Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

«Я даже когда сплю, вас слышу», – сказал Вэллор.

Голос пришёл всем троим, совсем не сонный, хотя дракон не открыл глаз и не сдвинул ни одной чешуйки.

Паскаль на стене стал цвета кафеля и пропал из виду. Нюша втянула пятак и больше не высовывала. Феликс сидел на полке, не распушившись и не сложившись, в том положении, в каком его застали, и впервые за свою комендантскую службу не нашёл, что объявить.

* * *

Ксюша открыла мне дверь, когда я ещё только доставал ключ. Она стояла за стеклом и ждала, судя по лицу, минут двадцать.

– Михаил Алексеевич, – выпалила она, впуская меня и закрывая дверь на оба оборота. – Там у нас Вэллор. В стационаре. Посреди. Я вошла в восемь, свет включила, а он лежит, и Пухлежуй на нём, и я подумала, что это Саня чего-то навалил, покрывало какое-то, а оно вдохнуло…

– Ксюша, – попробовал я.

– … и я свет выключила обратно, не знаю зачем, и стояла в коридоре, и Феликс оттуда докладывает, что объект спит и что сов ситуацию держит, а я…

– Ксюша, – я взял её за плечи и повернул к себе. – Я знаю. Он вышел вчера вечером, при мне. Он не сбежал, он лёг спать там, где захотел. Как он?

– Спит, – она выдохнула. – Так же лежит, как я пришла. Я боялась ближе подойти.

Это она сказала с таким видом, будто признавалась в прогуле.

Ксюша зверей не боялась, на моей памяти ни разу, она голыми руками держала морду бьющейся мантикоры. Дракон, которому она меняла подстилку всю осень, стал первым, и для этого ему понадобилось всего лишь вырасти.

– А команда? – я повесил куртку на крюк.

– Команда перепуганная, – Ксюша надела очки обратно, и за стёклами глаза у неё были всё ещё круглые. – Нюша забилась в бокс и не разговаривает. Паскаль на стене, я его найти не могу. Феликс на стеллаже сидит и докладывает каждые пять минут, что обстановка под контролем, и по голосу слышно, что ни под каким она не под контролем. Михаил Алексеевич, он их всех ночью напугал. Сказал им что-то такое…

– Он сказал, что слышит их даже во сне.

Ксюша открыла рот и закрыла. Я видел, как она это прикидывает на себя: ночь, стационар, голос в голове у каждого, кто остался.

– Откуда вы знаете? – спросила она тише.

– Нам с Саней он сказал то же самое. Через дверь, – я расстегнул манжеты и закатал рукава. – Ксюша, слушай. Он вырос, лежит в проходе, и это неудобно, но это Вэллор. Тот же, которому ты всю осень меняла подстилку. С командой я поговорю. Дверь в стационар сегодня держим закрытой, ключ у меня, пациентов смотрим в кабинете. Так до отъезда. Саня с утра ищет машину.

– Куда поедет? – выдохнула она.

– В лес, – сказал я и пошёл к стационару, чтобы не отвечать на следующее.

Она посмотрела на меня так, как смотрела в тот день, когда я сказал ей, что мы берём в клинику быка. Спрашивать она не стала, и я был ей за это благодарен.

Любовь Степановна пришла без четверти девять, повесила пальто, прошла по коридору к стационару, потому что дверь была приоткрыта на ладонь и из неё падал свет ночника, заглянула и вернулась к стойке.

– Михаил Алексеич, – проговорила она, не повышая голоса. – Он там лежит.

– Лежит, Любовь Степановна, – подтвердил я.

– Поперёк.

– Поперёк, – согласился я.

Люба ничего не спросила про запись, Зыкина и то, что ещё вчера за этой же дверью было тихо. Она смотрела на меня и ждала, когда я сам скажу то, о чём она не спросила.

– Та я ж не против. Я ж просто сказать, шо он поперёк, – она достала из сумки сменные туфли и стала переобуваться. – Ото ж Екатерина Андреевна говорила, он к зиме вдвое вырастет. Зима, Михаил Алексеич, ещё даже не наступила. Это я вам как бухгалтер говорю, у меня календарь.

– Он вчера вырос, Любовь Степановна, – объяснил я.

– Вчера? – она посмотрела на меня поверх туфли.

– За осень. Вчера показал, – я развёл руками, показывая, насколько.

– Ну, раз показал, – Люба выпрямилась, оправила юбку и включила компьютер. – Запись у нас с девяти, двое до обеда. Я их в кабинет направлю, шоб не ходили куда не надо. А он кушать будет? Я могу в кафе сбегать, Марине сказать, шо нам на сегодня побольше гречки.

Я представил себе, как Люба объясняет Марине, зачем клинике ведро гречки, и сказал, что с едой разберёмся сами.

Смолина пришла ровно в девять, с сумкой через плечо и мокрыми от дождя волосами, я ждал её у двери стационара, чтобы сказать первым, пока она не увидела сама. Сказать не успел. Она посмотрела мне за спину, в приоткрытую дверь, и сумка у неё съехала с плеча на локоть.

– Он вышел, – сказала она.

– Вчера вечером.

– Целиком? Сам?

– Сам. Стучал, я открыл.

Она прошла мимо меня в стационар и остановилась в двух шагах от головы дракона. Я вошёл за ней. Вэллор лежал так же, как ночью, Пухлежуй под его грудью спал, уткнувшись носом в чешую, и на наше появление ни один из них не отреагировал.

– Екатерина Андреевна, он спит, – предупредил я.

– Я вижу, что спит, – Смолина присела на корточки, чтобы её глаза оказались вровень с закрытым глазом дракона. – Вэллор. Это Смолина. Вы меня помните, я вас смотрю раз в месяц, и каждый раз вы делаете вид, что меня нет. Сейчас вы лежите у меня перед носом, целиком, и я хочу спросить вас про крылья, про темп роста и про то, зачем вам понадобилось вылезать именно в воскресенье вечером, когда меня нет.

Дракон дышал. Больше ничего не происходило.

– Он от вас закрывался, – сказал я. – Каждый раз. Я это слышал отсюда.

– Знаю, – она не обернулась. – Поэтому и спрашиваю, пока он спит. Во сне он меня не выставит.

Она просидела так ещё с минуту, потом поднялась, отряхнула колени и посмотрела на дракона уже другими глазами, теми, которыми смотрит на стол перед операцией: сверху вниз, вдоль корпуса, от морды до хвоста.

– Крылья больше корпуса, – сказала она. – Намного. По размаху он уже не пони, он лошадь. Я хочу его измерить, когда проснётся, и хочу, чтобы вы при этом были рядом, Михаил Алексеевич, потому что он вас слушает, а меня нет.

– Это я вам могу обещать. Про остальное поговорим после приёма.

– После приёма, – она кивнула, подняла сумку на плечо и вышла в кабинет. В дверях я увидел, что она улыбается. Такое при мне с ней бывало редко.

Бокс с маленьким дракончиком стоял у стены, накрытый, в полуметре от драконьего хвоста.

Я поднял покрывало. Зверёк не спал, он сидел в сене и жевал, и когда я откинул край, он поднял голову и посмотрел на меня, не прекращая жевать. Кожа у него была розовая, тёплая, без корок. На дне бокса, прижатая к стенке, лежала записка Петровича, на тетрадном листе, карандашом: «7.20. Соскоб. Осадка нет. Ест. В проходе дракон, обошёл. П.»

Я перечитал последнюю фразу. Петрович в семь утра обошёл дракона, взял соскоб и ушёл в лабораторию, и всё, что он счёл нужным об этом сообщить, уместилось в три слова. Я протянул зверьку руку, он понюхал и вернулся к сену. Ксюша подошла и встала рядом.

– Можно? – спросила она.

– Можно.

Она протянула руку, и зверёк, не раздумывая, подставил ей бок. Это он делал только с ней, меня он всякий раз обнюхивал. Ксюша гладила его двумя пальцами, по голой кожице. Я смотрел на кожу под её пальцами, она была ровная и сухая, ни одного пятна.

– Динамика хорошая, – сказал я. – Пять сеансов, соскоб пустой, ест, тёплый. Если бы его завтра привезли ко мне первый раз, я бы сказал, что это здоровый зверь, которого зачем-то побрили.

– А владелец?

– А владельца нет.

– А кто тогда…

Она не договорила. Я опустил покрывало.

– Кто его подкинул, написал два обращения и позвонил в редакцию, – сказал я. – Это один вопрос, Ксюша, или три разных, я не знаю. Я знаю одно, это сделано всерьёз. Зверя третьего уровня не достают с барахолки, обращение в надзор от скуки не пишут, и в редакцию по ошибке не звонят. Кто-то потратил на это деньги и время, чтобы клиника оказалась там, где она сейчас, с актом, с лысым зверем без хозяина и со счётом, который некому выставить.

– Кто?

– Если бы я знал на сто процентов, я бы не стоял тут с покрывалом в руках.

Из приёмной в коридор вышел Саня, с тем же следом от прищепки на переносице, и лицо у него было цвета стационарного кафеля.

– Мих, – сказал он, прислоняясь к стене. – Есть фургон.

– Когда? – я повернулся к нему.

– Завтра. С утра. Костян даёт на день, вечером назад. Сегодня не может, у него сегодня перевозка, он до ночи. Я с семи звонил, я всех обзвонил, у Левчика вообще нет никого на сегодня, у Пашки машина сломана, он врёт, у Костяна правда перевозка, я проверил. Завтра, Мих. Раньше никак.

– Хорошо, – кивнул я.

– Чего хорошо? – Саня моргнул.

Я и сам не сразу понял, чего. Ехать сегодня означало грузить двести килограммов дракона в чужой фургон без сена, воды и набора, с Саней за рулём после бессонной ночи. Лишний день появился сам, из-за того, что нет машины, и я решил взять его, раз дают.

– Значит, есть день, чтобы подготовиться. Сено, вода, набор, брезент, дорогу продумать. Это лучше, чем ехать сегодня с тем, что есть, – я посмотрел на него внимательнее. – Ты спал?

– Не-а, – он помотал головой.

– Иди спать, – я кивнул на подсобку.

– Мих, а дракон… – Саня оглянулся на стационар.

– Дракон спит, и ты иди. В подсобке раскладушка. Через четыре часа подниму, будем грузить сено.

Он не стал спорить. Это был верный признак, Саня спорит всегда, кроме тех случаев, когда у него нет сил даже на это. Он протащился мимо меня в подсобку, а Пухлежуй, услышав его шаги, вылез из-под драконьей груди, зевнул и пошёл следом.

Когда я, выходил из стационара, у меня в кармане зазвонил телефон. Денисов.

– Михаил Алексеевич, доброе утро. Замер сделан, пульсация прежняя, мох по краям без изменений, – он докладывал по порядку, как по листку, и голос у него был другой, чем вчера, ниже и ровнее. – И ещё. Сенклер приехал. Ночью, на машине. Он сейчас с Матвеем у шлагбаума, они ходили к холму вместе, он смотрел.

– Как он? – спросил я.

– Он спокойный. Матвей при нём тоже спокойный. Честно говоря, мне самому как-то легче стало, когда он тут. Я, наверное, не должен так говорить про него, он всё-таки…

– Должен, – перебил я. – Ничего тут странного. Один врач в лесу с четырьмя тоннами ферала и егерём – это не штат. Теперь слушай. Завтра мы приедем.

– Кто мы? – не понял Денисов.

– Я и Вэллор.

В трубке стало тихо. Я слышал, как Денисов дышит и как где-то у него за спиной работает двигатель на холостых.

– Михаил Алексеевич, – произнёс он осторожно. – Я правильно понял?

– Правильно, – я отошёл подальше от стойки, чтобы Люба слышала поменьше. – Он вырос, вышел и требует везти его в Броды. Остановить его я не могу, объяснять почему, долго. Он поедет в фургоне, с нами. И вот что важно, Кирилл: о нём никто не должен знать. Ни Матвей, ни Сенклер, ни люди из деревни. Никто.

– Но как? – голос у него дрогнул на втором слове. – Он же… Они увидят. Матвей у шлагбаума сутками. Сенклер ходит к холму сам. Я не могу спрятать…

– Ты не будешь прятать. Ты расскажешь легенду.

– Какую? – он всё ещё не верил.

– Простую. Завтра приезжает Покровский с лабораторией на колёсах. Фургон, в нём аппаратура, пробы, реактивы, то, чего нельзя везти в багажнике. Ставим фургон у холма, работаем из него. К лесу в это время никому не подходить, потому что аппаратура чувствительная и потому что ферал. Сенклер установил это в пятницу сам, до понедельника в лесу никого. Пусть продлит до вторника. Матвей на шлагбауме. Всё.

Денисов молчал какое-то время.

– Это запросто, – сказал он совсем другим тоном. – Это я могу. Я скажу Сенклеру про аппаратуру, он сам предложит оцепить. Он любит, когда порядок. Матвею скажу, что к фургону подходить нельзя из-за эфирного фона, он поверит, он сам вчера спрашивал, не вредно ли подолгу стоять рядом с холмом.

– Вот и скажи, – я прислонился плечом к стене коридора.

– Михаил Алексеевич, – он замялся. – А он… дракон… он к Коповнику зачем?

– Говорит, поговорить, – я усмехнулся, хотя смешного в этом было мало.

– А Коповник ответит?

– Не знаю, Кирилл. Я даже не знаю, услышит ли он его. Завтра посмотрим.

Я положил трубку, запер стационар на ключ и постоял в коридоре. Из кабинета доносился голос Смолиной, она звонила кому-то по поводу поставки, из подсобки ничего, Саня уже спал. Люба за стойкой открывала запись.

На часах было двадцать минут десятого, и первый клиент дня стоял за стеклянной дверью с переноской в руках.

* * *

Первым оказался кролик-переросток с ушами разной длины, которого хозяйка, студентка в красной куртке, принесла с жалобой на то, что он третий день не даёт себя гладить.

Я смотрел его в кабинете, при закрытой двери, и за ту четверть часа, что я ощупывал ему спину, Ксюша дважды выходила в коридор проверить, заперт ли стационар. Он был заперт. Ключ лежал у меня в кармане халата, и я чувствовал его при каждом движении.

«…не трогай… больно спину… не трогай спину… и бок…»

У кролика оказался ушиб поясницы, он спрыгнул с дивана и приземлился на край коробки, хозяйка этого не видела, зато видела, что он потом полчаса не вылезал из-под кресла.

Я показал ей, куда нельзя нажимать, выписал мазь и покой на неделю и взял восемьсот рублей за осмотр, что для кролика было дёшево, а для студентки в самый раз.

Вторым принесли ежа с отросшим когтем. Хозяин, пенсионер с военной выправкой, держал переноску на вытянутых руках, объяснил, что ёж живёт у него на балконе четвёртый год и до сих пор ни разу не болел, и всё время осмотра стоял по стойке «вольно», разглядывая плакат с анатомией Ядра. Коготь я подрезал за две минуты, ёж даже не свернулся.

Между ежом и следующим пациентом, который не пришёл, я выглянул в приёмную проверить, не изменилось ли что-нибудь.

Люба печатала. Ксюша перекладывала карты. Смолина говорила по телефону с поставщиком о сроках, и по голосу было слышно, что поставщик проигрывает. Дверь стационара была закрыта. За ней, если прислушаться, можно было различить ровное редкое дыхание, но клиенты прислушиваться бы не стали, они не знали, что там есть к чему прислушиваться.

Я собрался вернуться в кабинет и дописать карту ежа. Стеклянная дверь открылась.

Он вошёл так же, как вчера: переступил порог, остановился на коврике и вытер ноги, не глядя под них. На нём была та же тёмно-синяя куртка надзора с нашивкой на рукаве, и под мышкой он держал ту же папку. Он не оглядывался по сторонам, он посмотрел на Любу, потом на меня и сделал шаг от коврика к стойке.

Ключ в кармане халата я почувствовал снова, теперь всем бедром.

Вэллор лежал в десяти метрах от этого человека, за дверью, которую инспектор надзора имел право открыть по любому пункту своего регламента.

– Иван Анатольевич, – сказал я, выходя из-за стойки, и голос у меня, кажется, не дрогнул. – Доброе утро. Какими судьбами? Акт вчера подписан, я думал, мы с вами до следующей проверки.

– Доброе утро, – ответил Зыкин. Он остановился в шаге от стойки и не стал протягивать руку, вчера он тоже её не протягивал. – Я ненадолго. Мне нужно вручить вам документ.

– Какой?

Он открыл папку, достал лист и развернул его ко мне, не выпуская из рук.

– Предписание о приостановлении деятельности ветеринарного учреждения, – произнёс он ровно, тем же голосом, которым вчера читал мне раздел о содержании. – На основании акта от вчерашнего числа. Приём и лечение животного третьего уровня в учреждении с лицензией до второго уровня, с введением препарата. До решения комиссии по статусу учреждения приём животных приостанавливается с момента вручения.

Люба перестала печатать, а Ксюша замерла у шкафа с картами, держа одну карту на весу. Из приёмной Смолиной голос тоже пропал.

Я слышал, как в закрытом стационаре дышит дракон. Это было невозможно, с десяти метров через дверь, и всё равно я это слышал.

– Приостановить, – повторил я. – Вы вчера записали замечание по щёлочи и выход за лицензию. Вы сказали, что решение по статусу принимает не Серебряников и не вы. Прошли одни сутки.

– Прошли, – согласился Зыкин.

– За сутки комиссия не собирается.

– Комиссия не собиралась. Предписание выносится до комиссии, на период рассмотрения. Я вручаю.

Он держал лист перед собой, ровно, двумя пальцами за верхний край, и ждал, когда я его возьму. Я не брал.

– Серебряников знает? – спросил я.

– Знает, – сказал Зыкин.

Глава 8

Зыкин подержал лист ещё секунд пять, потом опустил руку.

– Я обязан зафиксировать отказ от получения, – он открыл папку и убрал предписание под верхнюю закладку. – Акт об отказе составляется на месте, в присутствии работника учреждения. Любовь Степановна, вы работник?

– Конечно, – Люба положила ладони на стойку. – Шо вам ещё надо?

– Фамилию и должность, когда я дойду до этой графы, – он придвинул к себе её стул, сел и достал из папки чистый бланк. – Я скажу, когда дойду.

Он писал так же, как вчера, печатными буквами, не зачёркивая. Люба смотрела на его руку сверху вниз, поджав губы. Ксюша держала карту на весу и не убирала её в ящик. Из приемной Смолиной больше не доносилось ни слова. Я постоял у стойки ещё немного. Акт Зыкин дописал бы и без меня, а мне лучше было не стоять рядом с дверью стационара. Я пошёл в ординаторскую.

Ключ лежал в кармане халата, я проверил его рукой через ткань.

Ксюша догнала меня в коридоре и вошла следом, Смолина выглянула из приемной, посмотрела на нас обоих и тоже зашла, прикрыв за собой дверь. Через минуту дверь открылась снова, и в проём боком протиснулась Люба с чашкой, которую, по-моему, взяла со стойки просто так, чтобы не идти с пустыми руками.

– Так не бывает, – выпалила Ксюша, едва за Любой закрылась дверь. – Михаил Алексеевич, так же не бывает! Вчера он сам сказал, при мне сказал, что решение по статусу принимают не они. А сегодня приостановить? Он же сам записал, что зверь живой, что всё по протоколу. Он сам, своей рукой!

– Записал, – согласился я.

– Та шо вы её слушаете, – Люба поставила чашку на стол и тут же взяла обратно. – Я вам ото ж вчера говорила, тощий с папкой до добра не доведёт. Ходит, пишет. Пухлежуя гладил, зараза, а сам уже знал.

– Вчера он не знал, – возразил я. – Вчера он писал акт.

– А сегодня знает, – Люба отхлебнула из чашки и скривилась: чай в ней стоял со вчерашнего вечера.

Смолина стояла у двери, спиной к косяку, и ждала, когда они закончат. Она одна из троих не спрашивала, как же так, и этим помогла мне больше любого утешения.

– Что будете делать? – спросила она, когда Ксюша набрала воздуха для следующего вопроса.

Я сел на край кушетки. На столе перед регистратором лежал вчерашний журнал приёма, открытый на странице, где стояла та самая запись про зверя третьего уровня и препарат. Запись была правдой, вчера я ее сам показывал Зыкину.

В субботу вечером Серебряников ставил точки в конце фраз так, что за ними ничего не оставалось. Одну из этих точек я теперь слышал заново: два звонка были не от репортёров. Он сказал мне это сам, не дожидаясь вопроса. Если в субботу он предупредил меня о чужих звонках, то в понедельник он не подписал бы приостановку, не сняв трубку. Он бы позвонил. Он бы спросил.

Вторая мысль была проще. Зыкин сказал «знает» ровно, как говорил всё остальное, и эта ровность стоила ему не больше, чем «это я обязан записать». Я сам учил Денисова: когда человек врёт голосом, в котором ничего нет, слушать надо не голос.

– Дай-ка я ему позвоню, – сказал я и достал телефон.

– Кому? – Ксюша положила карту на стол и накрыла ладонью.

– Серебряникову.

Люба перекрестилась чашкой. Смолина не пошевелилась, только посмотрела на часы над дверью: было без десяти десять, в надзоре рабочий день начался пятьдесят минут назад.

Он ответил на втором гудке.

– Серебряников.

– Валерий Петрович, это Покровский. Доброе утро. У меня в приёмной ваш инспектор Зыкин, он вручает мне предписание о приостановлении приёма. Основание: приём животного третьего уровня в учреждении с лицензией до второго, с введением препарата. Действует с момента вручения, до решения комиссии по статусу. Я не взял лист, он пишет акт об отказе. На вопрос, знаете ли вы, он ответил, что знаете.

Я выговорил это по порядку и замолчал. В трубке было тихо. Я слышал, как за его спиной кто-то печатает, потом печатать перестали.

– Было такое? – произнёс Серебряников.

– Не было, – ответил я. – С воскресенья никто не звонил, кроме него.

– Я не вам задал вопрос, – сказал он. – Михаил Алексеевич, не сочтите за труд. Дайте ему трубку.

Я встал. Ксюша распахнула передо мной дверь, и я прошёл по коридору с телефоном в руке, не прикрывая микрофона, так что Серебряников слышал мои шаги и Любу, которая шла за мной и дышала мне в спину.

Зыкин дописывал графу. Я положил телефон на стойку рядом с его бланком, экраном вверх, и сказал:

– Вас.

Он посмотрел на экран. Фамилия там стояла без имени-отчества, я так и сохранил её в субботу. Он прочитал её, не наклоняясь, взял трубку и поднёс к уху, подобрав ноги под стул.

– Зыкин, – произнёс он.

Дальше он ничего не говорил. Голос из трубки был слышен через всю приёмную, слов было не разобрать, тон был понятен и без слов. Я стоял в двух шагах и смотрел на его лицо: с него ушёл цвет, щёки и лоб стали одного тона с бланком под рукой, через полминуты цвет вернулся, с запасом, от воротника вверх.

Он слушал. Люба за стойкой перестала делать вид, что печатает, и сидела, подняв брови. Ксюша встала в дверях коридора, Смолина за её плечом. Пухлежуй, выбравшись из-под стойки, подошёл к Зыкину, как вчера, и ткнулся лбом ему в колено. Зыкин, не глядя, почесал его за ухом. Рука у него делала это сама.

– Так точно, – сказал в трубку Зыкин.

Он протянул мне телефон, держа его двумя пальцами за край, тем же движением, каким десять минут назад держал предписание.

– Валерий Петрович, – я прижал трубку к уху.

– Простите, Михаил Алексеевич, – голос у него был прежний, сухой, слова он ставил по одному. – Это наша накладка. Моя. Объясню, чтобы вы потом не гадали. Заявление на статус я подписал в тот же день, когда вы досылали пакет с аттестационным листом. Порядок у нас такой: по заявлению приходит электронная отбивка, мне её распечатывают, я подписываю, ставлю печати и отдаю секретарю, а секретарь одобряет на сайте. Подписал. Печати поставил. Секретарю не отдал. Лист лежит у меня на столе под папкой, я его сейчас вижу.

– Под папкой, – повторил я.

– Под папкой. Дата на нём стоит нужная. Вы клиника с того дня, как отправили запрос. Поздравляю.

Я сразу не ответил. Люба сзади, не дождавшись, спросила громким шёпотом «ну шо?», и я поднял ладонь, чтобы она подождала ещё минуту.

– Спасибо, – сказал я. – А Зыкин?

– Зыкин пусть идёт работать, – произнёс Серебряников. – Это не ваша забота. Секретарю я отдаю сейчас, на сайте будет к обеду. Всего доброго, Михаил Алексеевич.

Он отключился. Я подержал телефон у уха ещё секунду, слушая гудки, и опустил руку.

Зыкин складывал папку. Недописанный бланк акта он убрал под ту же закладку, что и предписание, закрыл папку, застегнул куртку до горла, одним движением, как вчера. Потом встал, задвинул стул Любы на место и пошёл к двери. Пухлежуй проводил его до порога и остановился, ничего не получив.

«Всего доброго» он на этот раз не сказал. Он вообще ничего не сказал. Дверь за ним закрылась, колокольчик над ней звякнул и затих.

– Даже не попрощался, – выдохнула Люба. – Ото ж воспитание.

Я повернулся к ним. Все трое стояли и ждали, и Пухлежуй у порога тоже ждал, по-своему: на всякий случай сел.

– Так, – я убрал телефон в карман. – Любовь Степановна, Ксюша, Екатерина Андреевна. Это была накладка надзора. Лист с нашим статусом подписан в пятницу, лежит у Серебряникова под папкой, к обеду будет на сайте. Мы клиника. С пятницы.

Секунду никто не двигался. Потом Ксюша взвизгнула, карта вылетела у неё из рук и раскрылась на полу веером, Люба всплеснула обеими руками и попала чашкой по стойке так, что чай пошёл через край, а Смолина у стены сказала «ну вот», тем голосом, каким говорят «дренаж стоит правильно».

– С пятницы! – Ксюша присела за картой и не стала её поднимать. – Михаил Алексеевич, с пятницы! Это же мы вчера его тут принимали, а мы уже были! Мы уже были, а он писал!

– Писал, – согласился я. – И акт его в силе. Только теперь этот акт о том, что клиника с соответствующей лицензией приняла зверя третьего уровня. Замечание по щёлочи остаётся, это по делу.

– Это закрывает и щёлочь, – уронила Смолина. – Препарат из списка клиники. Он вчера писал про пет-пункт.

– Торт, – вдруг сказала Люба. – Я вам обещала торт. Шо, не помните? Как статус, так торт. Я вам на экзамене обещала. Та я ж сама его испеку, я в Ростове…

– Любовь Степановна, вы на стойке, – перебил я. – Приём сегодня идёт, как шёл, в кабинете. Никто никуда не бежит. Ксюша, подними карту.

Она подняла, прижала к груди и так и стояла, пока из коридора, щурясь от света, не вышел Саня, в одном носке, с отпечатком раскладушки на щеке. Поднять его я собирался через четыре часа, он проспал меньше часа.

– Чего орём, – он зевнул во всю ширину. – Мих, чего случилось? Опять этот с папкой пришёл?

– Пришёл и ушёл, – ответил я. – Мы клиника, Саня. С пятницы.

Он посмотрел на меня, потом на Ксюшу с картой. Слово «клиника» дошло до него на втором круге, и тогда он, ничего не говоря, шагнул к Ксюше и обхватил её вместе с картой. Ксюша пискнула и не отстранилась.

Я смотрел на это секунды три. Двадцать минут назад Зыкин стоял у стойки с листом в двух пальцах.

Ладно, Покровский. Считать будешь вечером.

– Я через дорогу, – я снял халат и повесил на стул. – На десять минут. Екатерина Андреевна, кабинет ваш.

* * *

Кафе через дорогу в десять утра жило по графику понедельников: три столика заняты, у окна кто-то читал газету, которой я в этом городе не видел ни у кого моложе шестидесяти. Марина стояла у кассового аппарата и считала вслух, Олеся резала хлеб за прилавком, повернувшись ко мне спиной.

Из-под прилавка на меня вышел Рогалик. Он был кручёный, как всегда, и на этот раз с крошкой на носу. Обнюхав мой ботинок, он признал его знакомым и прислонился к нему боком всей своей шестёркой живучести.

– Миш? – Олеся обернулась с ножом в руке. – Ты чего с утра? У тебя же приём.

– У меня приём, – согласился я. – Я на минуту. С хорошей новостью.

Она отложила нож. Марина не обернулась, но считать перестала.

– Мы клиника. Официально. Серебряников подписал статус ещё в пятницу и забыл отдать секретарю. Сегодня утром приходил инспектор с приостановкой, я позвонил, так и выяснилось. К обеду будет на сайте.

Олеся дважды вытерла руки о полотенце, хотя они были сухие.

– С пятницы, – сказала она. – Ты в пятницу со мной ужинал и ничего не знал.

– Никто не знал. Лист лежал под папкой.

– Под папкой, – Олеся покачала головой. Потом посмотрела на меня внимательно. – А Люба что?

– Люба обещала торт.

– Нет. Она купит торт, – отрезала Олеся. – В магазине у метро, бисквитный, с розочками. Нет. Миш, нет. Я сама испеку. К вечеру, после смены. Марин, духовка после четырёх…

– После четырёх свободна, – Марина нажала клавишу на аппарате, и ящик с деньгами выехал ей в живот. – Мука твоя. Килограмм восемьдесят рублей, я в тетрадку запишу.

– Я с зарплаты, – Олеся даже не посмотрела в её сторону.

– Не надо ничего, – улыбнулась Марина и задвинула ящик.

Рогалик у моего ботинка решил, что разговор затянулся, и полез на прилавок по моей штанине. Олеся сняла его с полпути, посадила на пол и отодвинула полотенцем подальше от прилавка.

– Иди работай, – сказала она мне. – Клиника. У меня хлеб недорезан.

Она улыбнулась, уже отворачиваясь к доске, и я увидел эту улыбку сбоку, в полщеки. Этого мне хватило до вечера.

* * *

До обеда я принимал в приёмной Денисова. Люба пускала по одному, объявляя каждому с порога, что стационар на санитарной обработке. К третьему пациенту она сама в это поверила. Хозяйка хомяка с ушным клещом спросила, правда ли, что мы теперь клиника, ей сказали в очереди. Я ответил, что правда, и назвал цену за капли, ту же, что в пятницу. Она ждала другую.

Между хомяком и попугаем ко мне в кабинет заглянула Смолина с рулеткой.

– Вы обещали, – она не стала входить. – Когда проснётся. Он не спит, я слышу его через дверь, он там ворочается.

– Он вас слышит через две двери, – заметил я и встал из-за стола. – Пойдёмте, пока попугай в очереди. Крылья не трогайте, он этого не любит, он мне говорил.

– Я не собираюсь его трогать, – отрезала она. – Я собираюсь его измерить.

Дальше мы его мерили. Я держал конец рулетки у носа, Смолина вела её вдоль спины, Вэллор лежал и не открывал глаз. Она остановилась в коридоре с рулеткой в одной руке и тетрадью в другой. Лицо у неё было каменное.

– Два метра десять по корпусу, – произнесла она. – От носа до основания хвоста. Хвост ещё метр сорок. Размах я не мерила, он не дал.

– Я вас предупреждал.

– Крыльями он не отбивался, – Смолина посмотрела на тетрадь, – он мне сказал, в голове, что крылья у него не для рулетки и что я могу записать «больше корпуса», этого достаточно для любого протокола. Потом сказал, что я держу рулетку не за тот конец. Я держала за тот.

– Он всем так говорит.

– Он мне ещё кое-что сказал, – она закрыла тетрадь. – Что я зря хожу с таким лицом, у меня от него болит шея. Михаил Алексеевич, откуда дракон знает, что у меня болит шея?

Я мог бы ответить ей, что от неё самой, что у неё правое плечо выше левого с субботы, и что дракону для этого не нужно быть телепатом. Я не ответил.

Она ушла в свой кабинет, я вернулся к попугаю, в клюве у которого застрял кусок пластиковой линейки. Через стену я слышал, как она села: стул под ней не скрипнул, хотя скрипел всегда.

После обеда я нашёл Саню в подсобке. Он сидел на раскладушке в ботинках и держал на коленях синий, тяжелый рулон, со следами скотча по краю.

– Тент, – объявил он, не дожидаясь вопроса. – Костяна. Он им ящики накрывает, когда дождь. Я ему сказал, что нам от дождя.

– Что ещё ты ему сказал?

– Что в шесть. Он будет в шесть, он мне должен за прошлый раз, – Саня развернул угол тента и показал, что тот целый. – Мих, двести кило. Как мы его грузим? Он же не кот, его в переноску не положишь.

Я сел на ящик напротив. Схема у меня была с ночи, и тогда она казалась проще.

– Он идёт сам, – начал я. – Это первое. Никто его не несёт, не тянет, не подсаживает. Второе: фургон задом вплотную к двери со двора, насколько влезет. От бортов до косяка натягиваем тент, чтобы между дверью клиники и дверью фургона не было щели сверху и сбоку. Получается коридор, два метра. Он проходит коридор и ложится. Ты закрываешь двери, снимаешь тент, сворачиваешь. Всё.

– А если он не пойдет в коридор?

– Пойдёт. Он слышал, как мы это обсуждали, ещё вчера, и не возражал. Если он чего-то не хочет, Саня, он говорит сразу.

– Это да, – Саня потёр затылок. – Он мне вчера сказал, что я храплю. Я не храплю, Мих.

– Храпишь.

Он обиженно засопел и стал сворачивать тент обратно. Я пошёл собирать набор.