Текст книги "Гном. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Шуваев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 79 страниц) [доступный отрывок для чтения: 32 страниц]

  "... Таким образом, следует сделать вывод, что было принято решение использовать провокацию специальных служб Великобритании и США для форсирования и завершения давно реализуемого плана ряда структур гос. власти под общим руководством Л.Берия.

  Исходно планировалось постепенно, за счет последовательно проводимых кадровых решений внедрить на ключевые посты структур, связанных с обеспечением государственной безопасности, разведки, контрразведки лиц, относящихся к определенной группе и контролируемых Л.Берия. Параллельные, независимые структуры, обладающие не совпадающими источниками информации, по сути, преобразованы в подразделения единой структуры, руководство которой сосредоточено в одних руках. Конечной целью является, своего рода, монополия на достоверную информацию, то есть, практически, возможность манипулировать органами советской власти и аппаратом Партии, а также фактическая изоляция т. Сталина от источников объективной информации.

  С этой целью группа предателей (в дальнейшем – «Структура»), учтя опыт следствия по делу руководства НКВД-НКГБ 1937 – 1940 гг., приняла решения прибегнуть к ряду мер предосторожности. Так, последовательно создавалось и поддерживалось впечатление об антагонизме, соперничестве и даже скрытой вражде в парах Абакумов – Серов, Абакумов – Меркулов, о резком ухудшении отношений между Абакумовым и самим Л.Берия, о якобы имеющемся антагонизме между разведывательными управлениями Генерального Штаба и структурами, подчиненными НКВД, и т.д., в то время, как все перечисленные лица и структуры представляют собой части единой структуры, управляемой из одного центра. Последовательность действий, в результате которых сформирована Структура в ее нынешнем виде, равно как и общая схема ее, отражена в «Приложении Љ1». Схема со всей наглядностью показывает, что с определенного момента времени лица, относящиеся к вышеназванной группе (список прилагается), не подвергались аресту, не отстранялись от работы, не переводились на другую работу с понижением. Имело место только перемещение указанных лиц на ключевые посты в параллельные службы, причем общая схема отношений оставалась неизменной даже при смене персоналий. На данный момент практически свободными от влияния Структуры могут считаться только незначительные группы и отделы в системе Наркомата Иностранных Дел, Наркомата Контроля и т.п., относительно немногочисленные, маломощные и лишенные собственных оперативных отделов.

  Как следствие, уже к началу 1941 года в распоряжении руководства СССР, в том числе, предсовнаркома И.В Сталина имелась только совершенно превратная картина положения дел в важнейших областях социалистического строительства и, в том числе, военного строительства. В свою очередь, ложное представление руководства страны о положении дел в этой области явилось одной из главных причин крайне неблагоприятного хода боевых действий летом – осенью 1941 года. Начало войны в значительной степени сорвало планы предателей, так как предоставление руководству искаженной информации немедленно сказывалось на ходе боевых дел и факты такого рода подтасовок неизбежно выявлялись. Тем самым, влияние Структуры значительно снизилось, тогда как роль эффективных военачальников и организаторов производства, соответственно, многократно возросла.

  Следует подчеркнуть: вряд ли можно говорить о сознательном стремлении руководства Структуры изменить общественно-политический строй, причинить вред государству или, тем более, о его сговоре и систематическом сотрудничестве со специальными службами или другими структурами иных стран. Скорее речь может идти о стремлении любой ценой сохранить свое высокое положение, власть и привилегии*, наряду с готовностью пожертвовать ради этого любыми интересами иных лиц, общества и государства в целом.

  В связи с тем, что в ходе войны сложилась достаточно представительная группа лиц, верность которых может считаться доказанной, не нуждающихся в проверке, и, кроме того, доказавших свою компетентность, руководство Структуры не может быть полностью уверено в восстановлении своего исключительного положения и после окончания боевых действий. Именно это послужило главной причиной, по которой Структура пошло навстречу достаточно примитивной попытке провокации «УСИ – УСС» североамериканских СШ.

  Грубая, носящая вторичный характер дезинформация, содержащаяся в фальшивке «УСИ – УСС» необходима Структуре для того, чтобы, дискредитировать руководство вооруженных сил, лишить, тем самым, ее влияния, отстранить от руководства войсками и, по сути, совершить государственный переворот. Предполагается, сохранив нынешнее официальное руководство страны в виде ширмы, полностью изолировать его от реальных рычагов власти, от возможности как-то влиять на управление страной там, где это не отвечает собственным интересам Структуры. Это в высшей степени отвечает целям правительств США и Британской Империи, крайне недовольным ходом боевых действий и наиболее вероятными итогами войны. В этом интересы их и руководства Структуры – совпадают полностью. Таким образом..."

  *Товарищ Тугарин (не вполне Змиевич, как в былине, но тоже ничего) Вячеслав Андреевич не знал термина «политкорректность», но в своем перечислении позабыл упомянуть об одной малой малости именно из-за нее. Речь идет, грубо говоря, – о шкуре, а по сути – о жизни, которая у каждого человека одна. Если у повелителя нет паранойи в самом начале, она непременно разовьется. Исключений, в общем, не бывало. Жизнь рядом с диктатором, практически, НЕВЫНОСИМА. Можно погибнуть: за реальную или мнимую провинность, за то, что изобразят провинностью другие обитатели Ближнего Круга, из профилактических соображений, потому что слишком много знаешь и, в принципе, можешь быть опасен, из соображений психологического террора, когда убивают не то, что невиновного, а как бы ни самого ценного работника, ТОЛЬКО для того, чтобы показать, что незаменимых у нас – нет, что резоны Вождя – неисповедимы, как у того самого Господа, а сам он, как всегда, непредсказуем. Чтобы непрерывно помнили: сегодня он, а завтра – ты. Если кто-то, когда-то работал с хамом и самодуром-начальником, – примерьте НА СЕБЯ еще и такую ситуацию, когда хам-самодур может вас уничтожить физически. Взять в заложники семью. А ситуацию, когда он ОБЯЗАН проделывать что-то подобное с подручными просто исходя из природы диктатуры? Попробуйте. Люди пьют, в неевропейских культурах принимают наркотики, вступают на путь экстенсивного секса, только для того, чтобы снизить нестерпимое напряжение, делают глупости, сходят с ума. А те, кто покрепче, думают, как бы это себя обезопасить понадежнее. И готовы для этого буквально на все. Оправдывать их не хочется, а вот понять вполне можно.

  – Ну-у мастак! Златоуст хренов. Ему бы романы писать про шпионов. Это кто же у нас такой умный?

  – Ты его не знаешь. Полковник Тугарин. Его Славин для этого и держит. Вроде референта у него.

  – У Коли? Почему – не знаю? Старый такой, седой?

  – Помоложе нас с тобой лет как бы ни на десять. А седой не так давно. Славин его вытащил тогда. Сказал – нужен, – и все. Отдали без писку.

  – Ну да, ну да... Ему и впрямь всякие нужны. Это ж надо – такую чушь написать... Ну какой там, к кобелям, – заговор? Ну, – поддерживают люди друг друга, согласовывают действия, чтобы, значит, случайно один другого не подставить, – так там иначе не уцелеешь. Просто живут они так, и никакой заговор тут ни причем...

  – А КАКАЯ РАЗНИЦА? В том, что гадят не для того, чтобы нагадить, а для того, чтобы сберечь шкуру? Он же об этом и пишет. Собрались люди и договорились между собой докладывать товарищу Сталину одно и то же, друг другу не противореча. Не так, чтоб правду, а так, чтоб у всех одинаково. Так что если врать приходится, – тоже говорят одно и то же. Врут когда? Когда что-нибудь плохо. А они говорят, что все хорошо, и делают все, чтобы проверить было невозможно. Или тебе само слово «заговор» не нравится? «Сговор» – лучше? Потому что: «Договор о систематической дезинформации органов Советской власти, Партии и Правительства» – это, согласись, звучит как-то... неуместно, что ли? Ты сам, только что, сказал то же самое, что написано в цидуле этого Тугарина, только другими словами.

  – Но ты-то, для себя, понимаешь, что чушь?

  – С одной стороны, – вроде как, – да. А с другой, так и это, – он потряс запиской полковника Тугарина, – тоже никак не опровергнешь.

  – Да, тут он молодец. Первооткрыватель. Создал новый вид брехни: ВООБЩЕ неотличимой от правды. Были бы в НКВД такие, да побольше, так ничего и выбивать не нужно. Подписывали бы по доброй воле, просто потому что не поспоришь...

  – Знаешь, что? Я бы, может, с тобой согласился бы. И повеселился с тобой вместе. Вот только та фотография – правда. И документ американский – тоже налицо. И показания Вани Реброва, – царс-ство небес-сное, – никуда не денешь. И все вместе, – в пользу того, что полковник недалек от истины. Знаешь, как это бывает: человек считает, что выдумал, а оно оказывается правдой.

  Они замолчали, и чем дальше, тем более тягостным становилось молчание.

  – Все это хорошо и даже замечательно. Но ведь со всем этим придется что-то делать. Что-то предпринимать. Оставлять без внимания эту историю нельзя. Вне зависимости от того, сколько правды в обеих записках. Ничего не предпринимать, – это поставить себя в зависимость от того, что там решит Лаврентий Павлович. А ничего благоприятного для себя мы ждать не можем. Если бы он ничего такого не планировал, то вообще поостерегся бы трогать это дерьмо.

  – Да. Это он в любом случае зря. Никому это не нужно, ему в том числе. Потерял чутье.

  – Нам от этого не легче. Ты представляешь себе, если об этом станет известно остальным? Нет, ты только представь себе! Дураков на уровне командармов и выше осталось мало, они все понимают, и без того ждут после войны чего-нибудь подобного, – и тут такое!!!

  – Я не пойду в допросную. – Горбатов, молча смотревший на командующего фронтом, вдруг понял, что Рокоссовский пьян. Он никогда не видел своего умного, твердого, сдержанного командира всерьез пьяным. А теперь он был пьян, и довольно сильно. Не то, чтобы вдребезги, но зато тяжело и скверно. Так бывает, когда человек выпьет по скверному поводу, от горя или нестерпимого беспокойства, а выпивка не пошла впрок. – Я что угодно, но в допросную я больше не пойду. Я лучше сам... Нет, так не годится, решат, что виноват, и застрелился от трусости. Нет, я дождусь, когда за мной придут, перестреляю, сколько смогу, а потом себя... Нет, надо обратиться к солдатам, сказать, что К-константин Рокоссовский – не предатель, и только потом... Нет, так тоже нельзя... Ох-х, я не знаю... Я ничего уже не знаю, я запутался и не знаю, – что мне делать-то теперь? Но в допросную я больше не пойду! Х-хоть они ш-што!

  – Ты – того, Константин Константинович, – не горячись... Ничего не было пока, и, может, и не будет. Разберутся.

  – Э-э-э, – маршал попробовал иронично улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, – кто б другой говорил, но уж ты-то! Сам -то – веришь? Когда это у нас – обходилось? В тот раз тоже говорили, что разберутся. Два года, – разбирались, суки!

  – Да послушайте, – вы. То ли есть дело, то ли нет, но только вы там вообще ни с какого боку! Другие фамилии, а не ваша.

  – А какая разница? Они же точно так же не при чём... Их сначала. Меня потом. Но меня – точно. Ему доверили, скажут, а он не оправдал... Затаил змеиную злобу, не разоружился до конца перед этой, как ее? Перед партией перед ихней!

  – Не перед «ихней», а перед нашей с тобой.

  – Не-е. Не может такого быть, чтобы мы с тобой – да были в одной партии с Берией... У таких, как он, какая-то другая партия. Перед которой я разоружиться должен... Вот им, – он скрутил кукиш и ткнул им куда-то в сторону, – разоружиться! Погляди, – он полез в карман галифе, пытаясь достать оттуда что-то объемное, но, сидя, сделать это было почти невозможно, – во... Это меня разведчики научили.

  С этими словами он катнул по столу «лимонку» по направлению к Горбатову. С детонатором, с кольцом, все чин по чину.

  Похоже, любые разговоры были сейчас бесполезны. Перед ним сейчас сидел не человек, которого он хорошо знал, а только руина былого человека. Это было больше всего похоже на какую-то гнусную ворожбу: злой колдун прошептал несколько перекошенных, вывернутых наизнанку слов, и от большого, сильного человека испытанной храбрости осталась пустая оболочка, набитая горькой пылью.

  – Понял? Только ш-шнурок привязать к колечку, – и х-хрен они меня возьмут! И самим, поди, достанется! А!? Как ты думаешь? Достанется!?

  В его стеклянные глаза смотреть было и страшно и стыдно, но тут лихорадочное возбуждение, вызванное классной выдумкой, прошло, уступив место депрессии и пьяной тоске. Маршал уронил голову на руки, бормоча что-то вроде:

  – Опять! Опять то же самое, да когда же они, суки, уймутся!!! Зачем?!

  И тогда на командарма вдруг снизошло спокойствие. Он понял, что надо сказать и, заодно, сам обрел внутреннюю опору. Не бог весть что, но лучше, чем никакая.

  – Вы, товарищ маршал, не о том говорите. Совсем, как говорится, не в ту степь. До нас дошли сведения, что кучка высокопоставленных негодяев, обманувших Верховного, вошла в сговор с иностранной разведкой и готовит неслыханное предательство. Это враги. Такие же, как фашисты, даже хуже. В таких обстоятельствах подчиниться им было бы прямым преступлением. Мы должны их уничтожить. Это наш прямой долг, как солдатов. Это – главное. Константин Константинович! Слышите? Никакое они не начальство, а враги! Враги. Вот главное! Наймиты иностранных разведок!

  – А?!

  То, что история эта смотрится как-то противновато, не делает составляющие ее события менее опасным. Кроме того, она достаточно типична по отдельным своим деталям и мотивациям, а еще – содержит ряд темных мест, правды о которых мы не узнаем, наверное, никогда. Ее, может быть, и вовсе нет. Так, мы не знаем, откуда ВСЕ ключевые документы по делу (за исключением протоколов допроса Ивана Реброва) оказались в распоряжении генерал-лейтенанта Ильичева. Иван Иванович не спал всю ночь, его терзали самые страшные сомнения в жизни. С формальной точки зрения его непосредственным начальником являлся начальник Генерального Штаба маршал Василевский, но в данном случае вариант по понятным причинам отпадал. По правилам неписанным, но оттого еще более непреложным, нужно было доложить Берия. Вот только, парадоксальным образом, невозможным оказался и этот вариант. Существовал, был предусмотрен вариант, согласно которому начальник ГРУ мог обратиться к Верховному непосредственно, но для него это было равносильно приглашению на казнь. Говорят, точно так же трепетал перед Гитлером рейхсфюрер СС. Говорят также, что это была одна из причин, по которой его предпочли Рейнгарду Гейдриху. Тот, похоже, вообще не боялся никого и ничего. И Гитлера, – никак этого не показывая, разумеется, – не ставил ни в грош*. Говорят. Как легко говорить все, что заблагорассудится о тех, кто больше никак не в силах оправдаться.

  С товарищем Сталиным было сложнее. Помимо всего прочего, трепета не должно было быть заметно. И подозрительно, и вообще. Не любил. Еще можно было промолчать, и это, может быть, было бы самым правильным. Но на это у него не хватило храбрости. Сигнал от союзников. Аналитическая записка спеца из ОСЗ. Злополучная швейцарская фотография. ПОЧТИ навытяжку, и никакого сколько-нибудь заметного трепета. Чутье не подвело. Он правильно боялся. Ознакомившись с бумагами, Верховный стал мрачен, как не был уже давно. Как бы ни год.

  – Кто-нибудь еще знает?

  – Никак нет. Но Лаврентий Павлович узнает очень скоро. Самолет с его курьером, – это капитан НКВД Ребров, на фотографии слева, – пропал без следа. Говорят, угодил в грозу над горами.

  Ага. А документы из бесследно пропавшего самолета каким-то волшебством оказались у тебя. Но он не может на самом деле быть таким дураком. Это он только придуривается. И, будто прочитав его мысли, генерал объяснил ему, что донос с фотографией, – были ДО самолета, а записка, – ПОСЛЕ. Есть совершенно секретная аппаратура, позволяющая с очень большой точностью передать копию документа и даже изображение. Из самого самолета им, строго говоря, не досталось ничего.

  – Нэ фальшивки?

  Это был зря заданный, и, к тому же, бессмысленный вопрос, и товарищ Сталин подосадовал на себя, потому что терпеть не мог произносить лишних слов. В данном случае они обозначали, что его смогли вывести из равновесия. Но генерал – ничего, как будто даже ждал.

  – Так точно. Скорее всего. Но фотографии – настоящие, а полет Реброва в Швейцарию имел место.

  Молодец. Двусмысленная бессмыслица, которая, для такого случая, сойдет за ответ.

  – Харашо. По данному вопросу докладывать только мне, наблюдение – прадалжать, никаких активных действий нэ предпринимать.

  Такая же почти полная бессмыслица, которая сойдет на первое время за инструкцию.

  *Это он зря: эмпатия, – т.е. свойство непосредственно ощущать отношение собеседника, истинные его чувства, реакцию на обращенные к нему слова, – у Фюрера, судя по всему, была чудовищная. Она резко увеличивает эффективность обратной связи между собеседниками Без этого врожденного свойства, развитого опытом и тренировками, не может быть ни крупного артиста, ни сколько-нибудь успешного демагога. Ни, тем более, Вождя. Или Фюрера. Даже Лидер не очень-то.

  Основное чувство, которое он ощутил, оставшись один, была тяжелая, темная ярость. Слишком сильно привык к тому, что воле его подчиняются даже обстоятельства, – и вдруг... такое!!! Не давая себе загнаться всерьез, усилием воли подавил злобу, мешающую мыслить трезво.

  ... Американское досье, – собачья чушь, деза чистой воды, тупо копирующая довоенную немецкую фальшивку. Самое главное, – они до предела лопухнулись с персоналиями: из главных фигурантов обиженным на Советскую власть, да и то более-менее, не сравнить с другими, можно считать одного Мерецкова, а у остальных карьера развивалась без сучка – без задоринки... или именно потому, что не пуганы, как следует, как раз и решили изменить? Нет, так нельзя, надо запретить себе даже думать в этом направлении. Настоящие высказывания генералов прослоены очень, очень похожими, – но швы все-таки видны отчетливо. Как всегда, информации нет в тот самый момент, когда она нужна больше всего, и ни у кого нельзя спрашивать.

  Приняв решение, он привычно, как бы одним толчком выбросил мысли о имевшем место заговоре генералов из головы. Так, что еще? Измышления этого типа из ОСЗ. Пустота. Нуль. Набор фраз, которые НЕВОЗМОЖНО ни подтвердить, ни опровергнуть, а поэтому, – даже меньше чем ничего...

  Но, однако же, что-то царапало, не давая выбросить из головы эту информацию вслед за прежней.

  ... Она не содержит ничего такого, чего бы он, – по отдельности, – не знал. Она не содержит лишних фактов. И все-таки он без всяких сомнений отнес ее к категории фальшивок. Так почему? Он твердо знал за собой это качество: если что-то, пусть мелочь какая-нибудь, показалась ему сомнительной и нуждающейся в обдумывании, если не выбрасывается из головы, – значит, это не такая уж мелочь. Довольно скоро понял. Некоторые жизненные реалии остаются такими, пока не сформулированы. Будучи отлиты в жесткую форму окончательной формулировки, они становятся ложью. Как бы ни опаснейшим ее сортом*. Почему этот нюанс, эта почти до невидимости тонкая тонкость заставила обратить на себя внимание, почему показалась важной? Чутье подсказывало, что в самом ближайшем будущим придется столкнуться с чем-то подобным. Во весь рост.

  *Тут хорошим примером является протокол какого-нибудь допроса. Услыхав, как переводятся на язык юридических штампов его побуждения к шутке над одиноким прохожим (Или: обстоятельства и характер просьбы к какому-нибудь ветерану войны «поделиться пенсией». Или: невинные, – даже без крови! – шалости с какой-нибудь глупышкой лет двенадцати, которая все равно ничего не поняла и через месяц все забудет.) довольно многие теряют самообладание. Да я же ничего такого!!! Да все не так было!!! Да я же просто!!! Да он («оно», «она») сам (-о, -а)!!! Ситуация категорически требует четкой формулировки, причем по строго определенным правилам, – а ни одна, по мнению шалуна, не является вполне точной. Не то, не то он чувствовал, думал и переживал! Совсем не то. Чистый капкан, ей-богу. А еще одно и то же деяние можно определить и как «мелкую спекуляцию», и как «измену родине» вкупе с «экономической диверсией». Да еще совершенную «группой лиц по предварительному сговору».

  «... А ещо объект когда приходил сердитый говорил что Товарищ Сталин дурак а также что у Товарища Сталина характер дурацкий. Ещо он говорил что Товарищ Сталин упрямый как боран. Также объект говорил что Товарищ Сталин ничего не понимает в военном деле и только мешает генералам командавать и стреляет людей без всякого толку так что толковых людей не сыщиш и их негде не хватает. А ещо он ругался непонашему ничего непонятно. ...»

  «Пиписька». Мелькнула невеселая мысль, что этот термин из одного более раннего донесения пожалуй, был бы идеальным оперативным псевдонимом для данного источника. Хотя на самом деле это, понятно, агент «Ясень». Агента даже выучили словам «объект» и «также». Впрочем, к глупым, похоже, не относится и высказывания объекта оценивает довольно правильно. В прошлый раз донесений именно этого источника не было: давненько он не смотрел материалов оперативной разработки гражданина Берия Лаврентия Павловича. Доносы все те же, – а кто у нас, придя домой после трудного рабочего дня, не ругает начальство? Не считает его глупым или, на худой конец, выжившим из ума? И недовольство все тем же. Рабочие моменты, и ничего более. Даже, пожалуй, можно поверить в то, что Лаврентий Павлович не диктовал приставленным к нему агентам доносов на себя. И этих своих «сыроежек», похоже, не обижает. Не мешает собирать на себя плевый компромат, потому что лучше кого бы то ни было знает, что полное отсутствие компромата, равно как и слишком беспорочный образ жизни с определенного момента становятся довольно-таки подозрительными. Все это не отвечает на главный вопрос: почему он без спроса пошел на несанкционированный контакт с американцами? А если бы доложил? И что бы он стал делать, если бы товарищ Сталин – не позволил ему? А товарищ Сталин, скорее всего, не позволил бы? Ведь он же не знал ТОЧНО, что именно хотят передать ему американцы. Что такого, – ему нужно было знать позарез? Чего – он не мог себе позволить пропустить? Зная, что именно содержит сообщение, не тронул бы, это точно. Зато теперь, если военные теперь узнают об этой истории, может случиться большая беда.

  Он ни на секунду не верил в то, что у его рабоче-крестьянских генералов тупые, солдафонские мозги. Среди них были, понятно, всякие, и оттого пригодные к разным делам, но, в том числе, хватало блестящих аналитиков, знающих жизнь и людей, способных с первого взгляда оценить, на что годен тот или иной человек. Но даже и те, что попроще, помнят про тридцать седьмой год и думают, не могут не думать о своей судьбе по окончании войны. Они настороже и полны самых темных подозрений. Они твердо знают, что не виноваты ни в чем серьезном, при этом совершенно уверены в своей правоте, – и это, пожалуй, самое страшное. И если, при таких обстоятельствах, еще и бесследное исчезновение самолета с курьером Берия не случайность. Не хотелось даже думать что может случиться. Неплохо было только одно: похоже, на этот раз они ДЕЙСТВИТЕЛЬНО верят, что затеял все это – не он. Проверили, и знают, что все это личная инициатива Берия.

  Изощренная в интригах всех существующих на свете уровней мысль старого политика не пожелала успокаиваться и с неизбежностью воды, текущей вниз, перешла к следующей стадии. А если не только военные знают, но и Лаврентий Павлович знает, что они знают? Или хотя бы подозревает? Тогда большая беда может произойти очень скоро, прямо со дня на день. Подумав и еще немножко о том, чего мог бояться, чего мог искать Берия в столь неподходящий момент, Вождь пришел к выводу сколь парадоксальному, столь же и естественному. А еще столь же ошибочному.

  ... Ах дурак, дурак! Главное, – нашел дурак, время. Истинно говорят, что на каждого мудреца довольно простоты. Ведь он-то, он – ничего такого против Лаврентия и не собирался затевать! Даже и не думал!

  ... Да? А если бы подумал? Прочитав, к примеру, что-нибудь вроде той записки, в которой каждое слово напоминает этакий липкий яд? Какие у товарища Берия были основания думать, что с ним поступят иначе, чем со всеми его предшественниками? А – никаких. С какой стати ему считать себя особенным? А – ни с какой. Нет, он действительно отличается, можно сказать, – небо и земля, – вот только надеяться на это у него не было никаких оснований.

  Вот он назвал Берия дураком, а умный Берия тем более не мог подумать ничего иного. Он просто не дал Лаврентию Павловичу шанса надеяться ни на какой другой вариант. Ни одного – шанса.

  Борис Михайлович Шапошников проснулся ночью по причине того, что проклятый локоть разболелся уж вовсе немилосердно. Казалось, что надоедливый, неловкий, так и не ставший привычным, но небольшой паучок боли этой ночью вырос и запустил безжалостные когти далеко от исходного своего обиталища. В мизинец, в левую ключицу, под лопатку. Так, что грудь казалось стиснутой и даже дышать было тяжело. В очередной раз дав себе клятву «сегодня же» обратиться к врачу, маршал неожиданно для себя положил руку себе на грудь, осторожно потер. И заметил, что даже на это простое движение понадобилась решимость, что на самом деле он боялся двинуться, чтобы не прогневить злую боль. Рассердившись на себя, отбросил одеяло, рывком сел на кровати, – и задохнулся. Боль ударила раскаленным кинжалом куда-то под лопатку, стиснула безжалостными клещами. Сердце пропустило очередной удар, а вместо следующего как-то тяжело и шумно ворохнулось в груди. Маршал попробовал закричать, но смог издать только задавленный, едва слышный хрип. Последнее, что он увидел в этой жизни, было зрелище паркетных дощечек, летящих на него откуда-то сбоку.

  – Товарищ Верховный Главнокомандующий, я вынужден обратиться с докладом о чрезвычайном происшествии особой важности. Речь идет о покушениях на ряд ключевых командиров уровня командующих армиями и фронтами..

  – Шьто такое?!

  – Товарищ Ватутин, – ранен. К счастью – нетяжело. Его ценой собственной жизни спас гвардии майор Щеглов. Часть нападающих была уничтожена, часть удалось взять живыми. Покушались на Кирилла Афонасьевича. Сам он не пострадал, четыре человека из числа его охраны ранены, один – тяжело. Нападавшие истреблены, живым удалось взять одного. Имела попытка то ли схватить, то ли ликвидировать маршала Рокоссовского, но здесь они ошиблись. Он находился не там, где его ожидали, а подозрительных лиц удалось разоружить и задержать: эта группа, поняв, что попытка не удалась, сопротивления не оказала. Сегодня утром имела место попытка нападения на меня, но мы были настороже и предприняли ряд контрмер. В общей сложности речь идет почти о десятке эпизодов. Было бы больше, только мы еще вчера поняли: акции носят скоординированный характер. И, соответственно, сообразили откуда ветер дует. И приняли меры по полному контролю за связью и нейтрализации соответствующих структур. Похоже, речь идет о широкомасштабном заговоре, предпринятом с целью фактического захвата власти.

  Так. В переводе на русский язык это обозначает, что особые отделы и большая часть СМЕРШ нейтрализованы, и узды на генералов больше нет никакой. Тем более, что армейские методы нейтрализации, да еще во время войны, известные, – без особой тонкости.

  – Какие структуры? Какой еще заговор? – В голосе Верховного послышался тяжелый, медленно закипающий гнев. – Ви что там все, – с ума сошли?!

  Обычно одного этого тона бывало достаточно, чтобы коленки подкосились у кого угодно. Чтобы привести в чувство любого волка, посмевшего ощериться. Но не на этот раз. Никто не знает, во сколько лет жизни обошлись маршалу два коротких слова отрицания.

  – Никак нет. Получив определенную информацию, мы поначалу тоже посчитали ее фальшивкой. Но происшедшее заставило нас изменить мнение.

  – Доложите толком.

  – Докладываю. По оперативным каналам ГРУ и РУ Генерального Штаба пришло сообщение о широкомасштабном заговоре в среде высшего руководства НКВД а также структур, находящихся в тесной связи с данным Наркоматом и, фактически, подчиненных ему. Имеются неопровержимые свидетельства о имевшем место сговоре данных лиц с рядом иностранных спецслужб, имеющем целью государственный переворот. Имеется ряд свидетельств, что, в обмен на поддержку со стороны иностранных спецслужб и стоящих за ними правительств, эти, не побоюсь этого слова, предатели пообещали ряд существенных внешнеполитических уступок в плане послевоенного устройства в Европе и ряде других регионов.

  – И доказательства имеются?

  – Так точно. Курьер со всеми документами, включая протоколы допросов арестованных, уже вылетел к вам. Теперь испытываем определенные опасения, что не долетит. Получив первые свидетельства, подтвержденные документально, мы не поверили, сочли провокацией, но все-таки решили собраться узким кругом для обсуждения сложившейся ситуации, потому что даже сам факт провокации такого уровня вещь слишком серьезная. Собственно говоря, именно после того, как мы объявили сбор, и произошли нападения, о которых я вам докладывал. Это убедило нас в истинности полученных сведений. Перепроверили по иным, заведомо независимым каналам, и пришли к выводу, что исходная информация, в основном, достоверна. Во избежании новых провокаций, ключевые командиры и начальники штабов собраны в безопасном месте под охраной верных частей. Обеспечено вполне надежное, с большим запасом прочности прикрытие с воздуха. Организовано круглосуточное наблюдение и разведка с воздуха.

  А этим маршал в тонкой, деликатной армейской манере сообщил, что авиационное командование заодно с сухопутным генералитетом, и никак не может быть задействовано против сорвавшейся с поводка армейщины. В Москву они, понятно, не поедут, но не пригласить тоже было бы невежливо.

  – Как обстановка в войсках, какие настроения?

  – Обстановка достаточно спокойная, товарищ Сталин. В настоящий момент командование полностью контролирует положение. Личный состав на всех фронтах проявил высокую сознательность и поддерживает образцовую дисциплину.