Текст книги "Око вселенной"
Автор книги: Александр Экштейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
Глава десятая
Ласковые мурашки зыбкого восторга пробежали по тепу Степы Басенка, когда он увидел, кто встречает его у ворот окружного госпиталя. Шифра Евгеньевна Щадская, лучший оперативник Ростовской области, майор из отдела «Р», подкатившая к госпиталю на зеленовато-серебристом «Ауди-Аб», была похожа на квинтэссенцию всех бессонных ночей, пережитых всеми безответно влюбленными мужчинами. От нее исходили волны тревожного счастья, напоминающего готовую вспорхнуть синюю птицу.
– Иди уже, что встал, как вкопанный? – выпихнул Степу из узкого дверного проема госпитальной проходной Игорь Баркалов, идущий вслед за ним. Он, как и Степа, был вылечен и выписан. В шаге от него с хозяйственной сумкой в руке двигался раздосадованный ее объемом Николай Стромов. В сумке лежали личные вещи всех трех оперативников. Стромов нес ее не потому, что был салагой, а потому, что на выписку шел в более-менее готовом состоянии. Степа был с палочкой, у Игоря на левой руке повязка.
– О, мама миа! – обрадовался Игорь, увидев Шифру Евгеньевну, и сразу же поинтересовался: – Меня или Степу брать будете?
– Я вас умоляю, – протиснулся между остолбеневшим от восторга Степой и обрадовавшимся Игорем носатый, высокий и худощавый подполковник с черной повязкой через левый глаз. – Сгрудились, как бараны на танцплощадке, дайте пройти.
Подполковник подошел к бросившейся ему навстречу Шифре Евгеньевне, приобнял ее левой рукой, небрежно чмокнул в щеку и тут же влез на пассажирское место в «Ауди-А6».
– Чао, мальчики! – радостно помахала рукой Шифра Щадская неподвижно стоящим у проходной оперативникам и, нырнув на водительское место, увезла своего подполковника.
– Сам ты баран, – запоздало отреагировал Николай Стромов и тут же, увидев подъехавший к проходной госпиталя микроавтобус таганрогской администрации, бурно обрадовался: – А вот и за нами «мерин» прискакал.
Дверца автобуса плавно ушла в сторону, и оттуда первой с визгом выскочила Юлька, дочка Стромова, за нею, смущенно улыбаясь, вышла Валентина, супруга Стромова, затем показалась плачущая, но счастливая мать Степы Басенка, растерянно-встревоженные, вызванные администрацией города из далекого села родители Игоря Баркалова, и последним, снисходительно и властно улыбаясь, из салона микроавтобуса вышел выписанный из госпиталя еще двадцать дней назад генерал-майор Самсонов, бывший полковник.
– Ну, орлы, – добродушно оглядел он оперативников, – что сгрудились, как бараны? Садитесь в автобус, домой поедем, вас город с оркестром встречать будет. – Он с уважением посмотрел на левый рукав своего новенького мундира и легко стряхнул с него какой-то серебристо-красноватый налет. Затем посмотрел в глаза Степе Басенку и объяснил: – Пыль где-то зацепил.
Нахапетовская аномалия вызывала не только интерес, но и опасения. В конце концов, если в стране существуют такие места, да еще в густо населенных районах, которые не подвластны административно-бюрократическому влиянию, это, конечно же, вызывает не только интерес у авантюристов, ученых и преступников, но и тревогу у представителей власти всех уровней.
– Это Нахапетово. – похлопал себя по шее полпред президента по Южному округу Таганцев, – у меня вот где сидит. И ты, Тарас, ко мне ближе чем на выстрел с этим вопросом не подходи, не посмотрю, что ты генерал, обматерю по всем параметрам.
– Вам легче, – согласился с ним Тарас Веточкин, – вы начальник.
Генерал Таганцев только с виду был прямолинейным и простым, на самом деле он был опытным и умным. Покосившись на Веточкина, Таганцев хмыкнул и, повернувшись к стоящему рядом с ним начальнику УФСБ по Ростовской области Веретенникову, сказал, кивнув головой на Веточкина:
– С него станется, вот-вот и заявит, что чекиста каждый может обидеть.
Веретенников не зря был начальником УФСБ. Он громко рассмеялся на шутку Таганцева и даже поддержал ее:
– Что поделаешь, такова участь творцов мировой политики. Но оцепление вокруг аномалии нужно выставить, туда начинают паломники кришнаиты со всего света приезжать.
– Ну, не оцепление, – вмешался Веточкин. – Кордонов будет достаточно, чтобы настроить против кришнаитов местных жителей, а далее мы сами справимся.
– Вот что, – разозлился Таганцев, – вы сами везде справляйтесь, мне начхать на вашу аномалию, у меня Северный Кавказ на балансе. Это куда как круче вашего Нахапетова.
– Не совсем, – сухо отреагировал Веточкин. – Северный Кавказ, есть он или нет, мало кого волнует, а Нахапетово, пока оно было, его как бы и не было, но чем дольше его нет, тем больше тратится государственных денег на выяснение, куда оно делось.
– Ну и что, – окончательно уперся Таганцев. – Мне все равно начхать на вашу аномалию, занимайтесь ею своими силами. У меня нет людей ни на кордоны вокруг Нахапетова, ни на отстрел кришнаитов. – Он вытащил из кармана брюк носовой батистовый платок, провел им по шее. – Вот, – и показал Веточкину и Веретенникову покрывшийся золотисто-красноватым налетом секунду назад белый платок, – пыль. Еще одна напасть на регион. С каждым днем все больше и больше.
– Тут я согласен с вами. – Веретенников провел пальцем по крышке полированного стола и уточнил: – Все больше и больше пыли на планете Земля.
Глава одиннадцатая
Убийство мэра Рокотова для Таганрога было почти таким же по значимости, как и убийство президента Кеннеди для США. Горожане, хотя и не надолго, вдруг поняли, что жизнь, со всеми ее постоянно повторяющимися атрибутами счастья, горя и печали, на самом деле фигня: родился, получил свою дозу разочарований и, прости-прощай, умер. Мэра Рокотова убили не за то, что он кому-то мешал, а за то, что он не мешал московской «Альфа-группе» прибирать к рукам сугубо местное народное достояние – таганрогский металлургический завод и морской порт. Уголовный розыск в лице генерала Самсонова понимал, что начало активной добычи «бафометина» вблизи города и концентрация в нем людей, не желающих жить ниже, чем на десять тысяч долларов в месяц, не говоря уже о людях другой, многомиллионной, финансовой ориентации, не обещают покоя ни городу, ни уголовному розыску, ни лично ему, генералу Самсонову. Непосредственного исполнителя убийства мэра вскоре нашли – через три часа. Само собой, нашли мертвым. Он лежал на скамейке пустого полутемного вагона ночной электрички, следующей из Таганрога в Ростов. В кармане мертвого убийцы был пистолет с глушителем, из которого стреляли в Рокотова, а в другом маска, которая была натянута на лицо убийцы во время покушения. Самсонов вздохнул: заказчиков установить не удалось, да никто и не пытался: если убивают мэра промышленно-портового города, значит, в какой-то степени это выгодно городу. Все, кто желал смерти Рокотову, были у него на похоронах и все скорбели и негодовали. Генерал вежливо поаплодировал вышедшим для поклонов на сцену артистам и подумал, что устанавливать, кто заказал Рокотова, так же бессмысленно, как задаваться вопросом, почему городской дурачок, тридцатилетний «Нюся», всю свою полубессознательную жизнь собирающий пустые бутылки на пригородном вокзале, решил застрелить мэра. Он нервно зевнул, прикрыв рот рукой, и с шумной толпой зрителей поспешил к выходу театра, чтобы успеть на последнюю ростовскую электричку.
– Семен, – Стефания Алексеевна с удовольствием посмотрела на сделавшего ее генеральшей мужа, – как тебе новая постановка Фагодеева-Ступинского и Любочка Кракол в роли саксофонистки, агента полиции, внедренной в партизанский отряд колумбийской наркомафии?
– Люба на саксофоне – это, конечно, посильнее «Фауста» Гете. Фагодеева можно и в КПЗ водворять за распространение порноспектаклей в одном из старейших театров России.
– В КПЗ не надо, – величественно не согласилась с мужем Стефания Алексеевна. – Но Любочка, играющая на саксофоне-баритоне, по-моему, уж слишком для детского спектакля.
За несколько дней до премьеры в театре имени А. П. Чехова спектакля талантливого таганрогского режиссера Фагодеева-Ступинского «Люба и наркомафия» в городе произошли значительные, хотя, на первый взгляд, и не казавшиеся таковыми, события.
Во-первых, похоронили Глорию Ренатовну Выщух, то есть целый пласт городского времени и чувства, во-вторых, как-то так получилось, что ее хоронили военные: два демобилизованных десантника, друзья погибшего сына Глории Ренатовны, два официально выделенных военкоматом офицера, капитан и майор, и генерал ФСБ Веточкин, раненный в том же бою, в котором погиб Слава Кракол. Присутствие московского генерала дало дополнительный импульс к вмешательству военных. Военком спешно откомандировал к дому усопшей еще семерых офицеров и сам возглавил их, предварительно договорившись с авиационным полком, дислоцированным в городе, об участии в погребении роты солдат. Окрестные ветераны, увидев большое скопление военнослужащих в траурных повязках, спешно надели на себя ордена и примкнули к скорбной процессии. Видя такое несанкционированное, но достойное внимания, если не сказать почтения, скопление людей в форме, плюс участие генерала из Москвы, городская власть оформила похоронную процессию двумя машинами ГАИ, пятьюдесятью одетыми в парадную форму милиционерами и прочими атрибутами траурного достоинства: венками, транспортом и своими скорбными лицами. К Веточкину примкнуло все местное подразделение ФСБ, с майором Пчелкиным во главе, а также его друг Миронов, что послужило сигналом для всех оппозиционно-политических и неформально-антиполитических сил города: в процессию спонтанно влились кришнаиты, молодежное движение «Счастливые оранжевые мученики» и вся остальная интеллектуальная элита Таганрога, включая общество «Достойного времяпрепровождения», основанное городскими художниками «эпикурейских тонов» для того, чтобы как-то оправдать свою постоянную нетрезвость. Естественно, в этой траурной демонстрации принимал участие и генерал Самсонов.
Вот и получилось, что похороны Глории Ренатовны затмили запомнившиеся городу похороны Тильзитной Робертины Стасовны, бабушки Лени Светлогорова, великого таганрогского художника. Затмили и по количеству людей, и по яркости, и по длине траурного кортежа.
День похорон Глории Ренатовны был очень богат на чудеса и события. Уход с поверхности Земли в глубь нее и наоборот насыщен чудесами, а уж уход из иллюзии в истину, то есть из жизни в смерть, всегда оформлен великим Событием и не доступным для понимания Чудом. Несмотря на то, что Смерть это величайшее зло, осознав которое, первозданный Адам огорчился настолько, что даже не стал дожидаться круглой даты и умер в девятьсот тридцать лет, Смерть, тем не менее, в своей сокровенной глубине наполнена гулом нетленной нежности, в которой пульсируют мелодии пока еще не исполняющейся Надежды. Это особенно было заметно по лицу упокоенной Глории Ренатовны Выщух и по лицу, Игорь Баркалов не смог бы объяснить, склонившейся для отдания последнего поцелуя умершей Капитолины Витальевны Щадской. Почему-то именно на этом мгновении Игорь Баркалов вспомнил о Славе Савоеве. Никто в отделе не забывал о нем, и следствие по делу о пропаже старшего оперуполномоченного продолжалось. Правда, все это стало привычным до такой степени, что уже ничего не затрагивало в душе, «обидно, досадно, но ладно»… А вот сейчас, на кладбище, вопрос об исчезновении старшего оперуполномоченного встал перед Игорем так остро и ярко, словно Славу только что, на глазах Игоря, скрутили, бросили в машину с затемненными стеклами и увезли в неизвестном направлении. Игорь дернул за рукав стоящего рядом с ним Степу Басенка и спросил:
– Ты давно Ивана Максимовича Савоева видел?
– Давно, почти две недели назад. – Степа с удивлением посмотрел на Игоря. – Я только что, кстати, подумал, что нужно зайти к нему…
События на похоронах Глории Ренатовны Выщух продолжали развиваться. Бывший прокурор города Миронов обратился к своему другу Веточкину, с которым они вместе ехали в катафалке, сопровождая покойную на кладбище:
– Тарас, пойми меня правильно, но после того, как я подержался за молнии, во мне стали происходить странные процессы. Не такие, конечно, – он кивнул на гроб с телом усопшей, – а конкретно-странные…
– Прошу тебя, – меланхолично возмутился Веточкин, – не употребляй слово «конкретно». У меня от него изжога. Что, говоришь, с тобой случилось? Ударила молния? Куда?
– Слушай, после контакта с молниями я взглянул на мир глазами Антихриста.
– Ну и что? – вяло заинтересовался Веточкин, доставая из внутреннего кармана пиджака плоскую фляжку. – Что увидел твоими глазами Антихрист?
– Пыль, – коротко ответил Миронов. – И то, что за нею следует, но о чем Антихрист в моем теле умолчал. Зато я знаю, где Ленька Хромов, вот он уж точно жив и здоров, несмотря на то, что без вести пропал вместе с подводной лодкой на дне Северного Ледовитого океана.
– Ты прав. – как-то грустно улыбнулся Веточкин, откручивая пробку на фляжке. – Ленька жив и здоров, – он коснулся открытой фляжкой левой стороны груди, – вот в этом месте. – Веточкин сделал глоток из фляжки, затем протянул ее Миронову и деловито поинтересовался: – А ты разве знаешь другое место жизни и здравия Лени Хромова?
– Конечно, – Миронов тоже сделал глоток, – он сейчас в десятом, то есть в начале одиннадцатого века, в центре Нахапетовской аномалии. Это здесь, – Миронов сделал второй глоток и со стуком поставил фляжку на крышку гроба. – рядом, прямо по курсу.
Иван Максимович Савоев, участковый городского района «Соловки», в административном исполнении звучащего как Орджоникидзевский район города Таганрога, протянул своей супруге, Марии Оттовне, предпринимательнице, владеющей контрольным пакетом акций кожевенного завода, серебристо-светящуюся палочку и произнес:
– Это свирель, дорогая.
– Музыка одиночества, – улыбнулась в ответ Мария Опоена Савоева, в девичестве Бергольц, беря из рук Ивана Максимовича свирель, и, поднеся ее к губам, заиграла. Вокруг участкового и бизнесменши во все стороны раскинулось зеленовато-нежного цвета море, в глубине которого как бы угадывалась клубящаяся оранжевость. Волн не было, потому что вокруг царило предзакатное, вечно пребывающее в неподвижности и неизменяющееся время хрустальной и безветренной благодати. Иван Максимович и Мария Оттовна сидели в креслах на песчаном острове, не более десяти метров по периметру, на котором ничего, кроме них и белоснежных кресел, не было, и улыбались друг другу. Время от времени над ними пролетали огромные лучеподобные люди. Иван Максимович и Мария Оттовна провожали их взглядами и снова улыбались друг другу. Им было навсегда радостно и спокойно, ибо они находились внутри чьей-то неизъяснимой созидательной страсти и с нежным достоинством понимали, что таким образом их отблагодарили за то, что их сын. Слава Савоев, без каких-либо заслуг со своей стороны и абсолютно случайно, ибо случайность это суть предопределенности, стал материальным телом для аоэлитного лаоэра. Пролетающие над ними лучезарные люди были Странниками, то есть теми сущностями, для которых, собственно говоря. Бог и выдохнул из себя не имеющую начала Бесконечность.
Глава двенадцатая
– Для того, чтобы действительно наслаждаться или хотя бы получить максимально приближенное к естественному удовольствие от обладания большими деньгами и сопровождающей их властью, нужно быть чистосердечно-наивным, высокообразованным, элитарно-воспитанным, добродушно-высокомерным и снисходительно-равнодушным, то есть аристократом крови. Во всех остальных случаях наслаждение деньгами и властью хотя и несет в себе элементы тяжеловатого аристократизма, все-таки чревато неожиданными и, самое главное, оскорбительными финалами. Поэтому я предлагаю выпить, – Гарольд Смитович Гулько поднял бокал с шампанским, – за непринужденность наших жизненных удовольствий, это во-первых, а во-вторых, за новый финансовый проект «Глобализация», который, вопреки сложившимся внутрироссийским традициям, осуществляется на основе картельного джентльменства. Я рад – заявил собравшимся в загородном подмосковном особняке финансистам, политикам и нефтяникам Капитан. – что в России появились люди, которые в состоянии грамотно, с пользой для дела, страны и будущего распорядиться двумястами миллиардами ежегодного дохода.
– Гарольд Смитович, – Сергей Иванович Байбаков буквально светился от удовольствия, – вы сделали невозможное. Создать новый брэнд путем объединения уже давно известных и успешно работающих на финансовом рынке брэндов не каждому под силу. Я даже не знаю, за что мне пить: за вас, за то, что банки, конкурирующие друг с другом, объединили свои капиталы и возможности в нашем проекте «Глобализация», или за государство в лице ЦБ, который я представляю, увеличивший свою долю вложений в этот проект с двадцати пяти процентов до пятидесяти?..
Байбак имел все причины испытывать удовольствие от жизни, времени и физиологии. Он был абсолютно здоров и верил в то, что все, что он ни делает, одобрено небом и защищено земными покровителями, то есть он никого не боялся. Аскольд Иванов уже давно сидел в ряду банкиров, объединенных под общей крышей проекта «Глобализация», и был в зависимости у Сергея Ивановича. Если бы Байбак захотел, то вытер бы об него ноги, но он этого не хотел. Во-первых, такое действие бессмысленно и поэтому вдвойне подло, а во-вторых, он хотел, до безрассудства, жену Иванова Капитолину Щадскую. Второй причиной стабильно хорошего настроения Байбака был его новый партнер Гулько Гарольд Смитович, человек талантливый и, самое главное, преданный. Почему Байбак так считал, понять трудно. Капитан даже пальцем не шевельнул, чтобы это можно было трактовать как преданность Сергею Ивановичу. Но Байбак так считал, и приложил максимум усилий, чтобы главным менеджером для осуществления проекта группы «Баф-глобал» «Глобализация» был нанят Капитан. Двадцать солидных банков России и двенадцать крупных зарубежных банков, плюс ЦБ России, доверили ему свои деньги и репутацию.
– За Россию я всегда готов выпить, – поддержал тост Сергея Ивановича великий российский мошенник из Одессы и отсалютовал ему бокалом. – А то, что банкиры объединились, так на то они и банкиры, люди прагматичные, умеющие справляться с эмоциями и понимающие, чтобы не пропасть поодиночке, занимаясь коммерчески-розничным банкингом, нужно взяться за руки и говорить друг другу комплименты, выдержанные в стиле инвестиционного банкинга и сопутствующих продуктов, неизбежных при разработке такого энергоносителя, как «бафометин» в Азовском море.
– О, да вы поэт! – восхитился присутствующий на первом корпоративном съезде фингруппы «Баф-глобал» председатель ЦБ. – Я всегда знал, что банковское дело располагает к творчеству.
– Конечно, – вежливо улыбнулся шефу государственных денег Капитан. – Бухгалтерия – синоним Вдохновения. Как ни верти, а талант – это деньги.
Агапольд Витальевич Суриков во фраке цвета «серебряная ночь» стоял возле столика с закусками в зале официальных приемов посольства США в Москве и разговаривал с американским журналистом Джеффери Лином, главным редактором «Вашингтон-Пост», о вечном.
– Не знаю, как ты, Агапольд, – заявил Джеффери Лин Сурикову, – но я без аванса в три миллиона и без уверенности, что в конце операции буду пересчитывать причитающиеся мне три процента от общей суммы прибыли, даже пальцем не шевельну. А ты просишь, чтобы «Вашингтон-Пост» в течение неопределенного времени бесплатно оказывал твоим авантюрам дезинформационно-идеологическую поддержку.
– Джеффери Лин, что-то давно не бил я американских журналистов внутри американского посольства в присутствии послов из десяти бурно и не очень развивающихся стран, включая замминистра иностранных дел России. По-моему, у тебя появилась мания величия или сильный покровитель, это печально, ибо у меня тоже есть сильные покровители. Если они начнут договариваться между собой, то и у меня, и у тебя будут в активе лишь дырки от бубликов.
– Не знаю как ты, Агапольд – вновь заявил Джеффери Лин Сурикову, – но дырки от бубликов не моя специализация.
Коммерческим банкам свойственен светлый, бело-радостный, интерьер и нервная, с элементами скрытой творческой истерики, внутренняя политика. Государственному банку нет необходимости декларировать белое и радостное, то есть мошенническое, в своей деятельности и, тем более, нет никакой причины впадать в эмоциональную приподнятость или подавленность по поводу каких-либо процентов прибыли или убытка. В государственном банке нет таких величин, как убыток или прибыль, в нем действует либо скучное, однотонное и привычное процветание, совсем не обязательно повторяющее положение в стране, в которой может быть холодно и голодно, либо быстрый, все уничтожающий вокруг себя крах, называемый революцией, государственным переворотом или оккупацией, то есть, когда все активы, фонды и запасы госбанка вывозятся в другую страну и распределяются для личного пользования в кругу особо заинтересованных в этом лиц…
Председатель Центробанка России посмотрел на стоящего перед ним по стойке «смирно» Сергея Ивановича Байбакова и поинтересовался:
– Сколько вам лет, Сергей Иванович?
– Сорок пять, – вежливо расшаркался Байбак, – через две недели будет.
– Это хорошо. – непонятно выразился председатель ЦБ и с недоумением покосился на два листочка бумаги с текстом, лежащих перед ним на столе. – Сорок пять лет – критический возраст. – объяснил он. – С одной стороны, ты понимаешь, что жизнь только теперь и начинается по-настоящему, а с другой – что ее-то осталось мало…
Председатель российских денег был в растерянности: перед ним лежала секретная справка на Байбакова Сергея Ивановича из ФСБ, в которой говорилось, что он бывший зек и темная личность, но в то же время, если упростить ситуацию до личностей, Байбаков является проверенным управляющим «спонтанно возникающих денежных излишков», так называемых «беспризорных денег», и его прошлое к этому не имеет никакого отношения. Если человек на практике доказывает, что он разумно, с пользой для себя и других, обрабатывает сотни миллионов и даже миллиарды «беспризорных денег» мирового качества, то на ошибки его молодости можно закрыть глаза. Но все же, если справка попала к нему на стол, значит, это кому-то выгодно, а раз так, должен существовать и кто-то, кому это не выгодно. Председатель ЦБ стал задумчивым и печальным, он не любил альтернатив с туманными перспективами. Предстояло выяснить, кто сильнее: те, кому выгодно, или те, кому не выгодно. Он не знал, как ему реагировать, и поэтому спросил у Сергея Ивановича:
– Вы любите деньги?
Байбак внимательно и с какой-то необъяснимо-почтительной угрозой посмотрел в глаза своего шефа и честно признался:
– Нет.
– Хорошо, – вздохнул банкир. – Идите работайте и никогда не забывайте, что богатый человек должен «сорить» не деньгами, а рабочими местами, только тогда в России придет время благоденствия. Кстати, вы богаты или нет?
Байбак еще более почтительно и более внимательно посмотрел в глаза начальнику и твердо ответил:
– Да, я богат.
– Два миллиарда шестьсот семьдесят три миллиона долларов инвестировано иностранными компаниями в добычу бафометина за последнюю неделю. – Аскольд Иванов посмотрел на Капитана. – А общая сумма капиталовложений, доступная нашим манипуляциям, составляет девять с половиной миллиардов долларов.
– Понятно. – Гарольд Смитович провел рукой по седым, подстриженным «ежиком» волосам. – А какая сумма нам не доступна?
– Двадцать миллионов долларов. – ответил Аскольд Иванов и уточнил: – Двухмесячный фонд зарплаты для служащих и управляющих во всех филиалах «Баф-банка» и «Глобализации».
– Ну что же, начнем с обычных схем, а по мере развития ситуаций определимся с корректировкой. Если наш «баранчик» Байбаков весит восемьдесят миллионов долларов, а он всего лишь исполнитель, то можешь себе представить, насколько благородна и честна наша афера. Мы изящно, артистично и добродушно отберем деньги у грубых и беспардонных коррупционеров, пошлых до такой степени, что все украденные ими деньги они используют лишь для того, чтобы жить в свое удовольствие, даже не понимая, что такого удовольствия не существует, а есть лишь его предвкушение, заканчивающееся инсультно-инфарктными развлечениями в прекрасно приспособленной для этого клинике со всеми удобствами, которые только можно оплатить деньгами.
– Момент у моря, – почтительно согласился с учителем Аскольд Иванов. – Надо не забывать ни о правилах уличного движения, ни о том, что есть люди, которые их не соблюдают.
