Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Я положил пинцет.

– Это значит следующее. Реагент в кристаллах этого зверя проснулся за сорок часов до нашего укола. Разбудить его мог только препарат, значит, первый укол зверю сделали в среду вечером, и сделали не здесь. Зверя заминировали до нас, и заминировавший знал, что любой врач в любой клинике при вздутии сделает стандартный укол, потому что укол правильный. Нужно было только за сутки до того, как шуба осыплется, привезти зверя со вздутием к любому врачу и снять укол на телефон. К нам его привезли по навигатору, со слов хозяйки. Хозяйка обещала забрать его сегодня с утра и пока не приехала, по телефону, который она оставила, мы с девяти не дозвонились, паспорт зверя, по её словам, у мужа, муж не появился, в чипе графа «владелец» пустая. Вопросы.

Вопросов было сразу шесть, они перебивали друг друга. Я слушал, не отвечая, пока они не поняли, что ответа не будет, и не замолчали сами.

– Сколько стоит зверь? – успела в тишину красная куртка. – Вы подтверждаете восемь миллионов?

– Восемь, – подтвердил я. – Для этого вида и уровня это правильная цена, я её подтверждаю. На этом всё, больше я вам ничего не скажу, кроме одного. Вы всё записали. Запись сохраните, не режьте и приобщите, когда вас позовут. А вас позовут. Любовь Степановна, скопируйте вчерашнюю запись с регистратора на флешку, при них, и подпишите дату и время. Флешка остаётся у нас.

Люба вставила флешку в компьютер. Пока шло копирование, оператор перевёл камеру на её руки, на флешку, на часы над дверью. Глядя, как он снимает, я только тут заметил, что объектив у него мокрый. Пухлежуй стоял рядом с ним на задних лапах, положив передние ему на бедро, облизывая камеру снизу, широко, с удовольствием, как до того стекло. Оператор снимал, глядя в видоискатель, ничего не замечая. Я ему не сказал.

Со стены за моим правым плечом, с высоты моего уха, раздался шёпот, рассчитанный на одно моё ухо.

– Шеф. А можно я тоже скажу? Два слова. У меня есть, что добавить, я в разведке работал, я знаю, как такое делается.

– Нельзя, – ответил я, не поворачиваясь, тем же шёпотом, и телефон на палке, стоявший ближе всех, этого не записал, потому что в это время Люба громко объявляла, что копирование закончено.

Она подписала флешку маркером, показала надпись в камеру и убрала флешку в кассовый ящик. Четверо постояли ещё с полминуты, поняли, что на этом всё, пошли к двери. Камера вышла первой, за ней телефоны. Красная куртка задержалась на пороге, выключила диктофон, я видел, как погасла лампочка, потом обернулась.

– Доктор Покровский. А кто позвонил, вы знаете? – спросили меня.

– Кому?

– В редакцию. Вечером. Нам сказали, где и во сколько, и сказали, что будет лысый зверь за восемь миллионов. Я спросила, кто говорит, и мне не ответили.

– А кто? – спросил я.

– Он не представился. Мужской голос, спокойный, не торопился. Назвал адрес, время, девять утра, и сумму. Я думала, вы знаете.

* * *

Приём мы отработали с опозданием на час. За весь день никто из записанных не спросил про крыльцо. Люба объясняла каждому про санитарный час раньше, чем он успевал открыть рот, так что к обеду в это поверили даже свидетели утренней сцены на крыльце.

К вечеру Петрович перебрался в лабораторию и закрылся там с пакетом. Я зашёл к нему без десяти шесть, он сидел над центрифугой и на меня не обернулся.

– В пробе он есть, – сказал он стеклу. – Я его вижу по осадку, он тяжёлый, выпадает отдельно от кератина. Назвать я его смогу к понедельнику. Реактив для дробного осаждения, который я заказал на пробы из Бродов, подходит и сюда, одна и та же методика. Придёт в понедельник утром, к вечеру будет имя.

– Один реактив на оба дела.

– Так получилось, – он поправил пробирку в штативе на миллиметр. – Я бы и рад был не экономить.

В стационаре Ксюша сидела на полу перед открытым боксом, в перчатках, с пачкой сухих салфеток, чистя дракончика аккуратно, по шёрстке, которой не было. Зверёк лежал у неё на коленях спиной вверх, урчал негромко, ровно, с каждым движением салфетки на её халат сыпалось. Я приоткрылся к нему на секунду.

«…тёплая… чешет… хорошо… где шуба… пусть чешет…»

– Утром он только в угол смотрел и дрожал, а сейчас ему чешут спинку. Успокоился, – сказала Ксюша.

– Это у них общее с людьми. Корми его сеном, и к ночи накрой.

Смолина нашла меня в ординаторской, уже в пальто, с планшетом под мышкой.

– По чипу я дозвонилась до заводчика, Михаил Алексеевич. Питомник давно работает с кристаллическими. Зверёк их, по номеру чипа они его нашли сразу. Продан два месяца назад. Покупатель платил наличными, полную сумму, без рассрочки. Фамилии заводчик не записал, у них договор на бланке без паспортных данных, они так всем продают, кто платит сразу. В лицо он покупателя не помнит. Говорит, их в тот день приезжало трое, смотрели разных, и кто из троих увёз этого, он не скажет.

– Этого я и ждал, – я закрыл журнал. – Кто покупал, я узнаю не от заводчика. Спасибо, что дождались его звонка. Идите домой, вы с семи утра на ногах.

– Я с шести, – она застегнула верхнюю пуговицу. – В понедельник я с утра.

– В понедельник с утра у нас, судя по всему, будет интересно. Приходите.

Она ушла. В приёмной за дверью Люба считала кассу вслух, по-ростовски растягивая сотни. Инна Львовна за весь день так и не появилась, хотя обещала с утра. Телефон, который она продиктовала Любе вчера, не отвечал: гудки шли в пустоту, после четвёртого раза Люба перестала набирать, подчеркнув номер в журнале двумя чертами.

Денисову я позвонил сам, из стационара, глядя на накрытый бокс.

– Кирилл. Завтра я не приеду. У нас в клинике вторые сутки история, которая до понедельника никуда не денется, а к понедельнику обещает стать хуже. Броды до понедельника на тебе и на Матвее. Замеры по графику. Если проснётся, ты знаешь.

– Отхожу, потом звоню, – повторил он. – Михаил Алексеевич, у вас там что-то серьёзное?

– У меня там лысый зверь за восемь миллионов, Кирилл, и четыре репортёра, которые это сняли. Я тебе в понедельник расскажу, это долго.

Он помолчал.

– Понял. Мы справимся. Мох по краям не пошёл дальше, я мерил в шесть.

Без десяти семь Люба закрыла кассовый ящик на ключ. В ту же минуту у меня в кармане зазвонил телефон. Номер был городской, незнакомый, но я уже знал, кто это.

– Слушаю, – ответил я.

– Михаил Алексеевич. Серебряников, – голос был тот же, сухой, с точкой после каждого слова. – Что у вас за зверь на восемь миллионов? Мне сегодня два раза позвонили, и я хочу услышать это от вас.

Сев на край кушетки, на которой утром спал Саня, я рассказал ему всё по порядку, как в камеру, только короче: он не перебивал, переспрашивать ему было не нужно.

– Это подстава, Валерий Петрович, – закончил я. – И я знаю, чья.

Он молчал в трубку так долго, что я подумал: связь оборвалась.

– Я вас услышал, – произнёс он. – Два звонка, Михаил Алексеевич, были не от репортёров.

– От кого?

– Вот завтра и расскажете это всё новому инспектору. Он у вас будет с утра.

Глава 5

Кто этот инспектор, я спрашивать не стал. Серебряников сказал бы сам, если бы считал нужным, тянуть из него имя было бесполезно, он ставил точки в конце фраз так, что за ними ничего не оставалось.

– Валерий Петрович, это не вовремя, – я переложил телефон к другому уху. – У меня в стационаре лысый зверь третьего уровня без хозяина. У меня реактив приходит в понедельник, и до понедельника я не могу назвать вам даже то, чем его отравили. У меня в лесу под Питером четыре тонны ферала спят на попечении одного молодого врача и одного егеря, и воскресенье мне нужно было бы провести там, а не с актом в приёмной.

– Я ничего не могу, – отрезал он. – У меня регламент. Два обращения, по регламенту проверка в течение суток. Я её назначил.

– Кто звонил?

Он ответил не сразу, и не на мой вопрос.

– Я бы сам приехал, Михаил Алексеевич, – в трубке у него скрипнул стул. – Но визит начальника надзора в пет-пункт в воскресенье утром будет выглядеть очень странно, а звонили мне такие люди, что всё должно выглядеть правдоподобно. По бумаге. С актом и подписями. Чтобы потом ни у кого не возникло вопросов к надзору.

– Я знаю, кто это устроил.

– Вы знаете, кто привёз зверя, – он произнёс это ровно. – Я говорю про тех, кто мне звонил.

Больше он к этому не вернулся, дальше спрашивать было нельзя. Он сказал мне ровно столько, сколько мог сказать по телефону человек на его должности, даже это было больше положенного.

– Инспектор новый, – продолжил он. – Регламент читает так, как написано. Ни в ту сторону, ни в другую. Вам от него нужно одно, чтобы всё, что он запишет, было правдой.

– Это я могу обеспечить, – пообещал я.

– Я на это и рассчитываю. До понедельника.

Он отключился. Я сидел на краю кушетки с телефоном в руке и прикидывал, что именно запишет завтра утром человек, читающий регламент как написано. У меня в журнале приёма стояла запись про зверя третьего уровня, которому в пет-пункте второго уровня ввели препарат. Запись была правдой, инспектор запишет её первой, а звонившим Серебряникову ничего другого от него и не требовалось.

Я встал и пошёл в стационар. Бокс стоял накрытый, покрывало лежало ровно, как его расправила Ксюша. Я приподнял край. Голый серо-розовый зверёк спал на боку в сене, подложив под голову переднюю лапу, бока у него ходили часто. Я опустил покрывало.

Саня сидел в приёмной за стойкой Любы, и жевал её пирог прямо из полотенца. Ночевал он опять здесь, его неделя без выходных ещё не кончилась, и он отбывал её честно, если не считать проспанного обхода.

– Мих, ты чего такой? – спросил он с набитым ртом. – Серебряников?

– Серебряников, – подтвердил я, садясь на стул для посетителей напротив стойки. – Завтра в восемь все здесь. Приём снимаем. Любови Степановне, Ксюше и Петровичу я позвоню сам.

– А чего завтра?

– Завтра у нас надзор. С утра новый инспектор.

Саня положил пирог обратно в полотенце и завернул, как было.

– В воскресенье? – переспросил он. – Они по воскресеньям вообще работают?

– Этот работает, – я хмыкнул, забрал у него полотенце с пирогом и отнёс на стойку, подальше.

Ксюша ответила после второго гудка. Я сказал ей то же самое, восемь утра, надзор, будем чистить зверя. Она ответила «поняла, Михаил Алексеевич, в восемь» и положила трубку. Люба выслушала, дважды переспросила про надзор и сказала, что записанных перенесёт сама, с утра. Петрович слушал молча, слышно было, как у него что-то тихо гудит за спиной, центрифуга или холодильник.

Смолиной я не звонил. У нее по графику стоял выходной, её подпись стояла в карте, и показывать инспектору врача, про которого репортёры уже спрашивали, я не собирался. Пусть читает подпись.

– Я с семи, – буркнул Петрович. – Мне до восьми нужно прогнать пробу ещё раз.

* * *

В восемь утра в воскресенье дверь клиники была заперта, внутри собрались все. Люба пришла в семь сорок, раньше всех. На мой вопрос, зачем так рано, она ответила, что инспектор без администратора у стойки это посетитель, а не инспектор, и шо она себе потом скажет, если его встретит Саня с пирогом. Записанных на утро она обзвонила из дома, всех пятерых, двоих перенесла на понедельник, троим объяснила, что доктор уехал по срочному вызову, что было почти правдой.

Петрович сидел в лаборатории с семи. Когда я вошёл, он уже дважды прогнал пробу с пухом и теперь молча показал мне пробирку, на дне лежал тот же тяжёлый серый осадок, что и вчера.

– Теперь кожу, – распорядился я, взяв со стола две чистые пробирки.

Я сам взял зверька из бокса. Он проснулся, когда я снимал покрывало, сел, посмотрел на меня, и первым делом попытался почесать задней лапой бок, по привычке, которая осталась от шубы. Чесать было нечего. Тупой стороной скальпеля я снял соскоб с бока, где в пятницу блестело гуще всего, потом второй с загривка, и разложил их в две пробирки. Он терпел, только дёргал ухом.

«…холодно… чешет… ты… тёплый…»

– Сейчас будет тепло, – пообещал я. – Ещё час.

Центрифуга у Петровича отработала свои минуты. Он вынул обе пробирки, посмотрел на свет и поставил их рядом с третьей, вчерашней.

– Есть, – проговорил он, ставя пробирки на стол. – В обеих. На загривке больше.

Осадок на дне был тот же, серый и тяжёлый, он не взбалтывался от лёгкого встряхивания. Реагент сидел в корнях. Он погасил кристаллы, которые уже выросли, и теперь лежал в коже, в самом основании волосяных луковиц, откуда портит и новую шерсть.

В приёмной собрались все. Саня после ночи, с красными глазами и пирогом, Ксюша в сменном халате, Люба за стойкой, Петрович в дверях лаборатории с пробирками в руке. Пухлежуй лежал под стойкой, на своём месте у ног Любы, и шевелил ушами в такт её голосу.

– Три вещи, – я взял у Петровича одну пробирку и поднял её, чтобы все видели. – Первая. Реагент остался в коже, в корнях, и соскоб это подтверждает. Вторая. Если мы его там оставим, новая шерсть пойдёт серой и обычной, как сказала Смолина, и зверь на всю жизнь останется шиншиллой за восемь миллионов без единого кристалла. Третья. Если мы вычистим корни сегодня, пока луковицы пустые, шерсть пойдёт такой, какой была с рождения. Смолина сказала, что на выставку такой зверь никогда не поедет. Я хочу это слово отменить.

– А чем чистить? – Ксюша шагнула вперёд. – Его же мыть нельзя. Шиншилловых вообще нельзя мочить, у них мех не сохнет.

– Поэтому мыть мы не будем, – я поставил пробирку на стойку. – Чистить будем щёлочью. Сухой.

Петрович положил на стойку листок, на котором уже стояли цифры. Он считал концентрацию, пока я брал соскоб, кальцинированная сода, техническая, из его же лаборатории, два мешка он привёз утром в багажнике. Пыль нужна тёплая, тридцать шесть градусов, и мелкая, чтобы доставала до кожи между пустыми луковицами и вытягивала реагент. Он показал пальцем на цифру внизу.

– Концентрация такая, – пояснил он, постучав ногтем по цифре. – Выше нельзя, разъест кожу. Ниже бесполезно. Восемь минут за сеанс, иначе он надышится.

– Через час повторяем, – подхватил я. – Берём соскоб после каждого сеанса, и так, пока в пробирке не станет пусто. Саня, пиши.

Саня вытащил из-под стойки чистую тетрадь, закупленную ещё к комиссии, и начал писать, высунув кончик языка. Я продиктовал ему режим: восемь минут, перерыв час, соскоб после каждого, температура пыли тридцать шесть, щётка после каждого сеанса. Он записал и подчеркнул.

– Та погодите, – Люба подняла руку. – Во шо оно обойдётся? Я ж потом это всё считать буду.

– Сода оптом, два мешка, – я начал загибать пальцы. – Перчатки и костюмы со склада, те, что от прошлой дезинфекции. Воскресенье Ксюши по двойной. Сане тоже по двойной, его неделя тут ни при чём. Лаборатория Петровича. Два дня бокса.

– А выставлять кому? – Люба уже держала ручку над тетрадью. – Владельцу?

– Владельца нет, Любовь Степановна, – напомнил я.

– Ото ж. А шо мне в графе писать?

– На предъявителя, – я забрал у Сани тетрадь и проверил, что он записал. – Он найдётся.

Люба посмотрела на меня, потом записала что-то в тетрадь в клеёнчатой обложке, с нажимом, продавливая страницу. Сумму она назовёт мне сама, и спорить с ней будет бесполезно.

Денисов позвонил в половине девятого, по графику, с утренним замером. Коповник спал вторые сутки, пульсация не менялась, мох по краям оставался бурым и дальше не шёл. Матвей с ночи сидел у шлагбаума в пикапе и ждал Ричарда, который возвращался завтра.

– Скажи Матвею, чтобы он выспался, – велел я. – До понедельника ничего не случится. Ты тоже. По очереди.

– Понял, – он помолчал. – Михаил Алексеевич, а у вас?

– У нас надзор через два часа и зверь в соде. Расскажу в понедельник.

Я положил трубку и подумал, что лес сейчас для меня дальше, чем на самом деле. Четыре тонны ферала спали на попечении двух человек, один из которых всю ночь просидел в пикапе у шлагбаума, а я стоял в приёмной с листком про кальцинированную соду и собирался встречать человека с папкой. Разорваться я не мог. Пришлось делать то, что лежало ближе.

Феликс сидел на жерди в приёмной, под потолком, и слушал всё это не моргая, нахохлившись так, что голова ушла в плечи.

– Товарищ главврач, – объявил он сверху, когда я положил трубку. – Комендант докладывает: личный состав к мероприятию готов.

– Личный состав через полтора часа отправляется в укрытие, – распорядился я, убирая телефон в карман. – Как при прошлых проверках. До отбоя.

– Это нарушение Пакта, – отчеканил он.

– Это исполнение Пакта. В Пакте написано: тактическое отступление при появлении инспекции.

– В Пакте также написано про час выгула, – Феликс переступил на жерди. – Пакт подписан давно и до сих пор не исполнен ни по одному пункту.

– Внесу в повестку, – пообещал я. – После акта.

Он снялся с жерди и ушёл в подсобку сам, не дожидаясь, пока его понесут, и это у него тоже было формой протеста: дверь он задел крылом так, что она хлопнула. Паскаля я нашёл на стене процедурной, над умывальником, по тени: тень у него была, а сам он был цвета кафеля.

– Шеф, я слышал, – протянул он со стены, не проявляясь. – Я буду как мёртвый. Я умею как мёртвый.

– Ты будешь как кафель, – поправил я. – Пока в здании чужой, ни слова. Даже если он на тебя сядет.

– А если сядет?

– Терпи, – я выключил над умывальником лампу, чтобы тень его не выдала.

Ящик мы взяли из-под эфирографа. Он так и стоял в подсобке, фанерный, длиной в метр, с остатками упаковочной стружки по углам, Саня вытряс его во дворе и протёр изнутри. Петрович растёр соду в пыль по своему листку, прогрел её в сушильном шкафу до тридцати шести и высыпал в ящик ровным слоем толщиной в ладонь. Рядом с ящиком на табурет положили секундомер из операционной.

Саня и Ксюша надели белые костюмы со склада, которые остались от дезинфекции и были им обоим велики. Ксюша закатала рукава до локтей. Саня закатал штанины. На носу у каждого сидела бельевая прищепка, они нашлись у Любы, откуда, я не спрашивал. Пыль ничем не пахла, но стоило зверьку её коснуться, как от ящика пошёл запах аммиака, резкий, из носа в глаза, и у Ксюши сразу поползли слёзы.

– Это реагент, – объяснил я, подвинув ящик ближе к столу. – Он реагирует со щёлочью, и мы с вами нюхаем продукт реакции. Чем меньше его останется, тем слабее будет пахнуть. Нюхайте и запоминайте, это у нас второй прибор.

Я опустил зверька в ящик, поставил на все четыре лапы в тёплую пыль и отпустил. Мгновение он сидел неподвижно, растопырив лапы и не решаясь переступить. Потом он завалился на бок, подобрал лапы и покатился.

Он катался сам, как шиншиллы в вулканическом песке, с разворотом через спину и ударом хвоста о дно, пыль стояла над ящиком столбом и оседала на нас всех. Через ладонь, которую я держал у края ящика, дошло:

«…сухо… чешет… хорошо… ещё… ещё…»

– Пошёл отсчёт, – Саня нажал секундомер. – Минута.

Он вслух считал минуты, через прищепку, гундося. Ксюша стояла над ящиком, наклонившись, и следила за зверьком глазами, которые у неё слезились, и вытирала их рукавом костюма, оставляя на лице серые полосы. На седьмой минуте она не выдержала.

– Ему хватит, – выпалила она и полезла в ящик обеими руками. – Михаил Алексеевич, он же надышится, он же маленький…

Зверёк вывернулся у неё из ладоней, ушёл под локоть обратно в пыль и там снова закатился. Ксюша нырнула за ним. Из ящика она поднялась серая по брови, с запылёнными очками над прищепкой, и в руках у неё ничего не было.

– Восемь, – Саня остановил секундомер.

Я сам вынул зверька. Он не хотел вылезать, упирался всеми лапами, и когда я поднял его над ящиком, он отряхнулся так, что пыль полетела на лампу. Ксюша взяла его на колени и начала вычёсывать мягкой щёткой, которой мы чесали йорков, от загривка к хвосту, и с каждым движением на пол сыпалась серая пыль с чем-то более тёмным внутри.

Пухлежуй, который до этого лежал в дверях процедурной и смотрел, поднялся, подошёл к ящику и опустил в него голову. Язык у него уже был наготове.

– Нельзя, – буркнул я, отодвигая его голову ладонью от ящика.

Пухлежуй вздохнул, сел рядом с ящиком и остался караулить там, положив морду на край. Пыль ложилась ему на нос, и он чихал через каждые полминуты, но с места не сходил.

За дверью подсобки заскрипело.

– В учреждении пахнет, как в казарме после дезинфекции, – донеслось оттуда. – Комендант требует проветривания. Комендант также напоминает, что находится в укрытии добровольно и временно.

– Проветрим, – крикнул я через дверь.

– Шеф, – со стены проявился один глаз Паскаля. – А меня в этой пыли вообще видно не будет. Можно я в ящик? На минуту. Для науки.

– Нет, – я не оборачивался.

– А на полминуты?

– Паскаль. Кафель.

Глаз исчез.

Петрович двумя движениями взял соскоб, пока зверёк сидел у Ксюши на коленях, и ушёл в лабораторию. Он вернулся через несколько минут и поставил на стол две пробирки, утреннюю и свежую. Осадка в свежей было вдвое меньше. Он ничего не сказал, только поставил их так, чтобы свет из окна проходил через обе.

– Ещё четыре таких, – подытожил я, подняв свежую пробирку к окну. – И чисто.

Пока шёл перерыв, я сел за стол в ординаторской и переписал на отдельный лист всё, что через час понадобится, три цифры штангенциркуля по трём волосам, время укола с записи регистратора за пятницу, сорок три минуты от укола до того, как зверь взял сено. Инспектор прочтёт это в журнале и в карте, но карту вела Смолина, а её сегодня не было, и я хотел, чтобы цифры лежали перед ним на одном листе, крупно, моим почерком.

Люба заглянула в ординаторскую, когда я дописывал последнюю.

– Михаил Алексеич, – проговорила она тихо. – Он здесь.

На крыльце стоял один человек, лет тридцати, худой, в тёмно-синей куртке надзора с нашивкой на рукаве и с папкой под мышкой. Машины у крыльца не было, на тротуаре за ним тоже никого, он пришёл пешком, от метро, по мокрому. Ботинки у него были в разводах до шнурков. Я посмотрел на него через стекло. Спина ровная, руки без перчаток, в карманы не спрятаны. Он не переминался и не заглядывал внутрь, стоял и ждал, когда ему откроют.

Люба открыла.

– Зыкин, – он переступил порог и остановился на коврике. – Иван Анатольевич. Городской ветеринарный надзор.