы следователям странной юридической ориентации, и доставили на автозаке к трапу ТУ-154М, вылетевшему в Москву из местного ВИП-аэропорта на территории авиационного завода имени Бериева. «Гастролер» уже был в салоне и без наручников, его привезли на служебной машине начальника тюрьмы следователи. Перед трапом Абрамкина встречал «конвой» в количестве одного человека в черном костюме с галстуком и разозленным лицом. С подполковника сняли наручники и, передав его в руки раздосадованного москвича, Таганрог, в лице тюремной администрации, отстранился от Абрамкина. Автозак фыркнул и уехал.
– Что стоишь, как сооружение для отпугивания птиц? – упрекнул Абрамкина московский «конвойный» и пошел по трапу вверх, махнув рукой подполковнику: – Иди за мной, полетаем над родиной.
Во-вторых, сразу же после взлета Абрамкину сунули в руки все сопроводительные документы, выданные таганрогским СИЗО, и перестали обращать на него внимание, оставив на попечение стюардессы, красивой дамы лет тридцати пяти. Первые пять минут, проходя мимо Абрамкина, она бросала в его сторону испуганные взгляды, затем в этих взглядах появилось сочувствие, слишком жалко выглядел подполковник, робко поджавший ноги и ссутулившийся на краешке кресла возле иллюминатора. Затем она принесла ему не предусмотренный в рейсе обильный завтрак: холодную запеченную курицу, четыре тоста с маслом и джемом, два круто сваренных яйца и горячий кофе. В итоге, она села рядом в кресло и внимательно выслушала его рассказ о том, как он, Абрамкин, трое суток шел к цели среди болот и змей в камышовых плавнях дикого Азовского взморья, как питался ужами и кореньями, как был оклеветан завистниками и брошен в казематы пенитенциарной системы. И вот теперь, – на этом месте Абрамкин вскинул голову и пристально, словно предвидя скорый бой, посмотрел в глубь салона, – его переправляют на Лубянку, ибо он сумел узнать слишком многое, то, чего не должен был знать. В конце повествования и рейса глаза стюардессы подозрительно покраснели и влажно поблескивали, а подполковник Абрамкин был укутан в клетчатый шерстяной плед и держал, с грустным интересом глядя на стюардессу, в руке рюмку с коньяком.
В аэропорту Внуково дело приняло совсем уже неожиданный поворот. Сразу после посадки Абрамкин, покинутый занявшейся профессиональными обязанностями стюардессой, поспешил на выход вслед за «Гастролером» и своими странными «конвойными», которые, проговорив между собой всю дорогу, не обращали на него внимания.
– Удачи вам и счастья, – пожелала ему на выходе стюардесса.
– Ага, – кивнул головой подполковник, боясь отстать от своих тюремщиков, – спасибо, дорогая.
Далее события приняли катастрофический характер. «Гастролер» и московский «конвой» подождали его у входа в аэропорт со стороны летного поля, вывели на площадь перед ним, сунули в руку какую-то бумажку, сели в черную «ауди» и уехали, оставив Абрамкина возле указателя «Москва – 26 км.»…
Дул мартовский ветер. Мокрое шоссе, грязные сугробы и виднеющийся неподалеку поселок были похожи на кем-то начатую и недописанную картину самоубийства. Абрамкин шел по обочине в сторону Москвы. На нем были ботинки рейнджер без шнурков, их заменяла алюминиевая проволока посередине шнуровки, камуфляжные штаны доходили всего лишь до середины щиколоток, такая же куртка без пуговиц с рукавами, напоминающими удлиненную безрукавку, а на голове топорщилось, пропущенное через зной тюремной прожарки и раствор хлорки, полевое офицерское кепи. Вид у подполковника был частично военный, частично военнопленный. В бумажке, которую ему сунули в руку бросившие его москвичи, говорилось, что уголовное дело против него прекращено «в связи с отсутствием улик и состава преступления». Судя по форме, эксклюзивную справку об освобождении написали прямо в самолете, и, видимо, сам «Гастролер». Печать на справке еще та, круглая и гербовая: по окружности надпись «ГШ ГРУ», а в центре изображение летучей мыши. Абрамкин порвал эту справку и выбросил, развеяв по ветру, но сопроводительные документы из Таганрогского СИЗО сохранил, крепко прижимая папку к груди. Так и шел по обочине шоссе к Москве, слегка пригибая голову под ветром. Автомобили шарахались от него, когда он пытался остановить попутку, а встречные машины испуганно, словно возле знакомой пришоссейной могилы, сигналили. Темнело, впереди уже виднелось электрическое зарево Москвы. Неожиданно рядом с ним поравнялся «БМВ-525» и, мигнув подфарниками, остановился. Подполковник на всякий случай отскочил в сторону, проваливаясь по колено в рыхлый заобочинный снег. Дверца со стороны водительского места распахнулась, и на шоссе выпорхнула стюардесса. Она обежала «БМВ» спереди и, протянув руку подполковнику, торопливо произнесла:
– Держись. Сбежал все-таки? Я так и знала.
– Да вот, – неопределенно согласился подполковник, вталкиваемый стюардессой в багажник, – так получилось.
– Лежи тихо, – приказала ему женщина и, прежде чем захлопнуть багажник, наклонилась и поцеловала его в макушку, нежно прошептав: – Дурачок отчаянный.
Багажник был сухой и теплый, с выстланным чем-то мягким и теплым дном. Колеса уютно шуршали, автомобиль, благодаря настроенной на любовь к человеку амортизации, нежно подрагивал на выбоинах качественного пристоличного шоссе. Подполковник нащупал какую-то мягкую ветошь в уголке багажника и положил ее себе под голову, затем, как древний кочевник у костра, поджал колени, сунул между ними руки и, засыпая, подумал: «Как там моя семья, супруга, мама супруги, дети мои дорогие»…
Жанет Генриховна Комарова-Багаевская, трижды вдова и все трижды слегка соломенная, мужья где-то были, но их как бы и не было, работала, точнее, дорабатывала последний год, перед сорока пятью, стюардессой на заказных и второсортных ВИП-рейсах внутренних линий. Двадцать пять лет из сорока пяти она была секретным сотрудником, сексотом, сначала КГБ, а затем и ФСБ. Это состояние сексотности придавало ей дополнительные силы в жизни, любви и желании познавать мир во всех чувственных аспектах, что в каком-то смысле повлияло на ее двусмысленное вдовство. Дело в том, что Жанет Генриховна была страстной и фанатичной поклонницей садомазохизма в быту и воинской дисциплины в сексе, поэтому два ее бывших мужа скрывались где-то в Москве на съемных квартирах, вздрагивая от звонков в двери и начисто отказываясь от каких-либо притязаний на свое бывшее и, надо заметить, не малое имущество. Куратор Жанет Генриховны из ФСБ после третьего брака предупредил ее:
– Последний раз. Квартиру от первого мужа ты получила по брачному контракту, не ты, а он тебя бросил. Дачу и вторую квартиру в Звездном городке получила от второго мужа, и тоже благодаря грамотно оформленному нашими юристами брачному контракту. Не знаю точно, что ты получишь от третьего, но предупреждаю – это последний муж, на брак с которым мы тебя благословляем, в дальнейшем это будет твоя личная проблема.
Третий муж оставил Жанет Генриховне двести пятьдесят тысяч долларов, две иномарки и двухэтажный коттедж в дачном поселке Валентиновка под Москвой, а сам принял постриг и ушел в отшельническое экстремальное монашество в пещерах Абхазии. Материальный достаток не отбил у Жанет Генриховны охоту к работе стюардессой и уж тем более к сотрудничеству с ФСБ. И в том и в другом случае были свои, очень даже специфически-чувственные нюансы садомазохического изыска.
В мире, контролируемом спецслужбами, ничего не происходит случайно, все профессионально продуманно. Жанет Генриховна ласково улыбнулась огням и равнодушно-нежной вампирности, приближающейся к ней со скоростью восемьдесят километров в час Москвы – она выполняла задание…
– Что этот тип делал в плавнях возле объекта Нахапетово? – проинструктировал ее куратор. – Вытащи из него все, играй на нем как на флейте и аккордеоне одновременно. Судя по его поступкам, он тоже интуитивный последователь украино-австрийского философа.
…Так что встреча Абрамкина и агента Комаровой-Багаевской не была случайной. Исчезновение приморского Нахапетова стало предметом пристального, качественного и, в полном смысле этого слова, международно-разведывательского внимания, мимо которого ничего, а уж тем более задержанный в плавнях Абрамкин, не могло проскочить. Но так уж устроено завораживающе-иллюзорное действие жизни: как только в нем пытаешься исключить случайность, она тут же возникает во всем своем гениально-простом исполнении.
Жанет Генриховна, изведавшая три материально-выгодных брака в прошлом, где-то в глубине души всегда знала, что ее ждет настоящее, напрочь отстраненное от какой-либо меркантильности, замужество в будущем. В основе четвертого и последнего брака сексотная стюардесса всегда видела ЛЮБОВЬ. Она уже почувствовала эту Любовь и даже положила ее в багажник своего стремительного «БМВ-525», надвигающегося на Москву с вальяжной скоростью.
Перед тем как впиться в полнокровное русло первой линии МКАД, Жанет Генриховна решила отовариться в придорожном супермаркете, дабы не заниматься этим в тесной для автомобилей Москве. Въехав на стоянку, она вышла из машины, ласково и успокаивающе похлопала по багажнику и направилась к магазину. Как только она скрылась за дверью, к автомобилю подошли двое, парень и девушка. Парень немного повозился у двери и, открыв ее, сел на водительское место. В это время Жанет Генриховна бросила корзину для продуктов и тотчас же устремилась к выходу из супермаркета с мгновенно сформировавшимся чувством утраты. Выскочив на улицу, она увидела лишь стремительно удаляющийся в сторону МКАД «БМВ-525». «Ах так! – разозлилась стюардесса, бросаясь к джипу, хозяин которого, сидя на водительском месте, пытался что-то рассмотреть на заднем сиденье. – Как бы не так!».
– Ты! – заорал утративший способность ориентироваться на местности хозяин джипа, которого Жанет Генриховна обеими руками вытащила за воротник пальто из салона и сильно отпихнула в сторону. – Я же сказал Цапе, что бабки через три дня отдам! – орал запутавшийся в пальто мужчина, но Жанет Генриховна уже не слышала его.
Она нажала на педаль газа, стремительно развернулась и устремилась в погоню за украденной Любовью…
Подполковник Абрамкин проснулся и меланхолично подумал: «Куда это я опять влез? А-а, – вспомнил он, – я в багажнике. Неужели она забыла, что меня в багажник положила?»
– Эй! – крикнул Абрамкин на всякий случай. – Я тут, сзади! – И для убедительности пнул ногой в крышку багажника, которая, тихо щелкнув, открылась. Абрамкин осторожно, перевалившись на бок, высунул голову. Вокруг было темно, тихо и тесно. «Понятно, я в „ракушке“. Вот баба дефективная. Кто же так прячет и спасает человека?» Он вылез из машины, стал ощупывать стены стационарного гаража и вскоре натолкнулся на какую-то клавишу. Немного поразмышляв, нажал на нее, и вокруг него вспыхнул электрический свет… Да, это было ЧТО-ТО! Это был не просто гараж – спальня для автомобиля. Подполковника охватила ярость. Прямо напротив него на верстаке стоял новенький, полностью оснащенный пулемет Дегтярева, рядом с ним – тоже новенький и тоже оснащенный для боя ручной пулемет Ганса Штихеля, модель 1998 года. А по стенам гаража были развешаны разнообразные модификации самоутверждения конструктора Калашникова, а также автоматы «Узи» и «Томпсон». На полу стоял ящик с гранатами РГД-5, другой был наполнен боеприпасами для АКМ, третий ящик, высокий и длинный, оказался доверху набитым пистолетами «Браунинг», «ТТ», «Макаров». Все в хорошем и даже в отличном состоянии. Подполковник разглядел в куче пистолетов «Кольт» двадцать четвертого калибра, взял его в руки и проверил. Затем подошел к ящику с гранатами, выбрал одну и, словно взвешивая, побаюкал ее в ладони. После этого исподлобья бросил острый взгляд в сторону закрытых дверей гаража и хищно улыбнулся…
– Все это порожняк. – Константин Ревазович Церикадзе прикурил сигарету и со всей силы бросил тяжелую позолоченную зажигалку в лицо Рената Аслановича Мцех, по кличке «Ожог». – Как был ты диким фраером, так с тормозами и подохнешь.
Зажигалка рассекла бровь Ожога над левым глазом. Струйка крови потекла по лицу и закапала на черную хлопчатобумажную рубашку с дорогим лейблом. Ожог даже не вздрогнул, преданно глядя на Константина Ревазовича, более известного теневой Москве под кличкой «Тамада». В большой, дорого и по-блатному броско оформленной комнате на втором этаже загородного коттеджа, принадлежащего Тамаде, кроме него и окровавленного Ожога находились еще четыре человека, трое мужчин и девушка с тонкими и красивыми чертами лица.
– А что, Тамада, – покачивая бедрами, девушка отошла от окна и подойдя к Церикадзе, погладила его по руке, – тачка нормальная, мне нравится.
– Сядь! – взорвался Константин Ревазович и двумя руками толкнул девушку так, что она отлетела от него и рухнула на белый кожаный диван. – Тачка, говоришь, нравится? Давай я тебя с Ожогом на ней в свадебное путешествие отправлю. Точно! Как ты на это смотришь, Бадри? – обратился Константин. Ревазович к грузину, сидящему в кресле. – Долго они будут наслаждаться свадебным путешествием?
– Сколько скажешь, столько и будут, – меланхолично произнес грузин и уточнил: – Мне все равно.
– При чем тут Ожог, Костик? – захныкала девушка. – Что за причуды меня с этим быком сравнивать? Черт с ней, этой тачкой, надо спулить ее на скоряк и все дела. А ты, Бадри, – она приподнялась на диване и зло посмотрела в сторону грузина, – козел.
– Ээ, – меланхолично вскинул руки грузин, – не кричи, Саломея. Скажут любить тебя – буду любить, скажут утопить – утоплю. Почему козел? Не понимаю тебя, женщина…
– Тамада, – вмешался молодой мужчина. – Уже девятый час, нам сегодня нужно заниматься клиентом или нет?
Рядом с молодым человеком, угрюмо уставившись на носки вытянутых ног, обутых в желтые с черным штиблеты, сидел еще один молодой человек, как две капли воды похожий на первого.
– Как это нет? – Константин Ревазович сразу стал спокойным и по-деловому сосредоточенным. – Очень даже нужно заниматься. Сейчас, – он успокаивающе кивнул братьям-близнецам и коротко приказал: – Саломея, хватит лежать, будешь главной над Ожогом, а Бадри телохранителем. Тачку увезти подальше, километров на сто, и бросить. Потом езжайте в Москву, кроме Бадри, он пусть возвращается, и ждите меня там. Все, – махнул он рукой, – валите.
– Вот, – Церикадзе положил перед братьями несколько фотографий, – старший оперуполномоченный МУРа Стариков Александр Иванович. Живет в центре, на Новослободской, вы знаете. Нужно, сегодня и обязательно, без облома. Вот ваши загранпаспорта. – Он положил на столик документы и авиабилеты. – После всего сразу же улетайте в Афины, я вас найду.
– Мент, – произнес один из братьев, рассматривая фотографию, и, повернувшись к другому, удивленно спросил: – Это мент?
– Это двести тысяч долларов, – бросил Константин Ревазович, прикуривая сигарету и садясь в кресло. – Двести тысяч долларов за точный выстрел в голову рядового оперуполномоченного МУРа, а не генерала.
– Генерала легче, – произнес до этого молчавший близнец, беря паспорта и авиабилеты. – За смерть рядового опера из убойного отдела будут рыть землю не за страх, а за совесть рядовые опера, а это не шутка. – Он протянул один паспорт и авиабилет брату. – Но мы «сделаем» его, правда, с дополнительным условием.
– Каким еще условием? – насторожился Константин Ревазович. – Все уже оговорено.
– Я же сказал, – близнец даже немного загрустил, – дополнительным. Этих, – он кивнул в сторону лестницы на кухню, где находились Саломея и Бадри, – тоже надо убрать.
– Аа, – сразу же успокоился Тамада, пренебрежительно махнув рукой. – Этих уже через два-три часа не будет.
В деревне Ряски, в дачном холодном домике сидели трое оперативников МУРа и «прослушивали» дом Константина Ревазовича по спецаппаратуре.
– За что они меня? – обиделся Саша Стариков, доставая из сумки термос с горячим чаем. – Страшно жить на белом свете.
Дом Церикадзе, в полукилометре от деревни Ряски, так хорошо прослушивался благодаря покинувшему МУР полковнику Хромову. Это он, перед тем как взять в оперативную разработку мировой океан, используя свое новое служебное положение и старые связи, презентовал убойному отделу помповую винтовку «Шорох» и десять новеньких пулевых микрофонов к ней. С расстояния сто километров оперативники «всадили» три пулевых «уха» в дом Константина Ревазовича, и вот теперь они пили чай из Сашиного термоса и, одновременно записывая на цифровой диктофон, слушали.
– Кстати, – младший оперуполномоченный Фадеев снял наушники, – придорожные менты ищут джип, полтора часа назад угнанный какой-то свирепой бабой у Маугли, подмосковного авторитета.
Никто не обратил внимания на не относящееся к делу сообщение. Фадеев «сидел» на милицейской волне, время от времени обмениваясь с оператором линии репликами: «Как слышимость? Прием», «Век бы тебя не слышать, но слышу. Отбой».
– Ну все, господин капитан, – пригорюнился Ласточкин, которого не без помощи ушедшего в ФСБ Саша Стариков перетащил к себе в убойный отдел, – осталось лишь сообщить, каким способом и в каком месте вас надо похоронить, предать земле, так сказать, успокоить в мире.
– Развеять, – Саша впал в меланхолическую философию, – над священными водами Ганга. Что там такое?
Оперативники переглянулись. Без всяких микрофонов было слышно, как в доме Тамады происходило нечто невообразимое, напоминающее войсковую операцию с элементами террористической истерики.
– Нас кто-то дублирует, или как? – опешил Ласточкин, слыша в наушниках выстрелы, взрывы и крики перепуганных мафиози.
– Фадеев, давай сигнал на захват! – приказал Саша оперативнику и, повернувшись к Ласточкину, объяснил: – Какая разница, хватай ружье, пошли в атаку, а там разберемся по ходу пьесы.
Двери гаража, расположенного в двадцати метрах от дома, раздвинулись, вспыхнул свет, и перед Бадри Сочалави, пришедшим взглянуть на угнанный автомобиль и вывести его из гаража, предстала картина смерти с элементами неоспоримой анекдотичности. Маленького роста, в одежде странного покроя и стиля, в огромных ботинках и кепи «Чё надо?» стоял человек, через плечо которого была перекинута вынутая из пенала лента от штихелевского пулемета, а в руках сам пулемет. Во рту человека дымилась «пахитоса», на голом животе под незастегивающейся курткой была видна рукоятка кольта, засунутого за пояс штанов. Карманы куртки оттягивали гранаты «РДГ-5», и в глазах этой карикатуры на человека Бадри Сочалави увидел явное и готовое к бою мужество. Он быстро выхватил из кармана брюк свою «Беретту» и тут же был буквально выброшен из жизни короткой «речитативностью» пулемета Ганса Штихеля. А подполковник Абрамкин, с трудом передвигая ноги под тяжестью оружия, пошел к особняку, время от времени отсылая пулеметные реплики в его сторону. Если взять во внимание, что ручной пулемет Ганса Штихеля – это что-то наподобие портативной скорострельной гаубицы, то можно представить, что думали обитатели особняка и жители деревни Ряски, особенно после того, как Абрамкин, выдернув чеку, метнул гранату в стоящий у крыльца вседорожник «Крис-Норман-Гепард», который после хлопка гранаты, закатившейся под его днище, неожиданно сдетонировал и взлетел в воздух ослепительным огненным шаром, отбрасывая взрывной волной подполковника Абрамкина обратно в гараж. Перед тем как потерять сознание, подполковник Абрамкин увидел, что через забор прыгают вооруженные люди в серо-белом камуфляже и черных масках. «Наши, – подумал он, чувствуя, как тошнотворная воронка контузии стала втягивать в себя его мысли и сознание. Он положил руку на грудь и, уходя в беспамятство, твердо пообещал самому себе: – Останусь жив, уеду в Сочи и заживу жизнью главы семейства и владельца маленького, всего на пятьдесят человек, кафе»…
