Текст книги "Не от мира сего-3"

Автор книги: Александр Бруссуев

Василий все рассчитал верно: стратегически выгодную для нападения позицию Александр займет заранее, с восходом солнца, устроит засаду и будет ждать людей противника для избиения. То, что ливов набралось чуть больше десятка человек, он уже знал. Не знал только того, что часть из них уже ночью пробралась под стены монастыря, расселась на принесенных досках, укрылась мешковиной и принялась ждать сигнала – крика Потани про козлов. А другая часть товарищей Васьки разминала руки на тихой улочке, в конце которой в засаде томился засадный «полк» Александра.

Силы уравнялись, Костя с товарищами, воодушевленный проделанной коллегами работой, схлестнулись с княжими людьми, ловко орудуя кулаками и ногами. Так драться можно, так, даже, как-то по-честному.

На почти построенном зимой новеньком мосту собралась толпа. Это был первый мост в Новгороде, соединяющий оба берега, раньше все как-то переправами пользовались, либо по льду бегали. Народ от души потешался над барахтающимися в воде, цепляющимися за кусты, осоку и даже лед дружинниками. Они кричали, улюлюкали и одобрительно взвывали, когда очередной княжий человек без чувств падал под ноги бьющимся.

Александр глазам своим не верил: так быть не должно. Он, победитель свеи, и прозванный «Невским» по этому поводу, оказался бит какими-то ремесленниками, какими-то староверами, какой-то чернью. Хорошо, что сам не сунулся на этот чертов берег. Однако так это дело оставлять было нельзя. Нукеры-бодигарды невозмутимо замерли, глазея по сторонам. Им-то что? Дело телячье: обделался – стой молча. Александра била дрожь, ноздри тонкого носа трепетали, словно крылья. Он выхватил у одного из своих людей из-за спины арбалет, рычагом взвел тетиву, прицелился и спустил курок. Болт, вылетевший из направляющей, был не охотничий, не тупой на конце, но князь об этом не думал.

А внизу Фома Толстой, схватился рукой за грудь и удивленно посмотрел на торчащее между пальцев оперение толстой стрелы. Удар болта отбросил его с твердой земли навзничь в грязь.

– Простите, – сказал он и медленно поехал вниз, туда, откуда старались выбраться перемазанные глиной дружинники князя. Никто из них не попытался остановить тело могучего гравера, оно скользнуло в воду, проплыло несколько сажен по течению, а потом его затянуло под лед.

Все замерли. Василий посмотрел наверх, туда, где стоял Александр, все еще держащий в руке арбалет. Их взгляды на долю мига встретились. Потом князь побежал прочь. Буслаев тоже не остался на месте.

Васька схватил две доски, перекладывая одну за другой, спустился к реке и таким же образом достиг льда. Подхватив их на плечи, заспешил к другому берегу, стараясь не отрывать ноги от поверхности.

Потаня Хроменький понял все: князь побежал на другую сторону реки в Детинец, чтобы укрыться там в Судейском городке. Буслаев бросился ему наперерез. Если успеет, Александру с его прихвостнями не жить. А потом не жить и самому Ваське. Даже властитель Магнус спасти не сумеет.

– Костя! – сказал он товарищу. – Бегом к матери Буслая. Только она удержит сына. Только Омельфа Тимофеевна способна унять его гнев. Быстро приведи, принеси ее на мост.

Новоторженин не стал переспрашивать, умчался, даже кровь с кулаков не вытер.

Васька, один раз провалившись в какую-то промоину, выбрался из нее с помощью все тех же досок. На тот берег он забрался, ни разу не остановившись, чтобы перевести дух. Выбежал на мост и понял, что не опоздал. Народ от него, грязного, мокрого, окровавленного, попятился по сторонам. Образовался свободный от каких бы то ни было препятствий путь с левого берега на правый. С одной стороны стоял, расставив ноги, Василий Буслаев. На другую сторону вбежал и тут же замер князь Александр по прозвищу Невский с тремя телохранителями. Их взгляды опять встретились.

Лив был безоружен, поэтому слэйвину пользоваться чем-то, кроме своих конечностей, тоже было нежелательно. Народ, которого собралось слишком много, мог не одобрить ножей, вилок и иже с ними.

Два телохранителя, оскалившись, без всякого понукания (нукеры, что и говорить) побежали на Буслая. Тот не устремился к ним навстречу только потому, что пытался привести свое дыхание в норму. Один из стражников остался подле своего князя, видно так у них было положено: мало ли кто, заметив беззащитность Александра, сразу же примется на него покушаться.

Подбежавшие телохранители были юркие, как хорьки. Оба их удара, у одного – с ноги, у другого – рукой, достигли своей цели. Они не учли только одного: лив их встретил не грудью, а повернулся боком – так значительно сужалась область, куда можно попасть. К тому же он был изрядно вымазан скользкой грязью, отчего оба нукера, угодив в свои цели, слегка провалились вперед, как бы проскользнувшись.

Того, что лягался, Васька принял в объятия и слегка придавил, второго сам толкнул ногой, посему тот, споткнувшись, упал на спину и попытался ловко кувыркнуться через голову. Он бы поднялся на ноги, да Буслай швырнул в него придавленного, а потом пнул, как мешок с соломой, попавший под ноги. И один, и второй нукер улетели к зрителям, а там разумно решили больше не участвовать в конфликте, притворившись смертельно обиженными и, как бы, без чувств.

Василий пошел навстречу к очень недовольному князю. Тот сказал своему стражнику:

– Ну чего ты стоишь? Иди и всыпь этому смерду как следует.

Словно хорошо натасканный пес, телохранитель припустил к ливу. Даже глаза, кажется, закрыл. Поэтому, наверно, и промахнулся, пробежал вперед тройку-четверку шагов, да и опал на настил, подломившись в коленях. Никто ничего не понял, а разбираться, в чем тут дело, было явно некогда: Буслаев приблизился к Александру.

– Сам ты смерд, – сказал Василий.

Князь побледнел, но все-таки трусость не была одним из его качеств. Он сорвал со своего нарядного кафтана кушак и намотал его на кулак. Может быть, Александр на фоне богатыря Буслая и смотрелся несколько субтильнее, но науку кулачных боев он освоил неплохо – хорошие учителя были при нем, из русов. Он и бросился в атаку, стремительно нанося удары справа и слева, потом подныривая под встречный и уходя вбок.

Но исход поединка был предрешен тем обстоятельством, что Буслаев сейчас был в таком возвышенном состоянии, какое свойственно иногда влюбленным людям: способны горы свернуть, поэтому на свой организм не обращают никакого внимания. Но влюбленности у него не было. Если бы Александр оторвал ему руку, то Васька бы продолжал драться другой, если бы оторвал еще и ногу, то все равно бы не отступил. Вот без головы было бы сложнее. Но князь при всей своей обученности не умел отрывать ни руки, ни ноги, ни головы. Даже иные части мужского организма – тоже.

Буслай даже не защищался, один глаз его заплыл, но вторым он прекрасно увидел момент, когда противник, слегка утомившись от проводимой операции, под названием «шквал», отступил на полшага назад, чтобы набрать воздуху в легкие. В этот миг он прыгнул на Александра, сбивая того с ног и подминая под себя. Князь вертелся под ним ужом, но выползти из-под лива все равно не получалось. Постепенно его движения делались все слабее и слабее, а потом Василий поднялся на ноги, да и слэйвина тоже поднял. Однако ощутить тому твердую поверхность под ногами не позволил – воздел тело недруга над своей головой и пошел к середине моста.

Народ ахнул. Все поняли, что сейчас будет. Коллективный разум толпы безошибочно угадал: через некоторое время Александр улетит с самого высокого пролета. А так как, летать он не умеет, даже несмотря на придуманный для себя высокий титул, то со всей высоты рухнет на лед и, вполне возможно, даже его пробьет. Если и не пробьет, то приложится так, что и костей потом не собрать будет.

– Вася! – вдруг раздался негромкий женский голос. – Что же ты делаешь?

Буслай вздрогнул, будто от удара плетью, и обернулся, все также держа тело князя над головой. К нему подходила невысокая женщина, чьи огромные глаза, казалось, были полны слез. Да так на самом деле и было, потому что одна слеза, большая, словно жемчужина, прокатилась по щеке, оставляя после себя мокрую дорожку. Это была мать Василия, Омельфа Тимофеевна. За ней на досках настила лежал Костя Новоторженин и хватал воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Он выполнил распоряжение Потани буквально, на руках принеся на мост женщину.

– Сынок! – снова сказала Омельфа Тимофеевна. – Оставь этого человека. Ты мне нужен.

Больше всего в жизни Васька не выносил, когда его мать плакала. Это случалось нечасто, оттого и видеть ее слезы ему было мучительно больно.

Какие-то люди перехватили князя, поставили того на ноги, и он, пошатываясь, пошел прочь.

А потом случилась Пасха, которую каждый праздновал, как умел: Ярицслэйв с семьей и челядью – по-своему, в торжественном Богослужении, ливы – по-своему, без помпезности и громких молений. Василий не показывался никому, он чувствовал вину перед семьей Толстого и не знал, как ее искупить. В пасхальную ночь он, проходя мимо храма, где стоял службу ненавистный Александр, подумал:

 
  «Христос воскрес!» – поют во храме;
  Но грустно мне… душа молчит,
  Мир полон кровью и слезами,
  И этот гимн пред алтарями
  Так оскорбительно звучит.
  Когда б Он был меж нас и видел,
  Чего достиг наш славный век,
  Как брата брат возненавидел,
  Как опозорен человек,
  И если б здесь, в блестящем храме,
  «Христос воскрес!» Он услыхал,
  Какими б горькими слезами
  Перед толпой Он зарыдал! [65]65
  стихи Мережковского, (примечание автора)


[Закрыть]
 

На следующей неделе князя Александра в первый раз выгнали из Новгорода, несмотря на защиту всяких там судей и их подручных. Иначе ливы были готовы поднять слэйвинов на вилы и побросать их всех с единственного нового моста во вспучившийся ледоходом Волхов.

Однако Толстым это сына не вернуло…

13. К чему может привести купание в «святых» источниках

Время лечит, особенно хорошо это получается в молодые годы. Васька так и не получил от изгнанного князя заклад, но гоняться за ним ради денег не стал. Пришло лето, пришли другие заботы. Он прибился к группе бортников, неожиданно увлекшись сбором дикого меда и драками с несознательными медведями. Медведи, все как один, мед свой не собирались уступать без боя, бортники ловили их рогатинами, а пчелы, одинаково едко жалили и тех и других, потому как на самом деле мед был исключительно их собственностью. Это было весело. Даже несмотря на то, что зверь иной раз ломал неудачливого бортника. Что же поделать – издержки специальности.

Затем под осень он ушел на ладье к Валааму на промысел особого валаамского сига. Рыба была очень ценной, ловилась исключительно возле острова, в то время как обычный сиг – по всей Ладоге. А осенью озеро Нево, как его иногда еще величали по библейской традиции, отличалось крайне необузданным норовом: переворачивало лодки взявшейся неизвестно откуда волной, бушевало недельными по протяженности штормами. Так что человеческие жертвы, собранные стихией, считались вполне обычным делом, кому как повезет. Там, на Валааме, Буслай впервые прикоснулся к святым местам, рассматривал камни-следовики, слышал и даже видел по ночам призрачные очертания Дивьих людей, вылезающих под лунный свет по каким-то своим надобностям. На острове Голом, рядом с сиговьим промыслом, он прикоснулся к загадочному камню, «макушке каменной головы», торчащей из-под земли, на котором легко читались, но никак не переводились руны, выбитые кем-то.

– Говорили старики, что это Вяйнямёйнен вырезал их после посещения Антеро Випунена, чтоб не забыть, – сказал самый старый рыбак.

 
  «Ста словам я научился,
  Тысячу узнал заклятий,
  Вынес скрытые заклятья
  И слова из тайной глуби», – говорил Вяйнямёйнен. [66]66
  руна 17 «Калевалы», (примечание автора)


[Закрыть]
 

Это Васька помнил, только все равно перевести руны не мог никак.

– Эй, паря, – похлопал его по плечу тот же рыбак. – Не ломай голову понапрасну. Чтобы это прочитать, надо на одном острове в океане побывать, где макушки эти вылезли из земли наружу вместе с головами, да и разошлись потом по всему острову. Так остров и называется Pää-askel [67]67
  pää – голова, в переводе с финского, askel – шаг, (примечание автора)


[Закрыть]. Вот от этого-то и праздник у нас на Земле установился, когда все эти головы оказались, наконец, на своих местах.

– А чего праздновать-то? – удивился Буслай.

– Так посредством их общаться можно, дурья твоя башка. Они ж для того и головы, что воспринимают все и слышат, а потом передают.

– Так с кем общаться-то?

– Да хоть с кем, хоть с Господом, хоть с родственниками за тридевять земель.

На этом старик дальнейшую беседу прекратил, сославшись на занятость, и пошел спать в свой шалаш. Позднее Васька выпытал у этого деда, что кроме ушей Земли, есть еще и Навьи глаза. Ими были медузы, что колыхались в навьей водице, то есть соленой воде моря-океана. Посредством этих тварей этот мир могут видеть с той, навьей стороны.

Тут путина у них подошла к концу, кто остался в живых, привез домой богатый улов, кто потонул – светлая им память.

Метался Васька от одного дела к другому, даже у Магнуса в войске послужить успел, да пресытился дисциплиной и ретировался на свободу. Поэтому-то, к великому неудовольствию матери Омельфы Тимофеевны, он так и не мог найти девицу по своему нраву. Или, быть может, это девицы никак не могли приспособиться к его загадочному характеру.

Когда же пришла весть о том, что Садко пропал, сгинул где-то посреди моря, воевода Добрыша Никитич снарядился на поиски, Васька по старой памяти совместного похода на Сигтуну умолил его взять с собой. В принципе, сила и сноровка, светлая голова на плечах – всем этим Буслаев обладал, что делали его весьма полезным в походе. Если бы только не характер!

Вот и приключилась неприятность, что в конечном итоге лишила дружину Добрыши двух воинов: Чурилы, которого укорили в ротозействе, чего он стерпеть не пожелал и ушел, и самого Васьки Буслаева, однажды пропавшего из отряда, судя по ряду причин и совершенно бесследному исчезновению – не по собственной воле.

Где течет Дунай – там начинается мир. Так считали люди, жившие по его берегам. Попы им не перечили. Наоборот, находили много разных свидетельств тому, что куда ни плюнь – везде благодать, [68]68
  выделено мной, автором


[Закрыть]везде святость. За это народ любил попов, а им – того и надо, потому что любовь народная – это деньги в казну. Да и не только деньги, пожалуй. Есть еще и власть, что гораздо важнее.

Совсем непримечательный бочажок ключевой воды, обделанный кафелем и укрытый черепичной крышей, установленной на четыре колонны – это место провозглашалось священным. В нем купались все святые, произрастающие из церковных объявлений. Рядом – верхнее течение Дуная, который, как и иные прочие великие реки носило прозвище «Иордан». Это нормально, этому никто не противился и даже не возражал. Дело было в другом.

Когда Добрыша со своим коллективом остановился в ближайшем городке на постой, двигаясь к побережью, где по слухам Садко сбывал какую-то часть своего товара, выкупленную в свое время у всего Новгорода, главный немец строго-настрого предупредил: к их городской святыне некатоликам подходить запрещено.

– А чего так? – удивился Чурила.

Немец не ответил, надул губы и важно удалился.

Да и пес-то с ним, даже названия этого городка в памяти новгородцев не сохранилось, дали отдых коням, сами выспались, и дальше двинулись. Но не тут-то было.

Пленкович исхитрился, сбегал на разведку, поводил носом и почесал в затылке.

– Чего-то их святыня запах странный издает, – заметил он, когда они все вместе обедали в трапезной постоялого двора.

– И чем же она пахнет? – усмехнулся Буслаев. – Божьей благодатью?

– Тухлыми яйцами – вот чем, – ответил Чурила.

– А разве может святая вода серой отдавать? – удивился один из дружинников.

– Святая – не может, – ответил ему другой. – Лечебная – запросто.

– Так в чем тут загвоздка? – развел руки Василий. – Зачем мутить воду: католики – некатолики?

– Да жалко им, – вздохнул Чурила. – Вода лечебная только для духовных лиц, чтоб другим неповадно было. Местные святые лечились в ней, отмокали, значит – церковная собственность. Вот и весь сказ.

– Так, – прервал разговоры Добрыша. – Есть у них лечебная вода, пусть ей и пользуются, раз им нравится. Святая – не святая, нас это не касается. Нельзя подходить – пусть так, мы подчинимся. Всем понятно?

Все за столом закивали головами, а Чурила все-таки не удержался:

– А чем мы хуже?

– Все! – нахмурился воевода. – Разговоры закончены.

Разговоры действительно прекратились, а Добрыша Никитич решил проявить себя тонким знатоком душ человеческих. Он отозвал после обеда Пленковича и предложил ему:

– Поручаю тебе за Васькой наблюдать.

– Зачем? – не понял Чурила.

– Чтоб не учудил чего.

То же самое он чуть позднее сказал Буслаеву, только уже в отношении Пленковича.

Лучше бы не говорил, потому что в тот же момент у Василия дерзкой мыслью возникло желание: а ну как попробовать? А Чурила сразу же забыл про разговор с воеводой, увлекшись идеей иного свойства. Эти свойство было одето в красную юбку, красную шапочку и красную жилетку на ситцевой кофточке. «Красная шапочка», – подумал он, и хозяйка всего этого гардероба затрепетала сердцем, поймав на себе долгий взгляд красавца-парня.

Сказано Добрышей – сделано Чурилой и Василием.

Пока Пленкович где-то знакомился с «Красной шапочкой», Буслай совершил обходной маневр и оказался перед самим закатом около заветного сероводородного ключа, бьющего в купальню для избранных. Пахло, действительно, серой, но совсем чуть-чуть, к запаху можно было спустя некоторое время и притерпеться, уже не замечая его вовсе.

Навстречу едва не попал добрый католик, обмахивающийся полотенцем. «Прикоснулся к святым местам», – криво усмехнувшись, подумал Васька, успев укрыться в ближайших кустах.

В купальне лежать было вполне комфортно: несмотря на осень, вода оказалась теплой, да и поддерживала как-то тело наплаву, размягчала его невесомостью и успокаивала легким покалыванием кожи. Однако это не действовало усыпляюще, наоборот, казалось, что каждая мышца наполнилась силой, каждая клеточка тела насытилась энергией.

Василий уже собирался выбираться из купели, как услышал недовольный клекот. Люди такие звуки издавать не могли, разве что на каком-нибудь немецком языке. И действительно, пара дядек в сутанах выражали на местном диалекте крайнюю степень недовольства. «Нихт ферштейн» Буслаева не возымел на них никакого действия, разве что один из клеветников убежал в неизвестном направлении.

Васька вылез, с профилактической целью надавал по шее недовольному монаху, чтоб тот заткнулся, оделся и уже совсем собрался уходить, как набежала целая свора возмущенных горожан вперемешку со святыми отцами. Впереди всех чуть ли не на четырех ногах несся без лихого коня давешний голова городка.

У Буслаева возникли робкие подозрения, что прибежавшие люди неспроста в руках своих держат вилы, косы и тому подобную сельскохозяйственную утварь. Проверять правоту закравшихся сомнений он не стал. Дико закричав, так что с деревьев осыпались желтые листья, Васька побежал к ним навстречу. Это вызвало некоторое замешательство в стане прибежавших. А когда лив пробежал сквозь горожан, как лис через курятник, оставляя за собой поверженных и просто испуганных, толпа окончательно сбилась с толку. Самый главный организовать своих людей не мог, потому что он смотрел розовые сны, пуская кровавые пузыри из носа, досаженного кулаком Василия.

На следующий день к Добрыше пришла делегация ушибленных горожан.

– Граматишнампофигамаксурюк [69]69
  не переводится, адаптация слов Falco из песни «Jeanny» (примечание автора)


[Закрыть], – сказали хором побитые.

– Нихт шиссен, – ответил им воевода, и переговоры неожиданно зашли в тупик.

Добрыша Никитич постоял еще немного, покашлял в кулак для приличия, а потом решил уйти по-английски, не прощаясь. Никто ему в спину не бросил ни камень, ни, тем более, топор.

– Что произошло? – спросил он подвернувшегося кстати Ваську.

– Да так, – уклончиво ответил тот. – Подрался немного.

– И что?

– Сами виноваты: нечего к голому приставать.

– Где это ты голый расхаживал? – спросил Добрыша, и сам себе ответил. – В святилище на водах ходил, подлец этакий.

– Так я, как бы так сказать, – начал Буслай, но воевода его перебил:

– Чурила с тобою был?

– Нет, – отрицательно мотнул головой Василий. – Только я.

– Точно? – как-то не совсем по-доброму спросил Добрыша. – Ладно, разберусь.

Воевода ушел, оставив лива в полнейшем недоумении. Он ожидал, что придется долго оправдываться, даже прощение просить, но вопрос про Пленковича оказался непонятен. При чем здесь Чурила?

Совсем скоро он понял при чем. Нечаянно довелось услышать концовку разговора.

– Что я ему – нянька? – вопрошал Пленкович, не повышая голоса, даже с некоторой долей вальяжности.

– Я ж тебя попросил, – так же негромко сказал ему воевода.

– Ну, если бы это так было важно – приказал бы.

– Мы здесь по доброй воле, так что приказы могут быть лишь в исключительных случаях.

– И что теперь? Потеря доверия? – закипел Чурила, переходя на какой-то шипящий шепот.

– Ты напрасно это сказал, – ответил Добрыша.

Они помолчали, а невольный слушатель Буслаев постеснялся вмешаться.

– Тогда я пошел, – Пленкович говорил уже нормальным голосом.

– Ты сам выбираешь, как тебе быть, – ответил воевода.

В то же утро Чурила собрал нехитрые пожитки и покинул группу Добрыши Никитича. Это всех, кроме самого главаря, удивило. Однако с расспросами никто не полез.

Васька чувствовал себя виноватым, но Пленкович от него только отмахнулся: ничего страшного не произошло. Тогда он пошел к воеводе и повинился перед ним, как мог. Но тот лишь пожал плечами: «дело не в тебе».

– Тогда пойду к местному населению просить прощения, – сказал, не зная, что бы еще такого сделать, Буслай.

– Ну, сходи, коль так, – ответил Добрыша. – После обеда выдвигаемся.

Васька отправился к самому нарядному дому в городке, предполагая, что именно в нем и живет местный голова. Но там обитал какой-то хмырь, больше похожий на печеное яблоко с глазами, исполненными ненависти и злобы. Вместе с «печеным яблоком» вышли две свиньи, которые, вообще-то были людьми, но так похожими на поросей, что лив бы не удивился, если бы они захрюкали. Смотрели они тоже безрадостно, скорее – убийственно безрадостно. Ну да, с такими глазками, да еще на таком лице по-другому не посмотришь.

Как мог, Василий объяснил, что ему надо к главному, чтобы поговорить по душам. Троица переглянулась и поочередно закивала головами. «Печеное яблоко» сделался провожатым, а «свиньи» схватили какие-то деревянные колодки и ушли, не оборачиваясь.

Они вышли в том же направлении купальни, но по другому пути, какой-то тропке, заросшей и не особо исхоженной. Прошли уже порядочно, Буслаев даже начал недоумевать, чего это самый важный человек в городе по всяким зарослям болтается в разгар рабочего дня, как земля ушла из-под ног, и он ухнул в темноту, скользкую и мокрую, имевшую наклон куда-то вбок. Зацепиться было не за что, и Василий поехал по грязи, набирая приличную скорость. Хорошо, хоть не головой вперед, не так страшно. Однако испугаться ему времени не хватило, он вылетел в скудно освещенное подземелье, приложился всем телом обо что-то твердое, да так, что чуть дух не вылетел вон. Не успел вобрать в себя воздух, как второй удар по спине чуть не переломил его пополам. Шея защемилась в каком-то захвате, впрочем, как и обе руки.

Буслаев попробовал пошевелиться, но удалось это ему не вдруг, тело почему-то потеряло подвижность, зато обрело поистине несгибаемость. И не мудрено: так бывает, если человек оказывается в колодках. Самое печальное во всем этом было то, что этим человеком оказался он сам.

Его подхватили под локти и грубыми рывками выволокли из полумрака на солнечный свет. Оказывается, на склоне большого уже проросшего деревьями оврага стояла грубо сколоченная клеть, почти загон. Из-под нее протекал ручей, тот, что, вероятно, и промыл ход под землей. А прямо за зевом этой норы выросла могучая сосна, в которую со всего маха лив и приложился. Ловушка для кабанов? В случае с Буслаевым – ловушка для него.

Два свиноподобных человека, возбужденно поблескивая глазками, говорили друг другу комплименты отнюдь не на местном языке. Совсем скоро сверху, запыхавшись, спустился «печеное яблоко». Первым делом он пнул Василия, норовя это сделать побольнее.

Пока лив корчился, согнувшись, чтобы перевести дыхание, хозяин самого шикарного дома проговорил на ломаном талдомском языке:

– Попалась собака на цепь. Можешь полаять.

Но Васька не торопился с «лаем». Он пытался мимолетными взглядами оценить для себя хоть какие-то перспективы получения свободы, но таковых, к сожалению, найти не сумел.

– Ну, ничего, у тебя еще вся жизнь собачья впереди, налаешься, – ухмыльнулся «печеное яблоко», отрывисто произнес что-то «свиньям», и те пинками поочередно указали пленнику направление и скорость движения. По дну оврага до гигантского камня, перегородившего эту щель в земле, потом по деревянной лестнице наверх, затем еще довольно длительное путешествие по едва заметной тропе и, наконец, они оказались на месте: избушка, вероятно, охотничья, оборудованная отдельно врытым погребом.

Вот в этот погреб его и впихнули свинорылые братцы. С непривычки движение в колодках оказалось крайне утомительным, да еще голова гудела, как пивной котел, вероятно, от полученных ударов. Василий, оказавшись один, затосковал. Добрыша с парнями сейчас с ног сбиваются, его разыскивая. Лишь бы не решили, что и он ушел.

Но у воеводы и в мыслях такого не было. Если человек решает оставить товарищей, то он редко бросает свое имущество, каким бы бедным оно не казалось. А Васька не взял ни одежды, ни опечатанного местным головой оружия в сундуке. Пропал, как сквозь землю канул.

Выспрашивали у всех, в том числе и у местного предводителя с распухшим носом. Народ угрюмо молчал, а голова, испугавшись, что пришлые ливонцы учинят буйство по этому случаю, всячески содействовал розыску, сам лично допытывался у своих горожан, но ничего не выяснил. Кто-то сказал, что и раньше здесь случались потери людей, кои потом не находились, но все грешили на происки ведьм и прочей чертовщины, которые в лесу могли творить, что им заблагорассудится. А теперь, когда могучий пришелец надругался над их святыней, где раньше лежали все местные святые и сейчас могут омываться только избранные, кара его и настигла. Аминь.

Добрыша организовал в лесу розыски, заручившись поддержкой головы, но никаких следов чего-то необычного, пусть то – свидетельства борьбы, капли крови и тому подобное – обнаружить не смог. А Васька без боя просто так не сдался бы. Эх, если бы своенравный Чурила не ушел! Его навыки могли здорово помочь, а так, спустя три дня, пришлось признаться: пропал человек, и ничего тут не попишешь. Воевода решил идти дальше.

Ну, а Буслаев сидел в погребе и испытывал при этом массу неудобств. Как-то кормиться с миски он приспособился, нимало не смущаясь сравнению себя со псом. Вот справлять другие человеческие потребности, будучи и днем и ночью в проклятых колодках, было сложнее. Пришлось избавиться от штанов, так елозя по опорному столбу погреба, что вся задница оказалась в занозах, как швейная тряпичная подушечка в иголках. Но тяжелее всего было от зуда: чесалось все тело, а особенно те места, к которым подобраться, используя все тот же столб, было решительно невозможно. Васька придумал про себя, что легкой смерти у свинобратьев не будет, как и у этого «Печеного яблока». В том, что ему удастся рано или поздно выбраться, он нисколько не сомневался. Если его не убили сразу же, значит, он для чего-то нужен. И позднее стоит постараться, подумать и выбраться из этой ситуации. Главное – не отчаиваться. Всякое в жизни бывает, но выхода нет только из гроба.

Почти неделю он просидел в погребе, натер себе до крови шею и запястья о полированные, но не ставшие от этого мягкими, бока колодки. Потом один из свинобратьев распахнул перед ним дверь и жестом приказал выходить во двор.

Была ночь, и это показалось Буслаеву добрым предзнаменованием: днем он непременно бы ослеп от солнечного света. Свинобратья посмеялись, указывая на пленника пальцем, а впервые появившийся «Печеное яблоко» сказал:

– Вот ты и выглядишь, как помойная собака.

– Я-то когда-нибудь отмоюсь, а вот эти свиньи на всю оставшуюся жизнь останутся свиньями. Так и переведи им, – ответил Василий.

Братья, прослушав своего коллегу, одновременно раздули ноздри и одновременно ударили лива ногами. Точнее, попытались ударить, потому что Буслай был к этому готов и отбил оба пинка метко подставленным краем колодки. Свинобратья в унисон взвыли и схватились за ушибленные конечности. Ваське тоже перепало по стертым местам, но он был готов это дело перетерпеть.

– Боюсь, отмыться тебе придется только в другой жизни, – гневно зашипел «Печеное яблоко».

– Поживем – увидим, – ответил Василий.

Во дворе стояла телега с глухим ящиком на ней. Размеры этого короба позволяли разместиться в нем паре человек с севера, тройке – с юга и миллиону карликов, величиной с ноготок. Буслай поставил под сомнение факт, что эти негодяи специализируются в перевозке карликов, и был, безусловно, прав.

Прихрамывая на правые ноги, свинобратья, не решаясь больше драться, затолкали Буслаева внутрь этого ящика. Незамеченные ливом лошади тронулись, Василий уперся колодкой в угол и попытался расслабиться. Судя по направлению движения, они ехали к морю. Хотя вполне могли по плавной дуге изменить курс и двинуться, положим, в пески пустынь, но Васька в этом почему-то сомневался.

Было несколько остановок, что-то догружали на телегу, кто-то с кем-то переругивался, потом опять долгий путь, завершившийся, наконец, шумом прибоя и перемещением ящика на какое-то судно. Шел дождь, и сквозь плотно подогнанные доски ящика внутрь просачивалась вода. Буслаев пытался подставлять лицо под ее тоненькие струйки, пил и просто смачивал глаза, лоб и щеки. Ящик плавно закачался, а сверху дурашливо закричали безумные чайки.

Таким вот образом Василий Буслаев и оказался в имении Боархогов на Британских островах.