Текст книги "Поверженный ангел (Исторический роман)"

Автор книги: Александр Коротков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Глава седьмая
из которой читатель узнает историю Графини, а также причину, по которой Сальвестро Медичи не спешил разделаться с цыпленком

Пожалуй, нигде во Флоренции не поднимались так рано, как в бедном квартале у святой Ореолы, неподалеку от ворот святого Лаврентия. В его убогих хижинах, летом задыхающихся от пыли и зноя, а в осеннюю пору увязающих в непролазной грязи, ютились сотни нищих обоего пола, всякого рода калеки, хромые, немые, глухие, увечные и блаженные. Встречались меж ними и погорелые, и потерпевшие от моровых поветрий, попадались бобыли-старцы и беглые монахи, но больше всего было слепцов. С первыми проблесками зари вся эта христова братия выползала из своих вонючих нор и, на все голоса распевая «Интермерату», разбредалась по городу и окрестным селениям, дабы во имя Христа собирать милостыню на пропитание себе и тем своим братьям, кто по немощи не в силах был уже передвигаться по земле.

На рассвете двадцать второго июля, задолго до того, как первый луч солнца разбудил уснувшего в кресле Сальвестро Медичи, трое нищих остановились у дверей кабачка, примостившегося рядом с колокольней церкви святого Лаврентия. Хозяин кабачка, человек изворотливый, себе на уме, но сердобольный и отзывчивый, насколько может быть отзывчивым владелец такого заведения, приноровившись к своим босоногим и оборванным завсегдатаям, привык вставать затемно и никогда не отказывал несчастным калекам ни в еде, ни в кружке вина, как бы рано к нему не постучали.

И на этот раз, услышав на дворе голоса, он сразу отпер дверь, впустил нищих и, не дожидаясь их просьбы, направился к очагу, где в большом котле, булькая и распространяя вокруг аппетитный запах, доваривалась фасолевая похлебка с луком и чесноком – неизменное блюдо, которое он готовил дважды в день, утром и вечером, уже много лет, с того дня, когда сменил у очага свою покойную жену.

Двое из пришедших были хорошо знакомы кабатчику. Пий, горбун, к тому же скрюченный в три погибели, так что при ходьбе руки его почти касались земли, столовался в его заведении с самого первого дня и пользовался неограниченным кредитом. Блаженный Джованни, вечно улыбающийся крестьянский парень, немой от рождения, появлялся в трактире только в тех редких случаях, когда кому-нибудь из нищих приходила фантазия позвать его с собой и угостить похлебкой и глотком вина из своей кружки. Среди нищей братии, жившей в квартале у Санта Орсола, он был беднее всех. Правда, подавали ему не меньше, чем другим, однако редко когда он приносил домой больше двух-трех медяков, поскольку почти всегда раздавал собранную за день милостыню своим же собратьям, у которых хватало совести просить у него «в долг», а потом забывать об этом.

Их товарища, тщедушного старикашку, кабатчик увидел впервые лишь месяц назад. Порасспросив кое-кого, он узнал, что зовут его Чекко, что он сиенец, чуть не двадцать лет просидел в Стинке и, вероятно, помер бы там, если бы восставшие чомпи не освободили его вместе с другими заключенными страшной подземной тюрьмы. За годы, проведенные во тьме сырого каземата, он почти совсем ослеп и ходил за милостыней вместе с собакой-поводырем, доставшейся ему после умершего старика слепца.

Перекрестившись, нищие сели за стол и в ожидании похлебки продолжали начатый разговор.

– А может, ты того?.. – взглянув исподлобья на Чекко, проговорил Пий.

Сиенец удивленно взглянул на горбуна.

– Чего того? – спросил он.

– Может, ты это выдумал? Насчет Сан Сальви и своей тысячи?..

– Да чтоб мне от ножа помереть! – стукнув себя кулаком в грудь, воскликнул Чекко. – Что же я, по-твоему, совсем из ума выжил, не знаю, кому свои кровные отдал? Или считать разучился?

– Так почему бы тебе не пойти и не взять деньги, коли они твои?

– А кто докажет, что я и есть Чекко Форжьере? – возразил сиенец. – Настоятель в монастыре новый, кто ему подтвердит, что я – это я? Жена как в воду канула, дочь тоже неизвестно где, я уж узнавал. Андреа умер. Что же мне, к подеста идти: мол, удостоверьте, ваша милость, что я есть тот самый Чекко, который самовольно сбежал из тюрьмы?

– Да… – покачав головой, пробормотал горбун.

– То-то и оно, – после некоторого молчания продолжал Чекко. – А верни я свои флорины, разве б мы это теперь ели? – Он кивнул на миски с похлебкой, которые хозяин кабачка молча поставил перед каждым из них. – Э, да что говорить…

Некоторое время они молчали, отдавая должное стряпне кабатчика. Раньше всех отложил ложку Джованни. Взяв миску с остатками фасоли, он поставил ее перед собакой, которая сидела рядом с сиенцем, следя голодными глазами за каждым его движением.

– М-м, – ласково промычал он и, видя, что собака не решается есть горячую похлебку, опустился на корточки и стал усердно дуть в миску, пока фасоль не остыла.

– Жалеет, – усмехнувшись, проговорил горбун. – А вот его никто не пожалеет.

Он облизал ложку и, обратившись к кабатчику, попросил принести всем по кружке вина, а для собаки – вчерашнюю лепешку.

– Все ж божья тварь, – пробормотал он, – тоже есть хочет…

Внезапно Чекко вскрикнул и принялся с ожесточением бить себя кулаком по лбу.

– Да ты что? – с испугом спросил горбун.

– Дурак я! – закричал Чекко. – Болван! Осел вислоухий! Баранья моя голова! Альбицци, понимаешь? Синьор Алессандро! Он же меня знает. А коли забыл, так наверняка вспомнит. Такой достойный синьор… Если он подтвердит перед настоятелем, кто я такой, то считай, денежки уже у меня в кошельке! И как я о нем раньше не подумал?..

Он, верно, долго бы еще ругал себя и корил за забывчивость, если бы в дверях не появилась вдруг странная и нелепая фигура, завернутая в такие невообразимые лохмотья, что положительно невозможно было угадать, чем и кому они служили, прежде чем оказались на ней.

– Христос спаси! – пронзительным, сорочьим голосом прокричала фигура. – Честной компании!

– А! Графиня пожаловала, – не оборачиваясь, пробормотал кабатчик. – Теперь начнется…

– Кто же это такая? – спросил Чекко, никогда не встречавший ее прежде.

– Да пьянчужка одна, – ответил горбун. – Мы уж думали, померла или сгинула куда: давно не видно. Ан вот она.

Тем временем Графиня неверными шагами добралась до ближайшего стола и плюхнулась на лавку.

– Хозяин, – заискивающе проговорила она, – поднеси стаканчик.

– Как бы не так, – отозвался кабатчик. – Нальешь глаза с утра пораньше, а потом весь день никому от тебя житья нет.

– «Житья нет»! – передразнила нищенка. – Свистун окаянный! Небось, когда у меня были мои пятьсот флоринов, со мной так не разговаривали.

– Пятьсот флоринов? У нее? – удивился сиенец.

– Слушай ее больше, – отхлебывая из кружки, пробормотал Пий.

– А вот и были! – злобно возразила Графиня. – Были! Больше было. И дом был. Только я его бросила.

– Смотри ты! – усмехнулся горбун.

– Уж не наследство ли ты получила? – спросил Чекко. – Может, ты и впрямь графского роду?

– Наследство не наследство, а получила, – огрызнулась нищенка. – От хорошего человека. Можешь сам у него спросить, коли не веришь.

– Кто же это такой щедрый?

– Синьор Алессандро Альбицци, дай бог ему здоровья, вот кто!

Услышав имя Графининого благодетеля, горбун и хозяин кабачка покатились со смеху. Блаженный Джованни, глядя на них, тоже засмеялся. И только Чекко, помня свои прошлые дружеские встречи с синьором Алессандро, сохранил серьезность.

– Ох, не могу! – вытирая глаза, простонал кабатчик. – Алессандро Альбицци! Да он за пятьсот лир удавится, а уж за пятьсот флоринов!.. – И он снова захохотал.

Смех кабатчика и та не слишком лестная характеристика, которую он дал синьору Алессандро, заставили сиенца призадуматься. Не дал ли он в самом деле маху, решив по старой дружбе обратиться за помощью к синьору Алессандро? Что, если, польстившись на его тысячу флоринов, тот возьмет да и надует его, засадит снова в тюрьму, а денежки приберет к рукам? «Дыма без огня не бывает», – подумал он и твердо решил узнать историю Графининых денег, а там уже смотреть, как поступить дальше.

Между тем Графиня, взбешенная всеобщим хохотом, принялась осыпать насмешников самой обидной руганью, какую только могла придумать.

– Чтоб вам всем ни гроба ни савана! – кричала она. – Чтоб вам крысы уши отъели, филины безмозглые!..

– Погоди ругаться, – миролюбиво проговорил Чекко. – Чего ерепенишься? Расскажи-ка лучше, как это тебе синьор Алессандро столько денег отвалил. Интересно ведь. А я тебе за это, так и быть, стаканчик поднесу.

– Только деньги на ветер бросишь, – с неодобрением заметил горбун. – Мы уж сто раз ее басни слышали. Вранье все.

– А, велики ли деньги, – махнув рукой, ответил Чекко и, бросив на стол несколько медяков, велел кабатчику налить нищенке стакан водки.

Заполучив любимое зелье, Графиня подобрела и с охотой стала рассказывать, как много лет назад в ее бедной хибарке нежданно-негаданно появился синьор Алессандро. Когда-то она работала у него, но после смерти синьоры Симоны ее рассчитали. И вот он вспомнил о ней и пожелал снова взять ее на работу. Он приказал ей переселиться в большой дом, который снял на улице Порчеллана, у церкви Всех Святых, купить подобающую одежду и выдавать себя за вдову состоятельного веревочника, утонувшего в Арно. «Может статься, – сказал он, – в дом приедет синьора, вдова одного сиенца, тогда ты будешь ей прислуживать и делать все, что она прикажет. А о нашем договоре ни гу-гу, иначе лучше тебе на свет не родиться».

– Ну, и приехала она, синьора-то? – спросил Чекко.

– А как же, – отозвалась нищенка. – Недели не прошло, как приехала. С дочкой. Хорошенькая такая девчурка была. Я ее все на ноге качала. Бывало, прибежит ко мне: «Бабушка, покачай!..»

Нищенка замолчала, опустив голову, то ли задумалась, то ли задремала, захмелев.

– А деньги-то, деньги-то как к тебе попали? – спросил Чекко, чувствуя, как им, помимо его воли, овладевает необъяснимое волнение.

– А? – встрепенулась нищенка. – Деньги? А вот так. Живем мы с ней, можно сказать, душа в душу, вдруг бац – приходит как-то под вечер синьор Алессандро. Будто невзначай. Потом еще, еще. Зачастил, чуть не каждый вечер… Не ко мне, понятно, к синьоре. И так-то он ее обхаживал, так ластился, – ну голубок и голубок! Сперва она будто сторонилась, потом, гляжу, оттаяла. Известно, сердце не камень. Но вот однажды ушла она из дому, как сейчас помню, ранним-рано. Веселая. Погляди, говорит, за дочкой. А вернулась сама не своя. Приходит ко мне и говорит: «Вот тебе, говорит, ларец, здесь пятьсот флоринов, не оставь, говорит, дочку». Я, понятно, всполошилась, кинулась к синьору Алессандро. Так и так, говорю, неладно что-то. Прибегаем назад, а она, сердешная, при последнем издыхании.

– Умерла? – крикнул Чекко.

– Ты слушай! – продолжала Графиня. – Синьор-то Алессандро сразу, конечно, к ней кинулся, а она как закричит! Отойди, говорит, от меня, окаянный. Я, говорит, теперь все знаю. Что ты моего мужа загубил. Но все равно, говорит, я тебе не достанусь…

– Как ее звали? – охрипшим голосом проговорил Чекко. – Как звали синьору, не помнишь?

– Почему не помню? Помню, Матильде ее звали, царствие ей небесное.

Сиенец побледнел как смерть, покачнулся, потом поднялся и, словно пьяный, неверной походкой поплелся к двери. Собака, видя, что хозяин уходит, тоже вскочила на ноги, взяла в зубы чашку для сбора милостыни и, волоча за собой веревку, пошла следом.

– Ты куда? – крикнул горбун. – Разве сейчас кто подаст? Такая заваруха в городе…

Чекко не оглянулся. Спотыкаясь, он добрался до порога и вместе с собакой скрылся за дверью.

Пока несчастный сиенец, оглушенный, раздавленный страшной новостью, бредет по улице, сам не зная куда, вернемся в дом Сальвестро Медичи, где хозяин, уже совершенно одетый, чисто выбритый, сидит за столом в нижней зале, отведенной под трапезную, с аппетитом расправляясь с холодным цыпленком, в то время как его ранний гость, Джорджо Скали, по своему обыкновению разодетый, как павлин, в волнении бегает из угла в угол, проклиная в душе медлительность хозяина дома.

– Да успокойся ты, ради Христа! – проговорил Сальвестро, которому начала уже действовать на нервы беготня приятеля. – Сядь, подкрепись.

– Не понимаю я тебя! – останавливаясь перед столом и высоко поднимая плечи, воскликнул Скали. – Там черт его знает что творится, а ты… С цыпленком этим… Если уж они вбили в свои дурьи башки, что выберут своего гонфалоньера, так будь спокоен, выберут, нас дожидаться не будут.

– Ты, видно, полагаешь меня за ребенка, – с еле заметным раздражением в голосе сказал Сальвестро. – Ужели ты думаешь, что я не принял своих мер? На площади мои люди. Время от времени они доносят мне обо всем, что там делается. К тому же во дворце наши друзья – Томмазо Строцци и Бенедетто Альберти. Разве они допустят, чтобы выбрали кого-нибудь, кроме тебя? Нет, Джорджо, мы явимся на площадь в нужный момент, не раньше и не позже.

В эту минуту в залу без стука и без доклада вошел человек, по виду похожий на чомпо, в оборванной одежде, которая, однако, совсем не вязалась с его холеной бородой.

– Ну, что я тебе говорил? – воскликнул Сальвестро, кивнув в сторону оборванца. – Рассказывай, Грифо.

Грифо поклонился и подробно доложил о том, что советы приняли петицию чомпи, что восставшие, заполонившие всю площадь перед дворцом, требуют, чтобы приоры и Гонфалоньер Гвиччардини покинули дворец, так как хотят, чтобы там находились те приоры, которых они сами выберут.

– Вот видишь! – воскликнул Скали.

Сальвестро пожал плечами.

– Ну и что! – сказал он. – Разве мы не этого хотели? Может, ты мечтаешь, чтобы остался Гвиччардини? В одном ты прав: пожалуй, пора собираться.

Он хлопнул в ладоши, и на пороге появился слуга, но не один, а в сопровождении Алессандро Альбицци.

– Господи боже ты мой! – воскликнул Сальвестро, не на шутку встревоженный внезапным появлением шерстяника в такое неурочное время. – Что-нибудь случилось? Впрочем, что бы ни случилось, – поспешил добавить он, – я рад видеть вас в своем доме.

С этими словами он подошел к Альбицци и дружески обнял его за плечи.

– Джорджо, – проговорил он, обернувшись к Скали, который важно отвечал на поклон Альбицци, – у нас с синьором Алессандро кое-какие дела, ты не обидишься, если мы минутку поговорим наедине?

– Ради бога! – ответил тот. – Только не забудь, что нам надо торопиться.

– Нет, нет, я помню, – пробормотал Сальвестро и, отойдя с Альбицци в нишу окна у противоположной стены, вопросительно взглянул на своего раннего гостя.

– Он боится, – едва сдерживая себя, тихо проговорил синьор Алессандро, – пошел на попятную, негодяй, тварь неблагодарная! Боится, что его прикончат его же сородичи, эти вонючие чомпи…

Сальвестро понял, что речь идет о Микеле ди Ландо, надсмотрщике из мастерской синьора Алессандро, которого решено было держать как запасного кандидата на место гонфалоньера справедливости.

– Где он сейчас? – спросил Сальвестро.

– Здесь, – ответил Альбицци. – Сам не знаю, как мне удалось привести его сюда. Дело такое тонкое и важное, что пришлось самому…

– Флоренция не забудет вашей преданности и решительности, – проникновенно сказал Сальвестро. – Идем к нему.

Кивнув ничего не подозревавшему Скали, он взял Альбицци под руку и с веселым и беззаботным видом направился к дверям.

Микеле ди Ландо сидел на скамье в кордегардии, рядом с клетушкой привратника. Увидев входящего Медичи, он вскочил на ноги и поклонился.

– У меня нет времени на разговоры с тобой, – сказал Сальвестро, не замечая его поклона. – О награде поговорим во дворце. В обиде не будешь. Теперь слушай внимательно. Ты сию же минуту пойдешь на площадь и станешь в толпе неподалеку от знамени гонфалоньера. Сейчас оно в руках у Бетто ди Чьярдо, аппретурщика, ты его знаешь. Когда увидишь меня на балконе, следи внимательно за моей правой рукой. Как только я выну платок и вытру лоб, смело подходи к Бетто и бери у него знамя. Что говорить, ты знаешь. И не вздумай улизнуть. Я найду тебя, куда бы ты ни спрятался, и тогда, клянусь святой троицей, ты позавидуешь мертвым.

С этими словами он повернулся и, не дожидаясь ответа Ландо, вместе с Альбицци вышел из комнаты. На пороге привратницкой они простились. Синьор Алессандро отправился домой, а Сальвестро поспешил назад, в трапезную, где, как сообщил ему слуга, его дожидался человек, специально посланный приорами.

Посланцем приоров оказался нотариус самого гонфалоньера Гвиччардини, сер Бальдо Брандалья. В самых драматических выражениях описав отчаянное положение, в котором оказались приоры, осажденные в своем дворце тысячными толпами чомпи, он от имени приоров попросил Сальвестро прислать солдат для защиты дворца.

– Дорогой мой сер Бальдо, – с сокрушенным видом ответил Сальвестро, – я бы давно уже послал на защиту дворца половину нашей армии, если бы она у нас была. Но у нас ее нет. Господа приоры не хуже моего знают, что все наши солдаты заняты сейчас в Романье.

– А те сто двадцать солдат, что охраняют дома членов комиссии Восьми войны? – возразил нотариус. – Они-то, слава богу, не в Романье, а здесь, во Флоренции.

Сальвестро пожал плечами.

– Ну, если столь малочисленный отряд поможет приорам удержаться во дворце, – сказал он, – я всегда готов предоставить его в распоряжение гонфалоньера справедливости. Возвращайтесь, друг мой, успокойте приоров и сообщите им, что я тотчас соберу всех солдат, какие есть в городе, и сам приведу их во дворец… Эй, кто-нибудь! – крикнул он, подойдя к двери. – Позвать капитана Ардуино!..

– Ну, Джорджо, – проговорил он, когда нотариус удалился, – настало время действовать. Идем на площадь.

– Ты и в самом деле собираешься послать во дворец своих солдат? – спросил Скали.

– Конечно, – ответил Сальвестро. – Сер Бальдо подал мне прекрасную мысль. Удивляюсь, как она раньше не пришла мне в голову.

– Защищать гонфалоньера? – воскликнул Скали.

Сальвестро кивнул.

– Гвиччардини?

– Не Гвиччардини, а тебя, дорогой мой Джорджо, – смеясь, возразил Сальвестро. – Солдаты войдут на площадь не раньше, чем эти голодранцы выгонят из дворца всех приоров во главе с Гвиччардини. – И он снова засмеялся.

Глава восьмая
повествующая о том, как чомпи выбирали своего гонфалоньера справедливости

Площадь кипела, как огромный котел. Беспощадное солнце, раскалившее камень мостовой, закованной со всех сторон в стены домов, казалось, раскалило и бурлящее человеческое месиво, клокотавшее на дне этого гигантского котла. Тысячеголосый рев толпы, густой и жаркий, смешиваясь с испарениями сотен разгоряченных тел, тяжелыми волнами вздымался к зубчатой вершине дворцовой башни, вонзившейся где-то в немыслимой выси в побелевшую от зноя синь неба. Грозен и страшен был голос народа, вместе с уличной духотой залетавший в высокие окна дворца. Насмерть перепуганные, растерянные приоры, отчаявшись дождаться Сальвестро Медичи и обещанных им солдат, снова послали вниз Томмазо Строцци с просьбой как-нибудь успокоить чернь и уговорить ее разойтись по домам.

У ворот, которые теперь охранял отряд чомпи, вооруженных копьями, рядом со знаменем гонфалоньера справедливости, окруженные плотной толпой восставших, стояли гонфалоньеры тощего народа – Тамбо, Марко Гаи, Лоренцо ди Пуччо Камбини, Лука ди Мелано, Сын Толстяка и еще человек десять, которых Томмазо не знал в лицо или не успел разглядеть. Напрягая голос, чтобы перекричать толпу, он опять принялся уговаривать восставших разойтись по домам.

– Разве ваши требования не выполнены? – кричал он. – Приоры и советы утвердили ваши петиции. Они стали законом. Вам незачем лезть напролом! Дождитесь новых выборов, пусть ваши выборные внесут в списки имена тех, кого вы считаете достойными представлять вас в приорате. Их выберут законным порядком, и у вас будет правительство, которого вы хотите. Так было всегда, и никто не жаловался. Какой же вам смысл торчать сейчас на жаре?

– Синьор Строцци! – крикнул Ринальдо, пробираясь сквозь толпу вперед, поближе к дворцовым воротам. – Два месяца назад я вместе с вами и остальными членами комиссии Восьми войны участвовал в составлении петиции Медичи. Ее приняли так же, как теперешнюю петицию чомпи. И выбрали новое правительство. А что изменилось? Что получил народ? Ничего. Нет, друзья – обернувшись к площади, еще громче крикнул он, – не верьте в благие намерения жирного народа! Выбирайте свое правительство, и пусть оно займет свое законное место в этом дворце сейчас, пока вы здесь и можете его защитить!..

– Парень прав! – крикнули из толпы.

– Раз петиции утвердили, значит, должно быть новое правительство. А старому тут не место.

– Пусть уходят все синьоры! Пусть уходит Гвиччардини!

– Смерть приорам, если они не захотят разойтись по домам!

– Послушай, Строцци! – крикнул Лоренцо. – Передай приорам, пусть уходят, пока не поздно. Сейчас их никто не тронет, я тебе ручаюсь.

– Вот сера Нуто мы повесим, это как пить дать, – вмешался пожилой, совсем седой чомпо.

– И сера Пьеро делла Риформаджони заодно! – подхватило сразу несколько голосов. – Душегубцам пощады от нас не будет! Так и скажи им!

Строцци окинул взглядом толпу и, не увидев ничего, кроме горящих ненавистью глаз, кричащих ртов и поднятых кулаков, поспешно вернулся во дворец. Площадь продолжала бурлить, наполняя раскаленный воздух многоголосым ревом. Особенно громкие крики доносились из толпы учеников и подмастерьев, чумазых, зубастых и горластых парней, стоявших неподалеку от дворцовых ворот. Им давно уже надоело томиться в духоте и бездействии, и они выражали свое нетерпение такими оглушительными криками, на какие только были способны их молодые глотки.

– Чего мы ждем? – кричали они. – Айда во дворец, чего торчать тут без толку? Пошли! Переколотим их до единого, и вся недолга! Повыкидаем их из окошек! Верно! Ух, здорово будет!..

– Вот черти! – пробормотал Тамбо. – Народ и так как на иголках, а они еще подзуживают!

– Да, сейчас такое дело: стоит одному броситься – за ним все побегут, и уж не остановишь, – заметил Сын Толстяка. – Лука, – обратился он к Луке ди Мелано, – пойди утихомирь их, ты на язык остер…

– Попробую, – отозвался Лука.

Однако, прежде чем он успел двинуться с места, возле толпы подростков появилась тщедушная фигурка учителя Гваспарре дель Рикко.

– Тупицы! – высоким, прерывающимся голосом закричал учитель. – Сопляки несчастные! Что мелет ваш глупый язык? Разве затем пришли сюда все эти люди, эти рабочие, эти ткачи, вы, ученики и подмастерья, чтобы перерезать глотки приорам? Нет! Они пришли за справедливостью, а не за душегубством. Вы же своими глупыми криками подбиваете их на преступление!

– Дело говорит учитель! – закричали из толпы. – Чего зря глотку дерете? «Переколотим»! «Из окошка»! Самих вас выдрать надо, чтобы не совались не в свое дело!

– Вот сер Нуто – другое дело. По нем давно веревка плачет.

– Будь моя воля, – с яростью в голосе проговорил пожилой рабочий, – поставил бы виселицу, вот прямо здесь, и вздернул бы этого душегуба! И за сына моего, за Нанни, и за всех…

Притихшие было подростки переглянулись. Их чумазые лица посерьезнели. Они знали Нанни, ни за что ни про что повешенного сером Нуто месяц назад. Он был их товарищем, и все, что касалось его, касалось их. Может быть, даже больше, чем взрослых.

– Смерть живоглоту! – пронзительным дискантом крикнул один из ребят.

– Вздернуть козла вонючего! – подхватили остальные. – Поставим ему костыль. Пусть любуется пока.

В мгновение ока вся ватага исчезла с площади, словно провалилась сквозь камни мостовой.

– Молодые, вот и бесятся, – донесся из толпы чей-то одобрительный голос.

– Пусть, – ответили ему. – И делом займутся и на пользу. Как увидят синьоры, что за хоромы на площади поставлены, авось поживей думать станут.

Пожалуй, нигде ни одна виселица не возводилась с такой быстротой и так весело, как та, что, словно по волшебству, возникла на самой середине площади. Двое подростков, взобравшись на верхнюю перекладину, привязали к ней шесть веревочных петель, которые должны были напомнить серу Нуто о шести безвинно казненных им чомпи.

Неизвестно, устрашил ли приоров вид зловещего сооружения, появившегося на площади, или они вняли доводам Строцци, только не успели мальчишки под восторженный вопль своих товарищей соскочить с верхней перекладины виселицы, как в воротах дворца появился Томмазо Строцци под руку с гонфалоньером справедливости Луиджи Гвиччардини.

– Приоры уходят, – объявил он. – Не забудьте же своего обещания беспрепятственно выпустить их за ворота, дабы они могли с миром разойтись по своим домам.

Одобрительно заворчав, толпа расступилась, освободив узкий коридор, по которому Гвиччардини в сопровождении приоров направился прочь с площади. Последним в сопровождении Строцци вышел Аламано Аччайуоли с большой связкой ключей от всех комнат и служб дворца. Презрительно усмехнувшись, он передал ключи чесальщику Николо Карлоне, командовавшему отрядом чомпи, который охранял дворцовые ворота, и направился следом за приорами.

– Остался ли кто-нибудь во дворце? – спросил Карлоне.

– Только члены комиссии Восьми войны, – ответил Строцци. – Правда, среди нас нет еще Сальвестро Медичи, но за ним уже послали.

– Послушай, Николо, – проговорил Сын Толстяка, подходя к Карлоне, – ни сер Нуто, ни Риформаджони за ворота не выходили. Возьми-ка своих людей, и пусть они обыщут весь дворец.

– Задали вы мне загадку! – пробурчал Николо.

– Ничего, не тушуйся, – весело подмигнув Карлоне, проговорил Марко Гаи. – Ты у нас сейчас самый главный человек.

– Запомни: у тебя ключи, у тебя власть. А ума тебе не занимать, – заметил Лоренцо Камбини. – Ну, с богом!

Карлоне махнул рукой и, сделав знак своему отряду, вслед за Строцци вошел во дворец, не подозревая о великом значении этой минуты, ибо за ним впервые в истории Флорентийской коммуны в правительственный дворец вошел народ.

Томмазо Строцци оказался прав – кроме членов комиссии Восьми войны, во дворце не было ни души. Сер Нуто бесследно исчез.

– Может быть, во дворце есть потайной ход? – спросил Карлоне, после долгих и безуспешных поисков встретившись с Томмазо Строцци, Бенедетто Альберти и другими членами комиссии в Зале советов.

– Возможно, и есть, – ответил Строцци.

В этот момент в зал вошел Сальвестро Медичи в сопровождении важного и разодетого Джорджо Скали.

– Ах, Сальвестро, – воскликнул Строцци, бросаясь ему навстречу, – ты пришел как раз вовремя! Я только что собирался сказать Николо Карлоне, который здесь по желанию народа, что лучшего гонфалоньера справедливости, нежели Джорджо Скали, им не найти. И вот ты, словно угадав мои мысли, приводишь его сюда!

– Э, нет, синьоры, больно вы торопитесь, – возразил Николо. – Надо прежде народ спросить, что он скажет.

В сопровождении Восьми войны и расфуфыренного претендента на высшую должность в коммуне Николо Карлоне вышел на балкон и, замахав рукой, чтобы привлечь к себе внимание толпы, бурлившей внизу, крикнул:

– Чомпи! Народ Флоренции! Хотите ли вы избрать гонфалоньером справедливости Джорджо Скали, вот этого синьора, что стоит рядом со мной?

При этих словах Скали с достоинством помахал народу рукой.

Несколько мгновений площадь молчала, потом разом, как по команде, взорвалась криками:

– Нет! Не хотим! Не хотим Скали! Чем он лучше Перуцци? Чем он лучше Уголини? На что нам синьоры? Мы сами хотим быть хозяевами! Не хотим Скали!

Видя, что дела его ставленника совсем плохи, Сальвестро поспешно вышел вперед, к самым перилам балкона, и, напрягая голос, закричал:

– Да здравствует тощий народ!

Площадь ответила ему одобрительным воем.

– Верите ли вы мне? – продолжал Медичи, театрально раскинув руки. – Всю свою жизнь я болею душой за народ. В прошлом месяце я добился кое-чего для младших цехов. И вот сейчас я говорю вам: я знаю Скали, он честный, справедливый человек и искренний ваш друг.

Едва начав свою речь, Сальвестро понял, что говорит впустую, его не слушали. Под конец он уже сам не слышал своего голоса, потонувшего в яростных криках людей, стоявших внизу:

– Не хотим! Не хотим Скали! На что нам синьоры! Хотим сами!..

– Видишь, что творится? – проговорил он, обернувшись к Скали. – Я думаю, тебе лучше уйти в зал.

Он поднял руки и, когда крики немного утихли, закричал:

– Ладно! Ладно, будь по-вашему. Найдите достойного среди вас, пусть он возьмет знамя гонфалоньера и будет провозглашен синьором.

С этими словами он вынул платок, отер лоб, потом для верности вытер еще и лицо и повторил:

– Пусть он возьмет знамя, и вы сами провозгласите его гонфалоньером справедливости.

На площади началось движение, всегда возникающее в толпе, которая не знает, куда ей идти. Сальвестро не спускал глаз с того места, где рядом со знаменем гонфалоньера маячила высокая фигура аппретурщика Бетто ди Чьярдо. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем у знамени появился Микеле ди Ландо, с непокрытой головой, в старой, заплатанной рубахе, в сандалиях на босу ногу. Он быстро взглянул на балкон, встретился глазами с Медичи, который в ответ на его молчаливый вопрос едва заметно кивнул головой и снова вытер платком сухой лоб.

Ландо повернулся к толпе и, вскинув руку, крикнул:

– Знает ли меня кто-нибудь из вас?

Несколько голосов из толпы закричало:

– Знаем!

– Меня зовут Микеле ди Ландо, – продолжал Микеле. – Я чесальщик в мастерской мессера Алессандро Альбицци. Как и вы все, с детства живу в нужде и терплю всяческие притеснения. Чтобы не подохнуть с голодухи, моя мать на старости лет пошла в прачки. Вот как мы живем по милости синьоров!

– Верно! – закричали вокруг. – Знаем! Сами так живем!

– В Сан Лоренцо назвали меня среди синдиков! – крикнул Микеле.

– Знаем! Знаем!

Микеле быстро огляделся по сторонам и срывающимся голосом еще громче закричал:

– Хотите ли… Хотите, чтобы я стал во главе дел ваших?

– Хотим! – тотчас отозвалось несколько голосов.

– Хотим! Хотим! – тысячеголосым эхом повторила толпа.

– Тогда дайте мне знамя гонфалоньера и ступайте за мной! – крикнул Микеле.

– Дело! Иди! Мы пойдем за тобой! Мы за тобой! Бетто, отдай ему знамя! – загудела площадь.

Бетто ди Чьярдо в замешательстве оглянулся по сторонам, не зная, что делать. В этот момент из толпы выскочил Леончино ди Франкино, чуть ли не силой выхватил из рук растерявшегося аппретурщика Бетто знамя гонфалоньера справедливости и передал его Микеле ди Ландо.

– Иди! – крикнул он. – Мы пойдем за тобой!

– Слушай, что же это делается? – пробормотал Тамбо, хватая за рукав онемевшего от неожиданности Сына Толстяка.

– Сами виноваты! – со злостью буркнул тот. – Не подумали раньше, кого выбрать. А теперь уже ау, поздно. Слава богу, что хоть из наших, чесальщик…

Тем временем Ландо, неловко держа перед собой знамя гонфалоньера, словно заслоняясь им от людей, начал, пятясь, медленно отступать к воротам дворца. Восставшие двинулись было за ним следом, но он тотчас остановился и испуганно крикнул: