Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Саня выскочил на площадку. Снизу хлопнула дверь подъезда. На площадке между вторым и третьим стояла тётя Галя в халате, с мусорным ведром, и смотрела на него поверх ведра.

– Ушёл, – сказала она. – Дверь-то, Саня, закрывать надо. Я тебе говорила, целая дверь, а ты…

Саня её не дослушал. Он бежал вниз в куртке, в ботинках, с ключами в кулаке, и телефон в кармане бил его по бедру на каждой ступеньке.

* * *

У второго сарая лист уже стоял у стены, прислонённый, без брезента. На солнце он был тёмно-красный, с зелёными разводами по краям. Рядом стоял контейнер, серый ящик с ручками по бокам, размером с бельевую корзину, с крышкой на защёлках. Двое в комбинезонах натягивали поверх рукавов вторую пару перчаток, длинных, до локтя. Сафонов стоял у открытого люка с фонарём, светя вниз.

Сенклер стоял в стороне, у избы, с двумя вёдрами воды, которые он, судя по лужам на земле, принёс сам. Рядом с ним был Матвей с канистрой. Сенклер посмотрел на нас обоих, и я кивнул ему: всё идёт как надо.

– Доложите ещё раз, – сказал Дронов Сафонову. – Доктору.

Сафонов повернулся ко мне. Он докладывал без рации точно так же, как по рации, по пунктам, и, судя по всему, не умел иначе. Ком один, размером с ванну, центр плотный, смещён к углу, где масло. Грибница под венцы с двух сторон. Снимаем на лист, лист под ком с открытой стороны, от масла, ком при касании меди сворачивается к центру, это даёт минуту. За минуту лист поднимаем, в контейнер, крышку. При сворачивании часть массы уходит из-под листа, по опыту процентов десять. Куда уйдёт здесь, не знаю. В Выборгском уходила в лес, там зверей не было.

– Здесь есть, – сказал я. – Она пойдёт на него. Не в лес, не к вам, не на масло. На Ядро. Вчера пыль из этого подпола шла мне в лицо и остановилась, потому что я не зверь, и ушла обратно. Как только лист тронет ком, всё, что уйдёт из-под листа, пойдёт к броду, по прямой, полкилометра. Встречать её надо там. Не здесь.

Сафонов выслушал и посмотрел на Дронова. Дронов кивнул.

– Чем встречать? – спросил Сафонов.

– Медью. У вас есть раствор?

– Распылитель, два. Хелат, тот же, что у вас, один к десяти.

– Один к броду, – Дронов говорил уже не мне. – С доктором и с Денисовым. Двое в подпол, с листом. Вы сверху, на рации. Егерь, – он повернулся к Матвею, – керосин ставите здесь и не трогаете до моей команды. Ричард, вода там же. Жечь будем после, грибницу, когда ком будет в ящике.

Матвей поставил канистру у ноги. По его лицу было ясно, что поставил бы он её и без команды, и не тронул бы тоже. Сенклер промолчал.

Боец, которому выпал брод, был моложе Сафонова, с распылителем за спиной на лямках, с длинной трубкой и курком. Он шёл за мной по тропе, не отставая, и ни о чём не спрашивал. Я спросил сам.

– Вы видели, как она уходит? В Выборгском?

– Видел, – ответил он после паузы. – Полосой. Низом. Быстро.

– Насколько быстро?

– Как вода по наклонному полу.

Это я понял, такую воду я видел.

Денисов встретил нас стоя у зверя, с блокнотом в руке. По его лицу я увидел, что он весь час простоял, не садясь, и ждал.

– Сорок шесть, – доложил он. – Не вставал.

– Хорошо. Кирилл, слушай внимательно. Сейчас там, у сарая, тронут ком, и часть мошки пойдёт сюда. Ты стоишь у катетера. Что бы ни происходило, ты держишь систему и от нее не отходишь. Если он встанет, идёшь за катетером, как за ребёнком, который бежит с ложкой во рту. Не вырвать. Понял?

– Понял. А вы?

– Я с бутылкой.

Я достал из сумки литровую бутыль с зелёной этикеткой, в которой оставалась четверть, и отвинтил крышку. Хелат пах медью и уксусом, он был неразведённый и густой. Разводить было некогда и, главное, незачем: лить его на мох было бессмысленно, его надо было втирать, и втирать там, куда мошка сядет первым делом, где теплее всего: в бедро у лазейки и в грудь под ветвью. Я налил хелата в ладонь и, подойдя к зверю, провёл мокрой рукой по мху у лазейки, сверху вниз, по росту, вдавливая. Мох впитал. Я налил ещё.

«…ты…»

– Я, – сказал я. – Лежи.

Боец встал в пяти шагах от зверя, со стороны тропы, развернув трубку распылителя к лесу, и ждал.

Рация ожила у него на груди.

– Лист пошёл.

Я не видел, что происходило в подполе, и, в общем, не хотел. Я видел тропу, лес по обе стороны от неё и сухую землю под деревьями, в хвое и в солнечных пятнах. Полминуты ничего не было.

Потом хвоя у тропы пошла серым.

Она шла низом, по земле, как и говорил боец, полосой шириной с дорожку между грядками, без звука, и шла быстро, ровно, без рывков, как вода на полу, который наклонили в нашу сторону, и деться ей было некуда, кроме как сюда, к четырём тоннам тёплого мха.

– Давай! – крикнул я.

Боец дал. Распылитель зашипел. Перед полосой на землю лёг веер мелких капель. Там, где полоса в него вошла, остановилась. Серое на земле стало тёмным, потом бурым. Я увидел, как первая её треть осыпается в хвою и как остальное, не дожидаясь, обтекает мокрое место с двух сторон, по дуге, и идёт дальше.

– Правее! Правее бери!

Он взял правее. Вторая треть легла в хвою. Третья прошла.

Она дошла до зверя за три секунды. Я стоял у бедра и видел, как серое поднимается по мху от земли, по ноге, к лазейке, туда, где я мазал, и как мох под ней темнеет. Я плеснул хелата из бутылки прямо на серое, не жалея, и провёл ладонью.

Коповник встал.

Четыре тонны встают не сразу. Я почувствовал это подошвами: система дёрнулась на ветви, Денисов сказал «держу», бедро надо мной пошло вверх, и лазейка, в которую вчера входил человек, ушла вверх на два метра вместе с моей рукой. Я убрал руку. У меня над головой были ветви костяка, толстые, с мою талию. Теперь между ними можно было ходить.

– Михаил Алексеевич! – крикнул Денисов где-то справа. – Держу!

– Держи!

Серое ушло выше. Оно шло по мху вверх, к груди, к Ядру, туда, где я не мог достать, стоя на земле, а я полез за ним: пациент встал со стола, значит, врач идёт следом. По ветви бедра, наискось, хватаясь за мох, который был сухой и держал. Бутыль я зажал в зубах за горлышко. На высоте двух метров, где бедро переходило в корпус, я упёрся ногой в развилку, вынул бутыль изо рта и вылил остаток на мох перед серым, по всей ширине, от ветви до ветви.

Серое вошло в мокрое и остановилось.

Я видел это близко, в двадцати сантиметрах от лица, и видел, как оно умирает: перестаёт течь и темнеет, становясь обычной неживой пылью, и как мох под ним, намокший от хелата, зеленеет прямо на глазах, так же, как вчера под водой из ручья. Последняя полоса осыпалась мне на руки и на куртку. Я её стряхнул. Это была уже просто пыль.

Коповник стоял. Я висел у него на бедре, как монтёр на столбе, с пустой бутылкой, и слышал, как внизу Денисов говорит зверю «тихо, тихо, тихо».

Потом Коповник лёг.

Он лёг медленно, подогнув ту ногу, на которой я висел. Я успел слезть, пока бедро не легло на землю, отошёл на три шага и только тогда посмотрел вокруг. Поляна была в серой мёртвой пыли, слоем по всей траве до тропы. Боец стоял с распылителем у ноги и смотрел на зверя. Денисов стоял у катетера с системой в поднятой руке, и катетер держался.

– Держу, – сказал он на всякий случай ещё раз.

– Молодец. Давай замер.

Он положил ладонь на мох, посмотрел на браслет.

– Сорок четыре.

Два пункта. Я ожидал худшего. Я положил ладонь рядом с его рукой. Мох под ней был тёплый, сухой, и в нём больше не было ничего постороннего.

«…лес…»

– Лес, – повторил я. – Ладно. Пусть лес.

Боец поднял рацию.

– Владимир Константинович. Брод. Прошла, встретили, осыпалась. Зверь встал и лёг. Доктор цел.

– Ком в контейнере, – ответила рация голосом Сафонова. – Крышка закрыта. Идём к вам.

Все они пришли через десять минут, с Дроновым впереди, и он остановился на краю поляны там же, где стоял утром, и посмотрел на пыль, зверя, и на меня. У меня были серые руки по локоть и серая куртка, а пустую бутыль с зелёной этикеткой я так и держал в руке, не зная, куда её деть.

– Сорок четыре, – сказал я.

Дронов прошёл по пыли к зверю, присел, взял щепоть с травы и растёр между пальцами. Потом достал из кармана пробирку, набрал в неё пыли, заткнул и убрал.

– То, что ушло, было больше того, что мы взяли на лист, – сказал он. – Сафонов, вы видели?

– Видел, Владимир Константинович. Докладываю: ушло не десять процентов. Ушла половина.

– Половина, – повторил Дронов, глядя на зверя, который лежал с закрытыми глазами, и мох на нём на солнце был зелёный. – Половина пошла на Ядро, и Ядро её сняло. С четырьмя тоннами и четвертью бутыли хелата.

Он поднялся и вытер пальцы о куртку, как утром.

– Теперь жгите, – сказал он Сафонову. – Грибницу. Сарай целиком, с подполом. Егерю скажите, что можно.

Сарай горел полчаса. Матвей облил его из канистры по периметру, не заходя внутрь, Сафонов бросил спичку. Дерево, старое, сухое, занялось сразу, с гулом. Белый дым пошёл столбом вверх, потом чёрный от масла в подполе. Сенклер стоял с вёдрами и смотрел на свой сарай, который он не строил, и ни разу не повернул головы ко мне. Денисов стоял рядом со мной, с блокнотом, и записывал время.

Коповника от сарая не было видно за лесом. Ни одна полоса серого от огня к броду не пошла. Я проверил это сам, сходив к зверю в середине пожара и в конце. Сорок четыре. Лес.

Когда крыша рухнула внутрь и огонь пошёл на убыль, Дронов, стоявший всё это время у избы, сказал, ни к кому не обращаясь:

– Отчёт я напишу сам.

* * *

Во дворе Кувалды не было.

Саня выскочил из подъезда и сразу посмотрел туда, куда смотрел бы сам, если бы был собакой и бежал: в арку. Арка была пустая. Он пробежал её насквозь, вылетел на улицу и встал. Улица шла в обе стороны, по ней ехали машины, по тротуару шли люди с сумками. Серого пса с рубцами на морде среди них ни справа, ни слева не было.

– Кувалда! – крикнул он, и две женщины обернулись на него.

Он побежал направо, до перекрёстка, потому что угол справа был ближе. На углу стоял дворник с тележкой и смотрел на светофор.

– Собака не пробегала? Большая, серая, без поводка?

– Пробегала, – дворник не отвёл глаз от светофора. – Туда. К рынку.

– Давно?

– Только что.

Саня побежал к рынку. До него было два квартала. Он пробежал их так, как не бегал со школы, и на втором квартале понял, что после четырёх ночей в клинике ноги у него идут отдельно от головы.

У ворот рынка сидели на лавке три женщины с пакетами и обсуждали что-то своё. Он остановился перед ними, держась за бок.

– Собаку не видели? Серая, большая…

– Видели, – сказала одна. – Как не видеть. Вон туда побежала, вдоль рядов, к мясному. Там гоняют.

– Не гоняют, – возразила вторая. – Там Валя стоит, она кости бросает.

– Это бездомным она бросает. А этот с ошейником был.

– Так вы его видели? С ошейником? – Саня уже шёл вдоль рядов.

– Я ж говорю, видели…

У мясного ряда стояла Валя, с ножом и в фартуке. Пса у неё не было. Пёс был, как сказала она, минут пять назад, постоял, посмотрел, кость брать не стал и ушёл дальше, за павильон, к мусорным бакам, а там дальше гаражи, и оттуда уже кто его знает.

За павильоном были баки, за баками гаражи, за гаражами дорога. Саня обошёл баки, заглянул между гаражами, крикнул «Кувалда!» так, что из-за ближнего забора залаяла мелкая, чужая собака, со злостью на весь мир, и больше никто не ответил.

Он ходил ещё час. С двух сторон обошел гаражи и вышел к дороге. Пройдя по ней до остановки и обратно, он вернулся к рынку, к той же лавке, где женщин было уже две. Обе сказали, что обратно пёс не пробегал. Он свистел. Свистеть он умел, Кувалда на свист приходил даже со двора, и на свист сейчас обернулись двое прохожих и таксист у ворот, а пёс нет.

Без четверти одиннадцать Саня стоял на углу у рынка, в куртке, с ключами, которые так и не выпустил из кулака, и смотрел на телефон. Телефон показывал пять процентов. Поверх процентов на экране висел пропущенный от Михи.

Саня посмотрел на него. Потом убрал телефон в карман и ещё раз посмотрел вдоль улицы, в ту сторону, куда за гаражами уходила дорога.

Кому звонить, он перебирал стоя, потому что сесть было негде, а идти было некуда.

Миха был в Бродах, у Сенклера, с Коповником и с Денисовым. Миха оттуда ничего сделать не мог, кроме как сказать «Шестаков» тем голосом, после которого Саня обычно шёл делать то, что надо было делать с самого начала. Смолина была в клинике. Сказать Смолиной, значило сказать Михе, только с задержкой на один звонок. Денисов был с Михой. Левчик знал всё про всех на барахолке и ничего про собак. Пухлежуй был в клинике, а искать, при всей его любви, кроме еды, ничего не умел.

Пропущенный от Михи он открыл ещё раз и ещё раз закрыл. Миха звонил узнать про дракона. Дракон был в порядке. Про него Саня мог бы сказать за десять секунд, а дальше Миха спросил бы «ты где?», и на это у Сани ответа не было.

Он набрал Ксюшу.

Она взяла сразу. Он услышал за её голосом клинику: дверь, чей-то вопрос у стойки, Любу где-то в глубине.

– Саня? Ты спишь уже? Ты поел?

– Ксюх, – сказал он. – Кувалда пропал.

* * *

Контейнер грузили в фургон ЦФГ вдвоём, за ручки, и, судя по тому, как они его несли, весил он немного. Сафонов проверил защёлки на крышке ещё раз, уже в кузове, и только потом закрыл створки. Матвей стоял у шлагбаума и смотрел на это так же, как утром, но теперь он знал, что в ящике, и смотрел с уважением.

Дронов стоял у своей машины с портфелем и ждал меня. Я подошёл.

– Отчёт, – сказал он без предисловий. – Запрос частного лица, гнездо эфирной живности вне справочника, четвёртый месяц, источник: течь генератора, грибница на масле. Ком снят группой, помещён в контейнер, доставлен в ЦФГ для исследования. Грибница и строение выжжены в присутствии заявителя. Зверей на участке нет: птицы и мелочь. Как в запросе.

– Как в запросе, – повторил я.

– В реестре его нет, Михаил Алексеевич. Я не могу написать в отчёте то, чего нет в реестре, меня спросят, по какой графе. Поэтому графы не будет, – он посмотрел в сторону леса, где за деревьями лежал зверь, которого он не видел. – Половина кома на Ядро, и Ядро её сняло. Я бы на такое не поставил. Вы поставили.

– Я не ставил. Я мазал мох.

– Это одно и то же.

Он открыл дверцу машины, положил портфель на сиденье и выпрямился.

– Медведя, – сказал он, – вы вывозили на фургоне. Два раза.

– Два раза.

– С четырьмя пальцами.

– Владимир Константинович…

– Я вас не спрашиваю, – Дронов сел в машину. – Я запоминаю. До свидания, Михаил Алексеевич. Ричарду передайте, что письменный запрос он может не подавать: я его уже закрыл устным.

Дверца захлопнулась. Машина развернулась у крыльца и пошла к шлагбауму, фургон за ней тронулся, и Матвей поднял шлагбаум обоим, не дожидаясь, пока попросят.

Я стоял и смотрел им вслед. Дронов видел яму с вмятиной и четыре пальца с хвостом на берегу. Колею с пятнами от сена он тоже видел. Он всё это сложил, как сложил «карантин под Питером» с запросом из Бродов, и ничего не сказал, кроме «понятно», и теперь ехал в город с пробиркой пыли в кармане и с тем, что он запомнил. С медведем с четырьмя пальцами я бы ещё поспорил. С медведем, который уходит от удара вверх, спорить было не с кем.

Ладно, Покровский. Это был хороший медведь. Ему просто не повезло со свидетелем.

Сенклер вышел на крыльцо, когда опустился шлагбаум.

– Уехали, – констатировал он. – Сарай догорит к обеду. Тебе в город?

– В город. Олеся ждёт к обеду, а я ей вчера написал «не приеду» и больше ничего не писал.

– Я дам машину, – Сенклер сказал это без всякого выражения. – Матвей довезёт до станции, там электричка, или до города, если скажете.

– До города. Я заплачу за бензин.

– Не заплатишь, – произнёс он и ушёл в дом за ключами.

Пока Матвей подгонял машину, я позвонил Сане. Друг не брал. Гудки шли долго, до автоответчика. Я положил трубку, потому что Саня после четырёх ночей в клинике мог спать так, что не услышал бы и Феликса. Я набрал клинику.

– Екатерина Андреевна. Как он?

– Спит, – Смолина говорила негромко, видимо, стояла в стационаре. – Лежит у двери, хвост вдоль стены, съел курицу, Люба хотела дать ещё, я не дала. Саня доложил и ушёл домой в половине девятого, я его отправила, он был серый. Денисов с вами?

– Со мной. Едем. Будем к двум.

– Тут всё спокойно, – сказала она и, подумав, добавила: – Пока.

Денисов вышел из дома с сумкой и блокнотом, умытый и всё ещё серый, и сел на заднее сиденье, не спрашивая. Матвей сидел за рулём и ждал. Я взялся за ручку дверцы.

– Михаил, – Сенклер стоял на крыльце, без куртки, с полотенцем, которое, кажется, не выпускал из рук с утра. – Доедешь, напиши.

– Напишу.

Я открыл дверцу и остановился. Утром, на кухне, в без четверти восемь, он сказал мне «но там есть одно условие», и дальше вошёл Матвей, а за ним весь этот день с Дроновым и комом. Никто из нас к условию не вернулся. Условие висело. Я не любил, когда что-то висит.

– Ричард, – сказал я. – А что там за условие вы хотели поставить?

Сенклер посмотрел на меня с крыльца. Лицо у него было такое же, как утром, за кашей.

– Ах да, – произнёс он. – Условие.

Глава 14

Он спустился с крыльца на одну ступеньку и перекинув полотенце через плечо остановился. Матвей за моей спиной заглушил мотор, видимо, решив, что разговор будет долгим.

– Помиришь меня с отцом, Михаил, – сказал Сенклер. – И сам будешь сидеть рядом.

Я ждал чего угодно: год бесплатных выездов в Броды или фамилию Сенклера мелкими буквами на вывеске клиники. На такое у меня были готовы ответ и встречная цена. Про отца я не успел ничего заготовить: за ужином Сенклер сказал, что поссорились они крепко, а из-за чего, не моё дело, и больше к этому не возвращался.

– С отцом, – повторил я.

– С Алексеем. Ты знаешь, что мы с ним жили на одной площадке, я говорил при Денисове, – он кивнул на заднее сиденье, где Денисов сидел с блокнотом на коленях и смотрел в окно так старательно, что было ясно: слышит каждое слово. – Мы поссорились. Давно. Он со мной с тех пор не разговаривает.

– Из-за чего?

– Это я ему скажу. При нём, – Сенклер снял полотенце с плеча и сложил его вдвое, потом ещё раз. – Тебе тоже, раз будешь сидеть.

Я посмотрел на сложенное полотенце. За утро он, кажется, складывал его уже раз пятый, и всякий раз аккуратно, по шву, будто салфетку под приборы. Час назад он спокойно стоял у горящего сарая с ведром воды по команде Дронова, а сейчас не знал, куда деть руки.

– Ричард, а я там зачем? – спросил я. – Позвоните ему сами. Номер я дам.

– Номер у меня есть, – сухо заметил он. – Был. Он положит трубку, как только услышит, кто звонит. Тебя он выслушает. Сядешь, начнёшь, а я уже потом.

– А если он и меня не выслушает?

– Тогда долг остаётся, и разговор окончен, – Сенклер пожал плечами. – Это условие. Не хочешь, плати дальше, как платил.

Я прикинул в уме. Сто двадцать тысяч в месяц, и до конца срока ещё далеко. Против этой суммы стоял один вечер за столом с отцом, который при каждой встрече спрашивал, свожу ли я концы с концами: аренда, налоги и вот это всё. Вечер выходил дешевле. Я узнаю, насколько дешевле, когда отец увидит, кто сидит рядом со мной.

– Хорошо, – сказал я. – Я поговорю с ним. Когда получится, не знаю.

– Позвони, – Сенклер сунул полотенце в карман брюк, оставив угол снаружи. – Не торопи его. Я долго ждал, подожду еще.

Он повернулся было к двери, и я вспомнил, что должен ему кое-что передать.

– Ричард. Дронов просил передать: письменный запрос можно не подавать. Он закрыл вопрос устно.

Сенклер остановился на ступеньке.

– Устно, – повторил он. – Это значит, бумаги не будет.

– Бумаги не будет. Коповника в отчёте нет, зверей на участке нет, птицы и мелочь. Он сам так сказал.

– Посмотрим, – произнёс Сенклер, и это у него означало, что он запомнил, кому теперь должен.

– И ещё он запомнил медведя, – добавил я. – Того, которого мы вывозили на фургоне.

– Медведя, – он посмотрел на меня сверху, с крыльца, долго, и я так и не понял, что он думает про этого медведя. – Ну, медведь твой, ты и разбирайся. Езжай. Олеся ждёт.

Про Олесю я говорил при нём один раз, минут десять назад, и между делом. Он запомнил и это.

Я сел вперёд, рядом с Матвеем. Пустую бутыль из-под хелата я так и держал в руке и теперь положил её себе под ноги, на коврик, зелёной этикеткой вверх. Матвей завёл мотор.

– Матвей, – сказал я, пока машина разворачивалась у крыльца. – Как он там?

Матвей понял, про кого я, и показал подбородком в сторону леса.

– Лежит. У брода, где лёг. Я ходил, пока догорал сарай.

– Ест?

– Мох под ним зелёный, – сказал Матвей и больше ничего не прибавил.

Мох под Коповником позеленел утром, после хелата. Если он оставался зелёным сейчас, значит, Ядро держало. Сорок четыре на замере у Денисова означали, что Ядро потеряло два пункта и осталось живым. Я откинулся на спинку сиденья. Матвей проехал под поднятым шлагбаумом, не сбавляя хода, и Броды остались за поворотом.

* * *

Ксюша приехала через двадцать минут, на маршрутке, в куртке поверх рабочей формы, с сумкой через плечо, которая била её по бедру при каждом шаге. Саня увидел её от ворот рынка и пошёл навстречу, и по тому, как она смотрела на него издалека, понял, что сам выглядит хуже, чем думал.

– Ты серый, – сказала она вместо «привет». – Ты с утра ел? Ты вообще ел?

– Ел, – соврал Саня. – Вчера.

– Шестаков!

– Ксюх, потом. Он где-то тут. Валя с мясного видела, он к ней подходил, постоял и ушёл за павильон. Там баки, гаражи и дорога. Я два раза обошёл гаражи.

Ксюша полезла в сумку и, роясь в ней, уронила на асфальт пачку салфеток и связку ключей. Сунув всё обратно, она достала пауэрбанк, обмотанный собственным проводом.

– На, – она сунула его Сане в руку. – У тебя пять процентов, ты мне с пятью процентами звонил, я по голосу поняла, что у тебя телефон садится.

Саня воткнул провод в телефон. Экран мигнул и показал молнию.

– Тебя Смолина отпустила?

Ксюша поправила очки.

– Я сказала, по личному. Она посмотрела на меня вот так, поверх планшета, и сказала: «Идите». Больше ничего не спросила. Я думаю, она подумала, что у меня с кем-то свидание. Пусть думает. И ещё я Феликса накрыла.

– Чем?

– Покрывалом, чем. Он, когда темно, почти всегда молчит. А то он слышал, как я тебе по телефону сказала «пропал», и уже начал, что «вскрылся факт бегства угнетённого элемента» и он «обязан доложить руководству по прибытии». Я его накрыла, он под покрывалом ещё что-то сказал про цензуру и замолчал.

Саня впервые за утро хмыкнул.

– Ксюх. Михе ни слова. Пока не найдём.

– Саня…

– Он там с Коповником. С Денисовым, с Сенклером, у них там гнездо какое-то, Смолина говорила. Ему там хватает. Он вернётся, а тут я: «Мих, я Кувалду потерял». Он полтора месяца мне его на ноги ставил, а я его за одно утро потерял. Мы его сами найдём, и тогда я ему скажу. Сам. Потом.

Ксюша молчала, глядя на него снизу вверх. Саня видел, что она прикидывает, кому потом будет труднее смотреть в глаза: Михе с его «Шестаков» или Кувалде, если того к вечеру увезут куда-нибудь в фургоне.

– Ладно, – тихо сказала она. – Пока не найдём. Но если до вечера не найдём, я сама ему звоню. Без тебя.

– До вечера найдём.

– Как он вообще ушёл? Ты дверь не закрыл?

Саня посмотрел в сторону павильона.

– Не закрыл, – признал он. – Я пришёл с дежурства, а там диван разодран, шкаф, кроссовки, и он стоит посреди этого, хвостом виляет. Я на него наорал. Я не хотел, оно само. А дверь у меня за спиной открыта. Он мимо меня прошёл, боком задел и вниз, через три ступеньки. Я за ним, а его уже нет.

– Ты на него наорал, – повторила Ксюша.

– Наорал.

– Саня, на него в яме перед каждым боем орали. Для него крик знаешь что значит?

– Знаю, – Саня потёр лицо ладонью. – Теперь знаю. Короче я виноват.

– Не ты один, – Ксюша решительно тряхнула головой, и очки съехали ей на кончик носа. – Сейчас ретроградный эфир, у всех всё летит, я с утра две пробирки разбила, Любовь Степановна свою кружку уронила, а она никогда ничего не роняет. Фон такой, ты тут ни при чём.

– Ксюх, это я. Фон на него не орал.

– Фон на всех орёт, просто не все слышат, – заявила она с полной уверенностью и снова полезла в сумку. – Значит, так. Я беру ряды и павильоны, все до одного, и спрашиваю у каждого продавца. Ты берёшь гаражи и дворы за дорогой. Каждые полчаса созваниваемся. И ты по дороге что-нибудь съешь, или я прямо тут звоню Михаилу Алексеевичу.

– Это шантаж.

– Это забота, – Ксюша протянула ему сухой пряник в пакетике, который нашёлся на дне сумки. – Ешь.

Саня взял пряник, откусил и поморщился: пряник был каменный, неделю пролежавший в сумке на чёрный день. Он сунул остаток в карман, кивнул Ксюше и пошёл к гаражам. Ксюша пошла в обратную сторону, к первому прилавку, и Саня, обернувшись через десять шагов, увидел, как она уже говорит что-то тётке с картошкой и показывает руками размер собаки, разводя их шире, чем Кувалда был на самом деле.

* * *

До трассы Матвей ехал грунтовкой, объезжая ямы по памяти, и на каждой яме бутыль у меня под ногами перекатывалась с боку на бок. На трассе я придавил её ботинком и достал телефон.

Тянуть было бессмысленно. Если отложить до вечера, я до вечера буду сочинять первую фразу, а к ночи её возненавижу. Я нашёл в списке «Папа» и нажал вызов.

Отец взял после второго гудка, и по шуму на фоне я понял, что он на кухне и что телевизор там включён на полную громкость.

– Миша! – пробасил он так, что Матвей покосился на мой телефон. – Живой! Свет, Мишка звонит! Ты где пропадал-то? Мать тебе на днях звонила, ты не взял.

– Работал, пап. Я за городом был, по работе. Сейчас еду обратно.

– За городом, – повторил отец с удовольствием. – Слышь, Свет, он за городом. На природе, значит. А чего звонишь-то среди дня? Случилось что?

Я посмотрел в окно, на ровный ельник без просек, и подходящих слов там не нашёл.

– Ничего не случилось. Мне поговорить с тобой надо. Не по телефону. Важный разговор.

На том конце стало тихо, даже телевизор, кажется, кто-то прикрутил. Я слышал, как отец раздумывая дышит в трубку.

– Не по телефону, – медленно повторил он. – Важный.

– Да.

– Сколько?

– Что сколько?

– Денег сколько надо, – отец заговорил деловито, тем голосом, каким на семейных праздниках спрашивал у меня про аренду и налоги. – Ты не мнись, говори прямо. Это клиника твоя, да? Я так и знал. Я матери ещё весной говорил: аренда, налоги, вот это всё, он один не вытянет. Свет! Свет, иди сюда, не слышишь, что ли?

– Пап, деньги тут ни при чём…

– Сто найдём, – перебил отец, уже не мне, а себе, я слышал, как он что-то двигает на столе. – Сто сразу найдём, это без вопросов. Двести, это надо подумать. Если больше двухсот, это уже с матерью садиться, это я один не решаю. Тебе к какому числу?

– Пап, мне не надо…

– Ты погоди, не перебивай отца. Под какой процент брал, скажи-ка, а то, может, там проще досрочно закрыть…

Где-то на заднем плане мать спросила, что случилось, и отец, прикрыв трубку ладонью так, что слышно было всё до последнего слова, сообщил ей, что у Мишки, похоже, долги и он стесняется сказать. Мать ахнула. Матвей смотрел на дорогу с прежним лицом, только руль взял чуть крепче.

Я закрыл глаза. Объяснять отцу по телефону, что у меня долг ровно один, перед человеком, с которым он когда-то жил на одной площадке, и что этот долг мне готовы простить, если я их помирю, это был разговор минут на сорок. Закончился бы он тем, что отец положил бы трубку. Ричард сказал, что отец положит, если услышит его имя. Проверять, прав ли он, на трассе через телефон я не собирался.

– Пап. Давай я приеду и всё расскажу. Сядем, поговорим нормально. Хорошо?

– Ну, – отец помолчал, и я слышал, как он перестраивается с цифр обратно на сына. – Приезжай, когда сможешь. Не горит же?

– Не горит.

– Ну вот. Приезжай, а мать пирог испечёт. И Олесю бери, ей тоже полезно послушать. Только ты это, Миша. Ты не переживай. Деньги, дело наживное. Главное, что сам цел.

– Цел, пап.

– Ну и всё. Свет, всё, не реви, цел он, – сказал отец мимо трубки и снова мне: – Ну, давай. Позвонишь, как соберёшься.

Он отключился. Я посидел с телефоном в руке и убрал его в карман. Теперь объяснять придётся дважды: что мне не нужны их сто тысяч и зачем я на самом деле приехал. Причём вторую часть надо будет начинать в ту минуту, когда мать поставит на стол пирог и спросит, под какой процент я брал.

С заднего сиденья донёсся ровный, глубокий звук. Денисов сидел, откинув голову на подголовник, с закрытыми глазами, и дышал так размеренно, как дышат во сне только в кино. Блокнот у него на коленях был открыт на той же странице, что и полчаса назад.

– Кирилл, – сказал я, не оборачиваясь. – Я знаю, что ты не спишь.

Денисов дышал ещё какое-то время. Потом открыл глаза и сел ровно.

– Я ничего не слышал, Михаил Алексеевич, – с достоинством сообщил он. – Совсем ничего. Про проценты тоже.

– Про проценты – это хорошо, что не слышал.

Матвей молча вёл машину. Километров через двадцать, на развязке перед городом, он сбавил ход и, не поворачивая головы, сказал:

– Отец у вас правильный. Сразу про деньги спросил.

Больше он до самого города ничего не говорил.

Матвей высадил нас у клиники без пяти два и сразу уехал обратно, отказавшись даже от чая. Я постоял на крыльце, глядя машине вслед, и почувствовал, что ноги у меня гудят от колена до пятки. Вчера в шесть утра я выехал отсюда в Броды, а казалось, что прошла неделя.

Денисов стоял рядом с сумкой и блокнотом и переминался.

– Михаил Алексеевич, – начал он и замолчал.

– Иди домой, Кирилл.

– Я хотел спросить, можно ли…

– Можно. Иди домой, ложись и спи до вечера. Телефон не выключай, но и не хватай его на каждый звук. Завтра к девяти.

– А замеры Коповника? Там же надо раз в сутки хотя бы…

– Матвей будет звонить. Если мох под ним пожелтеет, Матвей увидит раньше любого замера, – я открыл дверь. – Иди, пока я не передумал и не поставил тебя на приём.

Денисов ушёл так быстро, что последнее «спасибо» я услышал уже с тротуара.

В приёмной я почуял хлорку и чей-то кошачий корм. За стойкой сидела Любовь Степановна и записывала что-то в журнал. Увидев меня, она отложила ручку.

– Ой, явился! Та живой, худой только. Вы там шо, в лесу ели?

– Пельмени из косули, Любовь Степановна. И кашу.

– Каша, – сказала она с таким презрением, будто я признался, что ел кору. – Я вам сейчас бутерброд…

– Не надо, меня дома кормят. Где все?

– Екатерина Андреевна на приёме, там у неё кот с ушами, – Любовь Степановна кивнула на дверь кабинета. – Денисов, я так поняла, домой побежал. Саня с утра ушёл, как его Екатерина Андреевна выгнала, так и не приходил. Спит, наверное, бедный.

– А Ксюша?

– Ксюша отпросилась, – она понизила голос. – По личному. Глазки накрасила и побежала. Я вам скажу, сынок, шо это за личное. Это у неё кавалер. Ото ж я её давно знаю.

Насчёт накрашенных глазок я засомневался: Ксюша, по моим наблюдениям, красилась два раза в год, оба раза перед комиссией. Но Любовь Степановна стояла на своём с такой уверенностью, что спорить я не стал. У Ксюши могло быть личное, и копаться в нём было не моё дело.