355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Боханов » Павел I » Текст книги (страница 12)
Павел I
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 16:36

Текст книги "Павел I"


Автор книги: Александр Боханов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 35 страниц)

Глава 4
Гатчинский изгой

Живописный пригород Петербурга – Гатчина (Гатчино) – навсегда связан с именем Императора Павла I. Здесь, в своем обширном поместье, превращенном в идеальный дворцово-парковый ансамбль, он провел тринадцать лет; здесь были сформулированы основные идеи по управлению Империей, здесь он начал создавать свою образцовую армию; отсюда холодным ноябрьским днём 1796 года он поехал в Петербург принимать бразды правления в Империи. Так как Павловск был в свое время подарен Марии Фёдоровне, то Гатчина стала единственным личным поместьем Цесаревича. Одним из первых указов Император Павел изменил административный статус Гатчины: в ноябре 1796 года Гатчина получила статус города…

Появление этого спасительного для Павла прибежища связано то ли с прихотью, то ли с тонким расчётом Екатерины II. Вскоре после рождения в семье Цесаревича в июле 1783 года третьего ребёнка – дочери Александры (1783–1801), Императрица подарила ненавистному сыну мызу «Гатчино» [59]59
  Мызой назывался отдельный загородный барский дом с хозяйственными службами.


[Закрыть]
со всеми «мебелями», «мраморными вещами» и двадцатью принадлежавшими мызе деревнями. О мотивах этого щедрого дара, последней милости «великой Государыни» по отношению к Павлу, можно только догадываться. Екатерина желала заиметь третьего внука; появление внучки её не особенно обрадовало. Как она с игривой непосредственностью признавалась в письме Гримму, «по правде сказать, я несравненно более люблю мальчиков, чем девочек».

Сама мыза незадолго до того была выкуплена Екатериной у наследников Григория Орлова, некогда её возлюбленного, который в апреле 1783 года скончался в Москве в состоянии глубокой меланхолии. [60]60
  Григорий Григорьевич Орлов в 1771 году женился на своей двоюродной сестре (кузине) Екатерине Николаевне Зиновьевой, умершей в 1782 году. Брак оказался бездетным.


[Закрыть]
Рассказывали даже, что перед смертью отставленный фаворит сошел с ума…

Павел Петрович был рад подарку; связь Гатчины с именем ненавистного временщика его никак не смущала. Он с самого начала знал, что там ничего не останется от Орлова; всё будет построено заново или перестроено до основания. Своему духовному наставнику Платону сообщал, что «место само собой весьма приятно, а милость сама по себе особенно дорога!». Главный дворец, который с 1766 года возводился в Гатчине по проекту придворного архитектора Антонио Ринальди (1710–1794), ещё не был до конца завершён, но Павел Петрович не внес в проект существенных изменений. Дворец напоминал английский замок и чрезвычайно понравился новому хозяину своей монументальностью и архитектурной выдержанностью.

Гатчина располагалась в отдалении от Петербурга: почти шестьдесят верст, что по меркам той поры считалось дальним захолустьем. Поездка в Гатчину была сопряжена с большими затратами времени; из центра Петербурга в экипаже надо было добираться несколько часов. Было ясно, что это станет препятствием для визита гостей. С другой стороны, уединенное место позволяло находиться вдали от ушей и взоров Большого Двора; а это – желанная приятность.

Единственно, что постоянно печалило Павла и Марию, так это разлука с детьми. Они их и так видели от случая к случаю, а теперь встречи станут совсем редкими. Екатерина полностью отстранила родителей от ухода и воспитания своих детей. Александр, Константин, а затем Александра были размещены в апартаментах бабушки в Зимнем Дворце, и она, и только она, решала все вопросы, их касающиеся. Воспитатели и наставники к детям подбирались исключительно по желанию Императрицы; с родителями такие темы даже не обсуждались. Когда в 1784 году воспитателем к Великому князю Александру Павловичу был определён швейцарец Фредерик-Сезар Лагарп (1754–1838), то родители узнали об этом от третьих лиц. Возмущало и оскорбляло не только то, что адвокат из Швейцарии имел стойкую репутацию республиканца, но и то, что с родителями не консультировались и даже пристойно не уведомили об этом.

Бабушка всеми силами старалась ограничить частоту и продолжительность встреч родителей с детьми. О том, насколько Екатерина была бесчеловечна в отношениях с сыном и невесткой, красноречиво свидетельствует история, имевшая место в 1787 году. В тот год Императрица совершила шестимесячное путешествие на Юг России. Она хотела лично ознакомиться с новоприобретенными территориями и, главное, – увидеть «южную жемчужину» – Крым. Поездку организовывал «повелитель Юга России» – Г. А. Потёмкин. Вопрос был в центре внимания всего петербургского бомонда фактически всю вторую половину 1786 года. Замысел экспедиции и её нюансы с Цесаревичем Екатерина не обсуждала. Но Павел и Мария были потрясены, когда узнали, что Екатерина берёт с собой в шестимесячное путешествие их сыновей: Александра и Константина, чтобы, как она заявляла, «ознакомить их с Россией». При этом Александру только исполнилось девять лет, а Константину – семь.

Весть об этом вызвала необычную до того реакцию: Павел и Мария написали совместное послание Императрице. Оно было составлено в самых раболепных тонах; Цесаревич с Цесаревной нижайше умолили оставить детей с ними в Петербурге. «Осмеливаемся Государыня, представить Вам картину наших страданий, наших опасений, наших беспокойств по поводу путешествия детей наших; страдания наши легко представить взорам Вашим, Государыня, если вспомните состояние, в котором мы находились в минуту нашего отъезда за границу». Зная, что решение уже принято и прекрасно понимая, что Екатерина никогда (почти никогда) не пересматривает свои решения, Павел и Мария надеялись на чудо. Но его не произошло. Екатерина прислала ответ, весь пронизанный фальшивыми словами «о любви» и заканчивавшийся «обниманием» от «всего сердца».

«Дорогие дети мои. Мать, видящая, что дети её огорчены, может только советовать им умерить свою печаль, не питать чёрных мыслей, могущих вызвать печаль, не поддаваться скорби под влиянием расстроенного воображения, а прибегать к доводам, могущим умерить подобного рода огорчения и успокоить тревоги».

Павел и Мария надеялись на «материнское чувство» Екатерины, но она демонстрировала совсем иное. Её позиция была логически беспощадной. «Дети Ваши принадлежат Вам, но в то же время они принадлежат и мне, принадлежат и государству». В России, где она восседает на монаршем Престоле, ей всё подвластно и все ей принадлежат, а потому она и может вести себя только по своему разумению. Ни стоны, ни мольбы, ни обмороки не производили на неё никакого впечатления, если только они не отвечали её личным видам и «выгодам государства», что для Екатерины являлось синонимами.

Павел и Мария обратились с новым посланием к Екатерине, благодаря её за милостивый ответ, и предложили взять и их с собой в путешествие, чтобы быть «при Вас и наших детях». Однако в планы Императрицы подобная комбинация никак не вписывалась, а потому она была похоронена, не успев стать даже темой для разговора. Отповедь была жесткой: «Чистосердечно я должка вам сказать, – письменно заявила Императрица, – что новое ваше предложение есть такого рода, что оно причинило бы всем величайшее расстройство…»

Замысел Екатерины II расстроился самым неожиданным образом: накануне отъезда из Петербурга, в начале января 1787 года, Великий князь Константин заболел корью; возникли опасения и за здоровье Александра, и Императрица оставила внуков в столице, что её чрезвычайно огорчило. Повелительница России не любила изменять намеченные планы…

Здесь уместна краткая смысловая интерлюдия. Очень часто Императора Павла обвиняли (и обвиняют) в «жестокостях» и «деспотизме», приводя в качестве аргументов примеры отрешения от должностей разнообразных гражданских и военных лиц, некоторые из которых изгонялись не только со службы, но «даже из Петербурга». В таких случаях моральные вердикты звучат непререкаемо. Но почему же подобный ранжир моральной нетерпимости не применяется по отношению Екатерины II? Невозможно спорить с тем, что заточить в темницу и уморить голодом иерарха Церкви (Мацеевича), или разлучить детей и родителей – преступления против морали и нравственности куда в большей степени, чем лишение чинов и должностей. Но так уж уродливо «устроена» наша историография ещё со времени Н. М. Карамзина: двойная мораль, двойной стандарт. Екатерина – «великая», Павел – «тиран» и «деспот»…

Павел Петрович все жестокие удары со стороны матери выдерживал со стоическим мужеством, но грустные мысли неизбежно навевала безрадостность не только настоящего, но и прошедшего, и будущего. К своим тридцати годам ему нечем было гордиться и не о чём было вспоминать. Радость от исполнения большого дела отсутствовала в минувшем; не предполагалась она и в дальнейшем. «Я уже тридцать лет без всякого дела», – сетовал Цесаревич в письме графу Н. П. Румянцеву в июне 1754 года.

Его прадед Пётр I в такие же годы прославился военными баталиями, делами государственного устроения. Другой же кумир, Король Фридрих II Прусский, вступив на Престол в 1740 году, имея от роду двадцать восемь лет, сразу же начал войну за интересы Пруссии и за несколько лет добился превращения Королевства в первостатейную европейскую державу. А он кто? А он что?

Несмотря на пустую никчемность бытия, сотворенного по воле «Матушки-Императрицы», Павел Петрович, как истинный монархист, не позволял себе выпадов против Самодержицы. Примечательны в этом отношения размышления Цесаревича, которые зафиксировал в своих донесениях в Берлин представитель Прусского Короля Фридриха барон Келлер. Эти приватные беседы с доверенным Короля состоялись в январе 1787 года, и Павел Петрович, конечно же, прекрасно понимал, что Король Фридрих будет ознакомлен с их содержанием. Знал он и то, что любую информацию надо передать только с надёжной оказией, из рук в руки. «Прошу Вас, – призывал русский Престолонаследник, – не сообщайте по почте ничего, о чём мы говорим – нет надобности, чтобы кто-нибудь знал о сообщениях, сделанных мною Вам».

Павел Петрович коснулся в этих беседах разных тем, в том числе и такой запретной и щекотливой, как переворот 1762 года.

«Не мне судить, насколько было справедливо, сделанное двадцать четыре года тому назад. Весь народ присягнул тогда Государыне, которая ныне царствует над нами; была ли эта присяга искренняя или нет – не знаю, но я был свидетелем общей покорности. Это дело лежит на совести людей, действовавших в то время; что же касается меня, то я хочу жить в ладах с моей совестью. Я всегда советуюсь с нею, ничего не делаю противного ей, и это счастье я предпочитаю той более блестящей роли, которая может предстоять мне в истории… Я не знаю ещё, насколько народ желает меня; я в этом отношении не делаю себе никаких иллюзий! Многие ловят рыбу в мутной воде и пользуются беспорядками и в нынешней администрации, принципы которой, как многим, без сомнения известно, совершенно расходятся с моими».

Цесаревич не скрывал, что его во многом не устраивает течение дел в государстве, но при этом он даже и мысли не держал о том, чтобы бросить вызов существующему порядку вещей. Всегда находились люди, желавшие подтолкнуть Цесаревича к активным действиям; сделать его центром противоправительственных интриг или даже заговора. Этого опасалась и Екатерина, болезненно реагировавшая на малейшие подобные признаки: Бибиковская история яркое тому подтверждение. Толпы агентов и осведомителей каждодневно подслушивали и подглядывали за всем, что происходило в окружении Цесаревича, а потом доносили «по принадлежности». Но ничего государственно-преступного не выяснялось. Да, велись разговоры на политические темы, да, звучала критика, но критика исключительно по адресу отдельных лиц и мероприятий. Имя же Императрицы в этих критических разговорах не затрагивалось никогда.

Один характерный пример. Николай Иванович Салтыков (1736–1816) [61]61
  В 1790 году Н. И. Салтыков подучил графский титул, а в 1814 году – княжеский.


[Закрыть]
, которого Екатерина в 1773 году сделала управляющим двором Цесаревича («гофмаршалом») и потом состоявший в этой должности десять лет, первоначально настроен был весьма критически по отношению к Павлу. За годы же близкого общения он категорически переменил взгляды. Ум, такт, политическая корректность очаровали Салтыкова; он превратился в симпатизанта Павла Петровича, который в свою очередь начал считать гофмаршала другом. Естественно, Екатерина не могла оставить без внимания новую дружескую привязанность сына; никаких «друзей» в его окружении не должно быть.

Потому в 1783 году Салтыков получил назначение стать воспитателем Великих князей Александра и Константина и переехать на жительство в Зимний Дворец…

Позиция неприкасаемости престижа Императрицы прозвучала в разговоре Павла Петровича и с представителем Короля Фридриха.

«Я – подданный российский и сын Императрицы Российской, что между мной и ею происходит, того знать не подобает ни жене моей, ни родственникам, ниже кому другому».

Лишенный общества детей, да и простого дружеского круга общения, Павел Петрович большую часть своего времени уделял двум вещам; чтению и занятиям со своими гвардейцами – «гатчинцами».

В 80-е годы XVIII века Цесаревич необычайно много читал, занимался духовным самообразованием. Об этой стороне жизни будущего Императора сохранилось немного подробных сведений. Известно, что в этот период он чрезвычайно внимательно изучал Ветхий Завет, обнаружив там немало интересного и значимого и для жизни текущей. История Царей Израильских казалась особенно нравоучительной.

Господь Бог был Царем народа Израильского, волю Которого доносили и исполняли вожди, пророки, судии и священники. Враги Богоизбранного народа являлись и врагами Всевышнего. В определенный момент истории, в XI веке до Рождества Христова, народ возжелал, по образу других племен, иметь и у себя видимого царя. Господь был недоволен этим, но явив Свою великодушную милость, подарил народу Израиля монархическую форму правления и указал через пророка Самуила имя первого Царя. Им стал Саул, сын Киса из колена Вениаминова. Самуил помазал молодого Саула, сказав: «Господь помазывает тебя в правителя наследия Своего. Ты будешь царствовать над народом Господним и спасешь их от руки врагов их» (Первая Книга Царств. 10).

Сорок лет правил Саул. Безусловно исполнявший волю Божию в начале царствования, постепенно, обуреваемый гордыней, он уже не считал себя обязанным следовать сакральным предуказаниям. Произошел разрыв, и пророк Самуил предсказал Царю, что «теперь не устоять царствованию твоему; Господь найдет Себе мужа по сердцу Своему, и повелит ему Господь быть вождем народа Своего, так как ты не исполнил того, что было повелено тебе Господом» (Первая Книга Царств,13:13).

Самуил сдержал обещание и, исполняя волю Божию, тайно помазал на царство пастуха-героя Давида, что привело Саула в состояние почти невменяемое. Совершив еще множество неправедных и жестоких дел, Саул погиб от собственного меча после жестокой битвы с филистимлянами при Гелвуе. [62]62
  Жизнь и смерть Царя Саула описаны в Ветхозаветной Первой Книге Царств.


[Закрыть]

Царскую власть наследовал Давид сын Иессея из Вифлеема, из колена Иудина, принявший помазание в 19 лет и названный в Библии «светильником Израиля». Давид не сразу вступил на престол, а был сначала оруженосцем у Саула и прославился своей победой над гигантом филистимлянином Голиафом. Эта победа поставила Давида в исключительное положение при дворе Саула, а с сыном Царя Ионафаном они стали задушевными друзьями.

Саул же стал завидовать славе Давида и вознамерился его погубить, хотя Давил являлся зятем Саула, так как был женат на его дочери Мелхоле. После новых военных побед над врагами Давид чудесным образом избежал преследований Саула, сумев при этом объединить отдельные израильские племена (колена). Саул несколько раз был в руках у Давида, но тот не поднял руку на Саула, как Помазанника Господня.

После гибели Саула, Давид по Божественному указанию удалился в Хеврон, куда «пришли мужи иудины, и помазали там Давида на царство над домом Иудиным» [63]63
  Вторая Книга Царств, 2:4.


[Закрыть]
. Семь с половиной лет Давид правил коленом Иудиным, а затем был торжественно помазан царем над всеми коленами Израилевыми. Давиду тогда было тридцать лет и правил он еще сорок лет.

Давид овладел Иерусалимом и сделал город столицей Израиля. Ковчег Завета, не имевший до того определенного местопребывания, был перенесен в Иерусалим, в новую Скинию. [64]64
  Вторая Книга Царств, 2:4.


[Закрыть]
С этого времени Иерусалим сделался не только резиденцией Богоизбранного Царя, но – «градом Божиим». Давид захотел соорудить величественный храм для поклонения Господу, вместо Скинии, переносимой с места на место. Но Бог возвестил ему через пророка Нафана, что этот храм построит его сын Соломон. [65]65
  Вторая Книга Царств, 7,


[Закрыть]
Давид положил начало Царской Династии.

Павел, не сомневавшийся в том, что истинным водителем и судьей мира является Господь, много размышлял над указанными библейскими примерами. Миропомазанный Царь – правитель, удостоенный благорасположения Всевышнего. Однако эта милость не даётся навсегда; её надо добиваться снова и снова, денно и нощно – всю свою жизнь. Иначе может случиться то, что произошло с Саулом, от которого отвернулся Бог, а на смену недостойному пришёл новый избранник – Давид.

Библейская призма заставляла острее и выше ощущать настоящее. Конечно, Екатерина мало походила на Богоизбранника Саула – тут и говорить не о чём. Но, с другой стороны, когда мать пришла к власти незаконным путём, то земля не разверзлась, а небо не обвалилось. Она короновалась и являлась Государыней миропомазанной; физически крепка, по-человечески бодра и кара её не настигла. В этом должен быть какой-то смысл, но какой? Не у кого спросить совета и разъяснения! Единственный, кто бы мог помочь, так это любезный Платон, но он исполняет церковную службу и видеться с ним нет никакой возможности. А в письме разве о таком напишешь?

У Павла невольно возникала аналогия собственной миссии с Давидом; но ведь того благовестил об избранничестве пророк Самуил! А где ныне такие пророки? Павел Петрович делился своими мыслями и сомнениями с женой, и Мария Фёдоровна с немецкой логичностью и педантичностью рассеивала русскую мечтательную беспочвенность. Сохранилось показательное в этом отношении письмо, относящееся к 1783 году.

«Давил не был естественным наследником, – обоснованно заключала Цесаревна, – тогда как Вы, дорогой друг, не только естественный наследник, но и наследник желанный, к стопам которого народ падёт толпами в момент, когда небо призовёт Вас на Престол Ваших предков. Давид, так сказать, должен был завоевать свой Престол, тогда как Ваш – выпадет Вам по праву и потому, что Бог предназначил Вас для него с самого Вашего рождения». Павел Петрович всё это знал, но он также знал, что на пути этого торжества справедливости стоит непреодолимая преграда – «Государыня Императрица»…

Каждодневным гатчинским времяпрепровождением для Павла Петровича были занятия с гвардейцами. Свой маленький воинский контингент он начал собирать еще до Гатчины; первые 60 человек были взяты из флотских экипажей в 1782 году. Из них было составлено две команды по 30 человек каждая для несения караулов во дворце на Каменном острове и в Павловске. После появления Гатчины команды были увеличены до 80 человек каждая, а командование над ними было поручено капитану Швейнверу – приверженцу прусской школы военного дела.

В 1788 году общая численность «Павловской армии» была доведена до пяти рот, и этому делу Цесаревич уделял много времени. Сам чрезвычайно пунктуальный в требованиях к себе, он всегда того же требовал и от других. В пять часов утра Павел был уже на ногах и сразу же начинал инспектировать караулы и вахту, где всё было скроено по прусскому образцу. Павел Петрович, восхищенный совершенством прусской военной организации, желал создать, столько же совершенный по исполнительности военный организм. Павловские гвардейцы были обмундированы на прусский манер и представляли совершенно отдельное подразделение, никак не связанное с Русской армией, делами которой заправлял Г, А, Потёмкин. Впервые у генерал-адмирала [66]66
  Генерал-адмирал – высший военно-морской чин, соответствующий чину генерал-фельдмаршала в сухопутных войсках; учреждён Петром I в 1708 году.


[Закрыть]
– Павла Петровича – появилось под началом военное соединение, подчиненное лично ему.

Павел не только устраивал смотры на плацу со своими гвардейцами. Он внимательно и постоянно контролировал весь уклад жизни воинства: от кухни и бани до набивки спальных матрасов. Кормили в «Павловской армии» куда лучше, чем в русской армии; здесь впервые был создан санитарный контроль и регулярная медицинская помощь. Подобная внимательная придирчивость у Павла не ограничивалась только военным контингентом; он входил в нужды и крестьянского населения деревень, оказавшихся в пределах его «Гатчинского царства».

Всегда оставался открытым вопрос: почему Екатерина II, придирчиво следившая за занятиями и увлечениями Павла и неизменно стремившаяся пресечь любые формы проявления его общественной самостоятельности, столь снисходительно относилась к «Павловской армии», насчитывавшей почти две тысячи человек? Убедительного ответа нет до сих пор. Не исключено, что, наблюдая за военными упражнениями Павла, Императрица смотрела на всё это как на «безделицу», не несущую в себе никакой угрозы ей лично. Ну, ведь была когда-то у Петра III подобная «игрушечная армия», его голыптинцы.

Ничего они не решили и самому несчастному их командиру помощи не оказали. Правда, те по преимуществу были чужаками в России – родом все почти немцы. У Павла же – большей частью православные, из русских и малороссов. Рядовые набирались по вербовке, а офицеры рекрутировались из отставных.

Не исключено, что, смотря сквозь пальцы на «Павловскую армию», Екатерина II надеялась, что нелюбимый сын попытается как-то использовать её в своих властолюбивых планах. И когда подобное намерение проявится хоть в зародыше, можно будет одним ударом уничтожить и эти потешные войска, и их предводителя. Не получилось, не дождалась «Екатерина Великая» ожидаемого «заговора»…

В биографии Павла Петровича имеется один давний сюжет, чрезвычайно замутнённый и, можно смело сказать, словесно замусоленный, Речь идёт о его принадлежности к масонству. Согласно популярной версии, в 1784 году Цесаревич вступил в одну из масонских лож, членами которой якобы являлись близкие ему лица: братья Куракины, Н. И. Панин, князь Н. В. Репнин, Ф,В, Ростопчин. Принимал же его «брат высокого посвящения» сенатор и гофмейстер И. П. Елагин (1725–1796).

Здесь невозможно сколько-нибудь подробно говорить о таком сложном явлении, как масонство. Отметим главное: масоны, или «вольные каменщики», объединяли весьма разношёрстную публику и преследовали цель – сплотить людей под знаком «любви и добра». Себя «вольные каменщики» называли «друзьями добра»; их философия – причудливый сплав христианских заповедей, этического романтизма и социального эгалитаризма. Масоны отрицали общественную иерархию, церковную традицию, православные нравственные установления и, невзирая на соблазнительную «сострадательную» идеологию, по сути своей являлись врагами и Церкви, и монархической власти.

Для того чтобы понять, насколько подобная фразеология могла стать соблазнительной для романтической и впечатлительной натуры Павла Петровича, достаточно привести отрывок из масонской клятвы, которую давал каждый неофит при вступлении в ложу. [67]67
  Цит. по: Российской архив. Вып. V. М., 1994. С. 100.


[Закрыть]

«Я клянусь пред Всемогущим строителем вселенной и пред сим высокопочтенным собранием, чтобы всеми моими силами стремиться к тому, чтобы сохранить себя в неколебимой верности к Богу, закону, правительству, отечеству и к сему высопочтенному братству; чтобы любить их всем сердцем и помогать ближним моим всеми силами, я обещаю, чтобы по всем силам моим стараться быть во всех моих деяниях предусмотрительным и мудрым; в действиях моих острожным, в словах моих умеренным, в должностях моих праведным, в предприятиях моих честным, в моем суждении честным, в образе моего обхождения человеколюбивым, благородным, добросердечным преисполненным любви ко всем человекам, а наипаче к моим братьям; я обещаюсь быть послушным начальникам моим во всем том, что для блага и преуспеянии Ордена, которому я обязан во всю жизнь сохранять верность…»

Из текста определенно следует, что масонская организация строилась на принципах закрытой средневековой касты, которой каждый член обязан был сохранять преданность до конца дней и хранить всю деятельность в строжайшей тайне; за её разглашение полагалась смерть.

Можно только догадываться о том, что именно привлекало Павла Петровича в масонстве; возможно – декларативное «человеколюбие» являлось побудительным мотивом. Сохранилось стихотворение, датируемое 1784 годом, и посвященное как раз знаменитому событию в истории русского масонства: то ли вступлению в ложу наследника Престола, то ли только надежде на подобное вступление. Автором его значится представитель старинного московского дворянского рода Иван Владимирович Лопухин (1756–1816). [68]68
  Цит. по: Милославский Ю. Странноприимцы. Православная ветвь Державного Ордена рыцарей-госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского. СПб., 2001. С. 110.


[Закрыть]
Он состоял председателем Московской уголовной палаты и одновременно – «великим мастером» одной из масонских лож. Когда в 1792 году Екатерина II запретила масонские ложи и началось гонение на масонов («мартинистов»), И. В. Лопухин подвергся домашнему аресту, но никаких более серьезных последствий эта кампания для него не имела. Вот несколько строк из указанного стихотворного произведения, принадлежащего перу одного из самых известных русских масонов XVIII века.

 
Залог любви небесной
В тебе мы, Павел, зрим:
В чете твоей прелестной
Зрак ангела мы чтим.
Украшенный венцом,
Ты будешь нам отцом!
Судьба благоволила
Петров возвысить дом
И нас всех одарила,
Даря тебя плодом…
 

Этот довольно поэтически беспомощный «творческий продукт», который с полным правом можно назвать просто виршами, в данном случае интересен как бы косвенным признанием факта причастности Павла Петровича к деятельности масонского братства. Степень же этого участия так никогда и не была установлена. Если даже и допустить, что подобная причастность и существовала в действительности, то она носила весьма скоротечный характер и её можно объяснить естественной любознательностью молодого человека. Ведь тогда о масонах в светском обществе так много говорили; это была чрезвычайно «модная» тема.

Ясно только одно: будучи человеком глубоко православным, Павел Петрович не мог долго солидаризироваться с теми, для кого личные отношения находились выше и значимее государственно-православной природы России. Революция 1789 года во Франции, которую масоны приветствовали – идеи «равенства», «братствами «свободы» были из арсенала их лозунгов, приведшая очень скоро к кровавой оргии, многих отрезвила и просветила. Масоны перестали восприниматься «невинными мечтателями», озабоченными приращением на земле «доброты».

Связь Цесаревича с масонами, если она и существовала ранее, то была полностью прекращена уже к концу 1791 года; отныне он даже слышать более ничего не хотел о масонах. Сохранился диалог, относящийся к этому времени, Павла Петровича с известным архитектором В. И. Баженовым (1737–1799), который завел речь о достоинстве масонства. Цесаревич прервал речь собеседника, заявив ясно и окончательно: «Я тебя люблю и принимаю, как художника, а не как мартиниста: о них я слышать не хочу, и ты рта не разевай о них…»

Вскоре после возвращения Екатерины II из крымского турне, в 1887 году, возникла реальная угроза новой войны с Турцией, второй в её царствование (первая – завершилась в 1774 году). Турция не могла смириться с потерей Крыма, в Стамбуле господствовали реваншистские настроения. Подстрекаемое Англией и Францией правительство султана в августе 1787 года предъявило России ультиматум: вернуть Крьш, признать Грузию вассальной территорией султана и согласиться на досмотр русских судов, идущих через проливы Босфор и Дарданеллы. Естественно, что русское правительство отвергло подобные требования, и тогда 13 (24) августа 1787 года Турция объявила войну России. В свою очередь, 9 сентября появился Высочайший Манифест, о войне с Оттоманской Портой.

Война продолжалась более четырех лет и завершилась подписанием 29 декабря 1791 года Ясского мирного договора. Турция признавала военное и стратегическое поражение. К России отходили земли между Южным Бугом и Днепром, на Кавказе устанавливалась граница по реке Кубань, и Турция обязывалась не нападать на грузинские и кубанские земли.

Когда 9 сентября 1787 года появился Манифест о войне, то уже на следующий день Императрица получила письмо от Цесаревича, в котором он просил отправить его на войну «волонтёром», т. е. разрешить идти на войну не в качестве командира, а рядового добровольца. Екатерина совсем не собиралась отправлять сына на войну ни в каком качестве. Там главные военные операции находились в руках Г. А. Потемкина, а потому столкновение между Павлом и Потёмкиным представлялось неизбежным. Но это было не самым главным аргументом: Екатерина совершенно не хотела, чтобы Цесаревич представал перед войсками, чтобы он играл публичную роль, да ещё на полях сражений!

Следом к Императрице поступило нижайшее прошение и от Цесаревны Марии Фёдоровны, которая просила разрешить ей следовать за мужем и поселиться где-нибудь поближе к армии. Тут уж «великая государыня» не выдержала и написала невесте письмо-отповедь, не оставляя у просителей никаких иллюзий и в будущем.

«Отдавая полную справедливость Вашим чувствам, прошу позволения сказать Вам, что мужу Вашему нет никакой необходимости, ни обязанности ехать в армию, что он сам добровольно заявил о своём желании отправиться в качестве волонтёра, на что я согласилась, хотя в том не предстоит никакой надобности или обязанности, но единственно из снисходительности, и если бы он не ехал, или же не выражал своего желания ехать, то поступил бы так, как поступают тысячи лиц одинакового с ним происхождения…»

Императрица проговорилась о самом сокровенном, что лежало на сердце: Павел не может рассчитывать на особое отношение, он ничем не отличается от «тысяч лиц», имевших якобы такое же «происхождение». Однако дело было в том, что в России не имелось ни одного человека, который мог бы сравниться по общественному статусу с Павлом Петровичем. Сын Императора, сын Императрицы, правнук Петра I. Что же, Екатерина об этом забыла? Конечно же, нет. Дело было совсем не в плохой памяти. Она просто очень хотела низвести Павла на уровень обычного подданного, чтобы раз и навсегда закрыть ему дорогу к Трону. Потому она и писала Потёмкину, что Павел не являлся сыном Петра III, зная, что «верный Григорий» быстро сделает это «тайное признание» известным всему свету.

Екатерина несколько месяцев чинила различного рода препятствия для поездки Цесаревича в армию, о чем он её просил письменно и устно многократно, а в начале 1788 года окончательно закрыла тему. Мария Фёдоровна готовилась снова стать матерью [69]69
  10 мая 1788 года в Царском Селе Мария Фёдоровна разрешилась от бремеви дочерью Екатериной (1788–1818), в замужестве (1809) за принцем Георгом Ольденбургским (1784–1812).


[Закрыть]
и Императрица предписала Павлу находиться при ней. Удостоив надоедливого отпрыска собственноручным письмом, Екатерина обрушилась на пего с гневным обличением за то, что ей «дорогие дети» ничего не сказали о беременности Марии, «Полагаю, что имею множество прав на то, чтобы узнавать о беременности Великой княгини не из расспросов, не из городских слухов и не после всех».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю