Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Собирал я его в лаборатории, на свободном краю стола, пока Петрович сидел над центрифугой и меня не замечал. Сумка была та же, с которой я ездил в Броды в прошлый раз, я вытряхнул её на стол и укладывал заново. Две системы и четыре катетера, один из них запасной. Три стеклянные шприца Жане, со сменным поршнем, физраствор в двух пакетах. Длинные и обычные перчатки, две мембраны к браслету из последней партии. Потом я открыл сейф, достал из него коробку, которую не открывал со дня, как она сюда легла, и положил на стол.

Стимулятор Ядра. Четыре ампулы, прозрачных, с синей меткой, в гнёздах из пенопласта. Я вынул одну, посмотрел на свет: раствор был чистый, срок годности на коробке стоял до весны.

Стабилизатор держит Ядро, стимулятор заставляет его работать на пределе, и разница между ними такая же, как между подушкой под спину и ведром воды в лицо. На гаснущее Ядро стимулятор без стабилизатора не кладут. У меня стабилизатора не было, а Ядро гасло четвёртый месяц. Из всех ампул в клинике шанс его не добить был только у этих четырёх.

Я уложил коробку на самое дно, под системы.

– Хелат цинка, – произнёс Петрович, не оборачиваясь.

Я не сразу понял, что он говорит со мной.

– Что?

– Реагент в кристаллах, – он снял очки и повернулся ко мне вместе со стулом. – Эфирный хелат цинка. Выставочный, им мажут до блеска кристаллы, в разведении один к ста, продаётся в любом магазине для выставочников. В закладке он сидел один к пяти. Один к пяти от корня кристалл не держится, он его за сорок часов вытравливает.

– Один к пяти, – повторил я. – Такое не перепутаешь.

– Это рецепт, – согласился Петрович. – Я его сейчас напишу, с концентрацией и с пробой, и подпишу. Куда?

– В заключение, – ответил я. – От клиники. Не от пет-пункта. Сегодня можно.

Он надел очки и повернулся к столу. Я видел его затылок и то, как он двинул к себе бланк, и мне этого было достаточно.

Денисову я звонил из ординаторской, в четверть шестого, когда приём кончился и Люба считала кассу.

– Михаил Алексеевич, – он сразу ответил. – Он лежит. Замер в два и в пять, пульсация прежняя, мох по краям бурый, я его фотографировал, пришлю. Воду пьёт, я лил ему на ладонь из ведра, он не отвернулся.

– Хорошо. У нас новость: мы клиника, с пятницы. Серебряников подписал и забыл отдать секретарю.

– Ясно, – сказал он и помолчал. – Замер делать в восемь?

– Делай. Теперь слушай и записывай. Выезжаем в шесть утра, в усадьбе будем к девяти, оттуда сразу к броду, той дорогой, где стояли квадроциклы. Ты встречаешь у ручья с браслетом и с ведром. Сенклеру я всё скажу сам, Матвею тоже. Их обоих в лес сегодня и завтра не пускать, это главное.

– Понял. У ручья, после девяти. Михаил Алексеевич… – он помолчал. – А что мне говорить, если Сенклер спросит, что в фургоне? Он уже спрашивал, что за лаборатория на колёсах, я сказал, что приборы.

– Приборы, – подтвердил я. – Если спросит ещё раз, скажешь, что не разбираешься, тебе их не показывали. Остальное скажу я, когда приеду.

– А вы что ему скажете?

– Кирилл, – я посмотрел на часы над дверью. – Я ему скажу, что в фургоне лаборатория. Это правда, я собрал её сегодня в сумку. Про всё остальное он не спросит.

Он не возразил, и я положил трубку. Через стену Люба закончила считать и громко объявила круглую сумму, больше, чем в любой понедельник с лета. Я записал её в тетрадь и под ней поставил дату: пятница. Потом зачеркнул и поставил сегодняшнюю. Клиника у нас была с пятницы, зато касса сегодняшняя.

* * *

Клинику мы закрыли в семь. Стационар я запер сам, дважды проверив ручку. Феликс с верхней полки проводил меня замечанием, что охрана социалистической собственности возложена на него, и дверь тут лишняя. Вэллор не отозвался. Он спал. Из-за двери я слышал его дыхание так же, как утром, когда не должен был слышать.

В кафе Марина сдвинула два стола у дальней стены, под окном, подальше от входа. Тарелки она выдавала, считая вслух: «шесть, семь, восемь, и две под торт». Стулья она пересчитывать не стала, их хватало.

Олеся вынесла торт из кухни на разделочной доске, потому что блюда такого размера в кафе не было, и поставила его в центр. Торт был высокий с белым верхом и с ягодами по кругу. Духовка после четырёх, судя по нему, была занята до самого закрытия.

Люба вошла последней, с коробкой в руках, и поставила её рядом.

– Шоб два было, – объяснила она, не глядя на Олесю. – Я обещала. Я своё слово держу. Бисквитный, с розочками.

– С розочками, – повторила Олеся таким голосом, что Саня, уже сидевший, привстал.

– Садитесь, – я отодвинул стул для Любы. – Оба торта на столе, оба будут съедены. Любовь Степановна, вы здесь, Олеся, рядом со мной. Это приказ главного врача клиники.

Слово я произнёс нарочно, и Люба на нём кивнула. Ксюша села и тут же подвинулась: из-под стола к ней вышла Плюшка, устроилась на её ногах всем своим весом. Ксюша посмотрела вниз и не стала её сгонять. Рогалик занял позицию под стулом Марины в ожидании крошек. Марина, не глядя, прошлась по полу половником, так что Рогалик переехал под Петровича. Пухлежуй, которого Саня привёл с собой на поводке, обошёл стол по кругу, оценил каждого и остановился у Петровича же. Петрович сидел с краю, с кружкой, и на зверей не смотрел.

– Ну, – я поднял чашку. Чай был с чабрецом, Олеся заварила его отдельно, в маленьком чайнике, и поставила передо мной. – За клинику. Она у нас с пятницы, но узнали мы сегодня, так что отмечаем сегодня. Спасибо всем. Отдельно спасибо Любови Степановне за то, что в субботу построила репортёров у стойки, и Петровичу за реагент.

– Та шо там, – Люба махнула рукой и тут же взяла чашку, чтобы рука не висела.

Выпили. Олеся резала торт, нож проходил через коржи, как через правильный, не пересушенный бисквит. Люба открыла коробку: розочки на её торте были розовые, фабричные, каждая на своём месте. Видимо, после новости о торте Олеси она решила свой торт всё же не печь, могу её понять.

– Денисова жалко, – Ксюша взяла кусок и не стала есть. – Он же всё это тянул, весь пакет, сорок два листа. А он в лесу. Ему даже не позвонить, у него там повезёт если одна палочка.

– Я ему позвонил и сообщил, – напомнил я. – В четверть шестого. Он сказал «ясно» и спросил про замеры.

– Это он от радости, – Саня жевал. – Он когда рад, он про замеры. Мих, а давай ему кусок завернём. Я завтра довезу. В фольгу, и он с утра съест. На природе торт в два раза вкуснее.

– Два куска, – уронила Смолина. – По одному от каждого. Пусть сравнит и напишет заключение.

Люба посмотрела на неё, не поняв, шутка ли это, Смолина доела свой кусок с каменным лицом, и Люба явно решила, что не шутка. Саня уже тянулся за фольгой на прилавок, Марина выдала ему рулон с таким видом, будто фольга идёт в тетрадку отдельной строкой.

Петрович съел кусок Олесиного торта и кусок Любиного, молча, один за другим, вытер пальцы салфеткой, взял у Ксюши ручку и написал на той же салфетке одно слово. Салфетку он подвинул на середину стола. Слово было «первый». Какой торт он ел первым, все видели.

– Ну знаете, – сказала Люба.

– Я ела оба, – Олеся даже не улыбнулась. – Любовь Степановна, ваш правда вкусный. Для магазинного.

– Для магазинного, – повторила Люба, и я увидел, как она прячет улыбку в чашку. – А на следующий статус я сама испеку, – добавила она, отставив чашку. – Шо вы думаете, я не умею? Я в Ростове на свадьбы пекла, по три яруса. Ото ж некогда было, сынок, у меня стойка.

– Следующего статуса не будет, Любовь Степановна, – заметил я. – Выше клиники только Фам-центр.

– Та и до него доживём, – отмахнулась она.

Пухлежуй у ног Петровича не получил ничего с обоих тортов и лёг на его ботинок: хоть так.

Саня завернул два куска в фольгу, плотно, прижав края, достал из кармана маркер и написал на фольге «Денисову», большими буквами, потом подумал и добавил «не вскрывать».

* * *

В шесть утра во дворе было темно, как в четыре. Фургон Костяна въехал под арку задом, с выключенными фарами, Саня шёл перед ним и махал рукой, пока задний борт не встал в двух метрах от двери со двора. Ближе не позволял водосток. Костян вылез, посмотрел на дверь, на Саню, на меня в халате поверх куртки, ничего не спросил и ушёл курить на улицу. Саня лез на борт с тентом, я держал ему край.

Коридор у нас получился минут за десять. Синий тент шёл от верхней кромки борта к дверному косяку, Саня прихватил его скотчем, с боков мы спустили полотнища до земли и придавили их ящиками из подсобки. Внутри стало темно и пахло скотчем. Два метра от порога до борта, полметра просвета над головой. Я прошёл его сам, туда и обратно, пригибаясь, и решил, что для того, у кого крылья больше корпуса, это проходимо, если крылья сложить.

Я открыл стационар своим ключом. Вэллор лежал на том же месте, где я его оставил вечером, головой к двери, и глаза у него были открыты.

«Ты ходил по коридору два раза, – пришло мне в голову. – Я слышал. Он держится».

– Держится, – подтвердил я. – Идёшь сам, крылья сложены, в фургоне сено, ложишься головой к кабине. Саня закрывает. Дорога три часа.

«Я знаю, сколько дорога».

С верхней полки стеллажа над ним Феликс, нахохленный, с опущенными веками, объявил на весь стационар, что проводы революционного элемента на выездное задание проводятся по форме и по ней он их проведёт. Форма состояла в том, что он спланировал на спинку кушетки, вытянулся во весь рост и произнёс:

– Товарищ дракон. Трудовой коллектив клиники провожает вас в поле. Возвращайтесь с победой или не возвращайтесь. Второе нежелательно, я лично отвечаю за учёт личного состава.

«Я вернусь, комендант. Сиди на полке».

Нюша из своего бокса не подняла головы. Паскаль проступил на кафеле над умывальником, посмотрел на дверь, на меня, на мою сумку и открыл было рот.

– Нет, – отрезал я. – Ты остаёшься. Эклер в субботу, как договорились.

Он снова стал цвета кафеля и пропал.

Вэллор тяжело встал: поднял голову, за ней передние лапы и уже на них, с видимым усилием, корпус. Двести килограммов, если считать по корпусу. Он прошёл мимо меня в дверь, в коридор, сложив крылья вдоль спины, и в тенте под пологом исчез целиком, только хвост ещё какое то время тянулся за ним по порогу. Фургон под его весом просел на рессорах. Саня, стоявший с той стороны у борта, выдохнул «ё-моё» шёпотом и захлопнул створку.

Тент мы снимали вдвоём, быстро, не сворачивая, Саня сунул его в кабину комом. Ключ от стационара я оставил на стойке для Смолиной, с запиской, что можно открывать. Костян докурил, сел за руль, довёз нас до поворота на набережную и там вылез, Саня пересел на его место, а Костян пошёл к метро, так и не спросив, что у него в кузове.

Через час, на трассе, когда за окном стало серо и Саня перестал ругать разметку, в голове у нас обоих прозвучало:

«Он ведёт так, будто сзади не груз, который нельзя трясти, а впереди пост, который нельзя проехать быстро».

– Я нормально веду! – Саня дёрнул руль и тут же выровнял. – Мих, скажи ему!

– Он прав, – сказал я.

Саня замолчал на километров двадцать. Я воспользовался тишиной и ещё раз проговорил ему легенду: в фургоне лаборатория, приборы, Сенклеру и Матвею мы ничего не показываем, Саня из кабины не выходит, пока я не скажу, и не говорит ничего, что не касается дороги.

– А если он спросит, чего я такой зелёный?

– Скажешь, что укачало.

– Меня не укачивает.

«Укачивает», – отозвалось в голове, и Саня больше не спорил.

Усадьбу я узнал по шлагбауму, за которым в прошлый раз стояли джипы. Сейчас шлагбаум был поднят, у калитки стоял Сенклер, в куртке, без шапки, с руками в карманах, и смотрел, как к дому сворачивает фургон. Матвей стоял за ним, с ружьём за спиной. Я вылез первым.

– Ричард, – я протянул руку. – Доброе утро.

– Михаил, – он коротко кивнул. – Рассказывайте.

– Лаборатория, – я кивнул на фургон. – Я с ней к броду, к зверю, на весь день. Денисов там. У меня просьба, важная: в лес сегодня никого, включая Матвея. Я буду работать с Ядром, это тихая работа, и любой посторонний шум её сорвёт. Если что-то понадобится, я позвоню, связь у ручья есть, одна палочка.

Сенклер смотрел на фургон. Фургон был старый, с мятым крылом, с наполовину закрашенной надписью «Грузоперевозки» на борту, и ничем не выдавал лабораторию. Из кабины на Сенклера смотрел зелёный Саня и не выходил.

– Посмотрим, – произнёс Сенклер.

Потом перевёл взгляд на меня, помолчал и добавил:

– Матвей. Деревня и дорога. В лес не ходить, пока доктор не вернётся.

– Понял, – отозвался Матвей.

– Что в кузове? – спросил Сенклер уже спокойно.

– Приборы, – ответил я. – Тяжёлые. Вечером покажу, если будет время.

Он кивнул и больше не спрашивал. Я сел в кабину, и Саня тронулся, не дожидаясь команды, так аккуратно, что Сенклер у калитки, по-моему, в первый раз за это утро усмехнулся.

Дорога к броду шла лесом, по колее от квадроциклов, с двумя лужами, которые Саня переехал по краю. Минут через пятнадцать между стволами показалась вода и Денисов, на берегу, в куртке, с браслетом на руке и с ведром. Он поднял руку. За ним, у самой воды, лежал Коповник.

Он лежал так же, как лёг, на четырёх, с ладонью на земле, и сено на его груди медленно поднималось и опускалось. Мох на ладони был бурый до середины. Когда мы подъехали, ладонь оторвалась от земли сантиметров на десять, повисела и легла обратно.

Я вылез, не хлопая дверью. Денисов подошёл.

– Пульсация прежняя, – доложил он. – Семь утра, восемь тридцать. Воды выпил полведра. На шум вот так, ладонью, и всё.

– Хорошо, – я кивнул ему. – Саня, задом к берегу. Метров на десять от него, не ближе.

Саня сдал назад, остановился, заглушил мотор. Стало слышно ручей. Денисов смотрел на закрытые створки фургона, и я видел, что он всё понял ещё вчера по телефону и сейчас только ждал, когда я скажу.

– Открывайте двери, – сказал я.

Саня открыл обе створки и отошёл к кабине, не поворачиваясь к фургону спиной.

Вэллор вышел не сразу. Я слышал, как он поднимается в кузове, как под ним ходят рессоры. В проёме показалась голова, и он мягко спрыгнул на берег, на все четыре лапы. На траве он выглядел меньше, чем в стационаре. Маленьким, выходит, был стационар.

Он расправил крылья. Денисов рядом со мной отступил на полшага и сдержался.

Коповник поднял голову.

Он поднимал её так же медленно, как в прошлый раз поднимал локоть на звук моторов: сено на макушке поползло назад, под ним открылись маленькие прищуренные глаза, направленные на дракона. Потом поднялся корпус. Ладонь оторвалась от земли, вторая рука подтянулась из-под кипрея. Встал целиком на четыре опоры.

Я присел и положил ладонь на землю рядом с его пальцами, там, где трава была тёплой.

«…ты…» – прорычал коповник.

Это дошло через полминуты, без продолжения, и я не сразу понял, что это слово. В прошлый раз я тянулся к нему и упирался в пустоту, волны от него вовсе не шло. Теперь он ответил. Я ждал второго слова. Второго не было, глаза смотрели мимо меня.

Вэллор подошёл на десять шагов и остановился. Крылья он держал полураскрытыми, низко, и голову держал ниже плеч. Рядом с ним он выглядел как игрушечный.

«Я по делу, – прозвучало в голове у всех троих, и я видел, как Саня у кабины вздрогнул. – Ты мне нужен».

Коповник смотрел на него несколько секунда, а потом происзнес:

«…А ты нет!..»

Он протянул руку. Сделал это так же, как в прошлый раз над медведем: ладонь шириной с кухонный стол пошла вперёд, остановилась в метре над драконом, и пальцы, с которых сыпалась сухая труха, зашевелились в воздухе, ощупывая его, не касаясь. Вэллор не двигался. Я тоже. Денисов держал поднятый браслет и дышал через раз.

Ладонь ушла вверх.

Я ещё не понял, что происходит, а она уже двинулась обратно. Она пошла вниз и вперёд, с размахом, собранная в кулак, и этот кулак, размером с нашу стойку регистрации, летел туда, где была голова дракона.

Глава 9

Головы там не оказалось. Вэллор ушёл вверх, одним ударом крыльев, и кулак вошёл в землю на том месте, где он стоял, по запястье, с таким звуком, что я почувствовал его подошвами через полтора десятка метров.

– Мих! – заорал Саня.

– Стой где стоишь! – крикнул я. – Кирилл, к фургону! Оба за фургон, бегом!

Я и сам отбежал, не выпрямляясь, спиной к борту, и оттуда смотрел.

Коповник вытащил кулак из земли вместе с куском дёрна и поднял голову к небу, где над ним, в пяти метрах, висел дракон.

Вэллор пошёл вниз, вдоль его руки, хвостом, с разворота. Хвост пришёлся по плечу, туда, где кипрей рос гуще всего, пух полетел во все стороны.

Коповник медленно повернулся за ним всем корпусом, вторая рука пошла по дуге, уже без замаха, просто вслед. Вэллор был уже с другой стороны.

Так это и шло. Коповник бил редко и каждый раз мимо. Каждый удар стоил ему столько, что после него он опирался на руку и стоял, а сено на груди ходило чаще, чем раз в полминуты, я это видел даже отсюда.

Вэллор вообще не садился на землю. Он заходил сверху или с боков, бил хвостом и ребром крыла по плечам и по спине, голову не трогал. Каждый его заход заканчивался на том же расстоянии от кулака, с которого начинался. Он был мал и втрое быстрее. Коповник был болен, я это знал лучше всех на этом берегу, и всё равно, когда четыре тонны пошли на дракона всем корпусом, подминая под себя кусты, у меня свело пальцы.

Коповник не дошёл. Он осел на полдороге, передними руками в землю, и замер так, стоя на четырёх, с опущенной головой. Вэллор повис над ним и ждал. Сено медленно ходило на груди. Пауза тянулась.

– Пульсация падает, – произнёс Денисов. У него был браслет на вытянутой руке, и окно над запястьем я видел отсюда, не цифры, рамку. – Михаил Алексеевич, он садится. Он сядет и не встанет.

Коповник встал. Он подтянул руку, оттолкнулся от земли и поднялся снова, медленнее, чем в первый раз, и Вэллор тут же ушёл выше.

Я стоял у борта и смотрел на это, а в голове у меня, помимо всего остального, была совершенно спокойная, нерасчётливая мысль, что обедать мы сегодня будем поздно.

Обед я отложил. Четыре тонны, Ядро пятого уровня, гаснущее четвёртый месяц, и зверь на двести килограммов с Ядром шестого, который приехал сюда сам, по своей воле, и сказал сегодня «я за тобой», а в воскресенье «для этого я тебя с собой и забрал». Коповник поднялся на дракона, как поднимался на квадроциклы: на угрозу своему лесу. Угрозу в Вэллоре он видел правильно: дракон с Ядром шестого уровня в чужом лесу и есть угроза.

А Вэллор видел в нём то, зачем прилетел. Схватка. Потолок после четвёртого уровня пробивается боем, это знает любой студент, на этом стоят Арены. Чтобы расти дальше, ему нужен был противник, которого можно не убивать.

Он выбрал больного великана. Он выбрал его ещё, когда сказал «он нам дальше понадобится».

– Кирилл, – я не повышал голоса. – Саня. Слушайте оба, повторять некогда. Он защищает лес. Вэллор для него чужой, вот он и бьёт, причем правильно. А Вэллору это и нужно: он на этой драке качает Ядро. Он за этим приехал. Остановить это мы не можем, их двое и у обоих по Ядру, а у нас браслет и ведро.

– Так что делаем? – Саня стоял за углом кабины, и голова его торчала из-за угла по глаза.

– Не даём ему сесть, – ответил я. – Коповнику. Если он сядет до того, как Вэллор закончит, он сядет насовсем. Нам нужно, чтобы Ядро у него не упало ниже, чем сейчас. Кирилл, следи за пульсацией и говори вслух каждый раз, когда она идёт вниз. Вслух, громко, цифрами.

– Шестьдесят два процента от уровня, – тут же отозвался Денисов. – Было семьдесят утром.

У меня в сумке лежали четыре ампулы стимулятора, до сумки было два шага. До Коповника было двадцать метров, а между мной и его Ядром стояли двести килограммов дракона, бьющего без предупреждения, и четыре тонны, бьющие в ответ. Стимулятор вводится в Ядро, под грудную ветвь, снизу вверх, туда, где горячо. Я это знал, я это диктовал Денисову по телефону при четырёх членах комиссии. Денисов тогда пролез внутрь зверя, который стоял смирно. В дерущегося не лезут.

Я открыл сумку, достал коробку и посмотрел на четыре ампулы с синей меткой. Четыре дозы, и ни одного способа их ввести.

– Шприц Жане, – произнёс Денисов, глядя туда же. – Если он опять осядет на руки, можно попробовать снизу, с земли, под грудь…

– Он сядет на тебя, – отрезал я. – И на шприц. Нет.

Мысль пришла с другой стороны, от Сенклера, от его слов про дичь, услышанных в прошлый раз за столом. Тогда я не придал им значения. Сенклер не любил убивать. Он выгонял зверя на просеку, всаживал ему дротик в бок, и когда зверь ложился, смотрел на него, сколько хотел, а потом уходил. Матвей рассказывал об этом как о барской блажи, Сенклер не рассказывал вовсе. Ружьё для этого у него было. Пневматическое, под дротик для скота, такое, с каким ветеринары ходят по коровникам.

– Саня, – я повернулся к нему. – Фургон. В усадьбу, бегом, к Сенклеру. У него есть ружьё под дротики, для зверя, он с ним на дичь ходит. Ружьё и все дротики, какие есть. Врать можешь что угодно, кроме правды. Туда и обратно, сорок минут.

– Что сказать? Что он спросит?

– Он спросит, зачем. Скажи, что у ручья зверь, и что доктор велел. Он поверит, потому что это правда.

Саня уже сидел в кабине. Фургон развернулся, задев кустарник, и ушёл по колее. Ветки за ним сыпались ещё с минуту.

Мы остались вдвоём. Денисов с браслетом, я с ведром.

– Воду, – сказал я. – Из ручья. Как ты ему лил вчера, на ладонь. Мох на ладонях и на спине у него бурый, у здорового он зелёный, значит, в ладонях он держит воду, и воды у него нет. Пока он стоит на руках, мы носим воду. Лечением это не назовёшь, зато другого у нас нет.

Денисов не стал спорить. Он спустился к ручью по тому же месту, где вчера, и вернулся с полным ведром. Когда Коповник в очередной раз осел на руки, мы подошли с двух сторон, не спереди, и вылили воду ему на ладонь, на пальцы, в сухую труху между ними. Мох темнел и впитывал. Вторую руку я облил сам. Дракон над нами висел и не мешал.

«Ты лечишь его водой из ведра, – пришло мне в голову, ровно, без насмешки. – Продолжай. Ему от этого легче».

Я не ответил. Я положил ладонь на тёплую землю у его пальцев и держал её там, пока он стоял, и толкал в эту землю то единственное, что умел: спокойствие, тепло, «держись». Слова в ответ не пришло. Пришло другое, глухо, как из-под пола: «…устал…».

– Пятьдесят восемь, – произнёс Денисов.

Коповник поднялся. Вэллор ушёл вверх.

Саня вернулся минут через тридцать пять. Фургон вылетел из леса быстрее, чем уехал, встал боком, и Саня выпрыгнул из кабины с ружьём в одной руке и с жестяной коробкой в другой, ещё до того, как заглох мотор.

– Дал! – он бежал ко мне, пригибаясь, хотя никто по нему не стрелял. – Мих, он дал! Он спросил, зачем, я сказал, волк. У ручья волк, доктор велел усыпить, чтоб к зверю не лез. Он посмотрел на меня вот так, – Саня изобразил, как: сверху вниз, не моргая, – и говорит: «Волков тут нет пятнадцать лет». Я говорю: «А этот есть». Он говорит: «Посмотрим». И пошёл в дом. Вынес. Сказал, коробку вернуть, дротики считаные. Ещё я сказал, Матвей со мной не поедет, потому что доктор просил.

– Расскажешь, – пообещал я и взял ружьё.

Ружьё было тяжёлое, с толстым чистым стволом, с прикладом из тёмного дерева без единой царапины. Пневматика, баллон под цевьём, затвор продольный. В коробке лежали дротики, десять штук, в гнёздах, каждый с резервуаром на пять кубиков и с иглой под колпачком. Пять кубиков.

Я посчитал: в ампуле стимулятора было как раз пять, значит, одна ампула на дротик, четыре ампулы на четыре дротика, если не пролить ни капли. Дротиков было десять. Хватало.

– Кирилл, свет мне, – я опустился на колени у открытой сумки, спиной к драке, потому что смотреть на неё сейчас было незачем. – Ампулу. Пилку. Шприц на пять.

Денисов подал всё по порядку, не переспрашивая. Я отпилил горлышко, набрал в шприц, снял с дротика колпачок, вставил иглу шприца в резервуар и выдавил пять кубиков, глядя на деления. Резервуар наполнился, я закрыл его, вернул колпачок на иглу и положил дротик на крышку коробки. Второй наполнил из второй ампулы, третий из третьей. Руки у меня не дрожали, я следил за этим отдельно.

– Пятьдесят пять, – произнёс Денисов сзади. – Он опять на руках.

Я вставил первый дротик в ствол, закрыл затвор и встал.

Коповник стоял на четырёх, опустив голову, в тридцати шагах от меня, боком, спиной ко мне. Грудь его была закрыта. В кипрее на спине, в белом пуху, уже были проплешины от хвоста. Вэллор висел над ним, выше, чем раньше, и не бил. Он ждал того же, чего ждал я.

«Ты справа, – пришло мне в голову. – Я зайду слева. Он повернётся».

Я ему не ответил. Я поднял ружьё к плечу и стал ждать.

Вэллор демонстративно медленно пошёл вниз, слева, с раскрытыми крыльями. Коповник повернул за ним голову, за головой плечо и весь корпус, а чтобы повернуться, ему пришлось оторвать руку от земли и подняться на задних выше, чем он поднимался за всё утро. Грудь открылась. Сено на ней ходило часто, вверх и вниз. Под ним, там, где грудная ветвь костяка сходилась к середине, я видел тёмное круглое пятно в траве, с тарелку: там трава не росла, там было горячо.

Снизу вверх. Под грудную ветвь. Туда, где горячо.

Я выстрелил.

Хлопок вышел тихий. Дротик ушёл в пятно, в самую середину, и я видел, как он вошёл и как сено сомкнулось над ним. Коповник не дёрнулся. Он вообще ничего не почувствовал, в нём было четыре тонны.

– Ждём, – сказал я, не опуская ружья.

Стимулятор доходит до Ядра по тем же каналам, что и стабилизатор, и первые минуты зверь остаётся один на один с тем, что у него есть. Я считал про себя секунды и дошёл до сорока, когда за спиной Денисов сказал «ой».

– Шестьдесят, – произнёс он. – Шестьдесят четыре. Михаил Алексеевич, он идёт вверх. Шестьдесят восемь.

Коповник выпрямился. Он сделал это одним движением, как ничего не делал за всё утро. Свободная рука пошла на дракона с замахом, какого я ещё не видел. Вэллор ушёл от неё с такой скоростью, что воздух от крыльев дошёл до меня через тридцать шагов.

– Так, – выдохнул я. – Вот теперь он дерётся.

Дальше это шло долго. Я не считал время по часам, я считал его по браслету Денисова и по дротикам.

Коповник бил, промахивался, опирался на руки, снова поднимался. Пульсация после первого дротика держалась минут десять, потом пошла вниз.

Когда Денисов сказал «пятьдесят», я зарядил второй и ждал, пока Вэллор зайдёт слева. Он заходил. Он понял с первого раза и больше не спрашивал.

Второй дротик вошёл рядом с первым, на палец выше. Третий, через четверть часа, в то же пятно. На третьем я заметил, что мох на ладонях у Коповника там, где мы его облили, позеленел, и запомнил это, не делая выводов. Денисов носил воду между выстрелами, один, без команды.

Четвёртый дротик я заряжал, когда Денисов сказал «сорок шесть» и добавил, не меняя голоса:

– Михаил Алексеевич, он садится, потому что Ядро не держит, усталость тут ни при чём. Разница в три процента, но я её вижу.

– Вижу, – подтвердил я. Это был последний дротик, из четвёртой ампулы. – Один. Больше нет.

«Хватит одного, – прозвучало в голове у нас обоих. – Я заканчиваю».

Я выстрелил в четвёртый раз, когда Коповник поднялся за Вэллором на задних. Дротик вошёл в пятно. Сено сомкнулось.

И Вэллор пошёл вниз.

Он вошёл под руку, под замах, вдоль корпуса, туда, где кипрей рос гуще всего, и ударил всем телом, головой и грудью, в то самое пятно под ветвью.

Четыре тонны качнулись назад. Занесённая рука пошла вверх и в сторону, ища опору, опоры не нашла. Коповник падал долго. Он оседал назад и вбок, на одно колено, за ним на второе, руки его вытянулись вперёд и легли на землю, одна у самой воды, ладонью в ручей. Корпус лёг за ними, сено на груди опустилось и осталось внизу.

Над берегом стало тихо. Я услышал ручей, потом Саню, который где-то у фургона сказал «ё-моё» вслух, а не шёпотом.

– Кирилл! – крикнул я уже на бегу. – Браслет!

Мы были у него одновременно, с двух сторон, у груди. Я положил ладонь на сено, туда, где было пятно. Горячо. Сено под ладонью ходило, медленно, раз в полминуты, как в самый первый день, но ходило. Денисов навёл браслет и держал его, пока окно не развернулось над запястьем.

[Вид: не опознан – Класс: Ферал – Ядро: Уровень 5 – Сила 48 / Ловкость 3 / Живучесть 19 / Энергия 11 – Состояние: истощение, пульсация 44% от уровня, стабильная]

– Стабильная, – повторил Денисов, глядя на последнее слово.

– Стабильная, – согласился я.

Я держал ладонь на пятне и слушал ладонью. Ядро под рукой билось слабо, каждый удар доходил до ладони с запозданием, как доходит звук через толстую стену. Между ударами я ждал провала и досчитал до пятнадцати ударов. Провала не было.

«…устал…» – пришло снизу, глухо, одно слово. Потом, через минуту: «…лёг…».

– Жить будет, – произнёс я и убрал руку.

Я поднялся не сразу, колени не слушались. Денисов стоял рядом с опущенным браслетом, Саня подошёл от фургона и остановился в трёх шагах, с ружьём, которое я ему отдал и не помнил когда.

Вэллор сидел на берегу в десяти метрах от упавшего, крылья сложены, голова поднята, и смотрел на меня.

Я пошёл к нему.

– Ты что наделал? – спросил я. Голос у меня был ровный, и это стоило мне больше, чем выстрелы. – Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? А если бы он умер? Он гаснет который месяц, у него Ядро на сорока процентах, и ты его поднял на драку. На драку, Вэллор. У меня было четыре ампулы, и если бы их было три, он лежал бы сейчас мёртвый. Ты это понимаешь?

«Поэтому ты здесь, – ответил дракон. Он не моргнул. – Ты бы этого не допустил. Ты и не допустил».

– Я его чуть не потерял!

«Не потерял. У тебя было ружьё и четыре ампулы. Я считал так же, как ты, и у меня сошлось. Мне нужно было прокачать Ядро. Другого способа нет, ты это знаешь лучше меня».

– Ты подверг жизнь существа опасности, – сказал я. – Живого существа, которое тебе ничего не сделало. Ради уровня.

«Ты не понимаешь, – голос в голове стал тише, и от этого я услышал его лучше. – Это было нужно мне. И тебе. И всем нам, для общего дела. Я о нём говорил, ты до сих пор считаешь его моей выдумкой. Моё Ядро вот-вот перейдёт на следующий уровень. Я тебе говорил, что всё, что я делаю, не зря. И говорю ещё раз. И я знаю, как вылечить твоего коповника».

Я стоял над ним. Денисов, не спрашивая, навёл браслет. Я слышал, как окно развернулось, и слышал, как он промолчал, увидев в нём цифру.

– И как? – спросил я.

Вэллор поднял голову выше, и из ноздрей у него, медленно, двумя ровными струями, пошёл серый, густой дым, какого я у него никогда не видел.

«Посмотри на меня внимательно».