Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Феликс сидел на верхней полке стеллажа, целиком накрытый покрывалом, с головой. Днём Феликса никогда не накрывали, он этого не выносил и требовал «гласности». Я подошёл, дотянулся и взялся за край ткани.

– Не трогайте, – быстро сказала Любовь Степановна. – Его Ксюша накрыла. Сказала, у него мигрень и чтоб до вечера не снимали.

– У него мигрень?

– Так она сказала.

Под покрывалом Феликс переступил с лапы на лапу и замер. Ткань в том месте, где у него была голова, слегка оттопырилась клювом в мою сторону и так и осталась. Мигреней за Феликсом до сих пор не водилось. Молчать полдня ему тоже до сих пор не приходилось, и голова могла болеть как раз от этого.

Я отпустил край покрывала.

– Пусть лечится.

В стационар я зашёл один и прикрыл за собой дверь. Вэллор лежал у стены, вытянув хвост вдоль плинтуса, и, когда я вошёл, он открыл один глаз. Миска возле него была вылизана до блеска.

«Ты вернулся», – сообщил он.

– Вернулся. Как ты?

«Курицу мне дали одну. Люба хотела дать вторую. Смолина не дала».

– Смолина права. Тебе одной хватает.

«Это мнение Смолиной», – сухо заметил он и открыл второй глаз. – «Коповник?»

Я сел на табурет у двери и рассказал ему коротко, по порядку. Гнездо сняли на медный лист, но половина мошки ушла из-под листа прямо на Ядро. Я вылил остаток хелата на мох у неё на пути. Мошка, дойдя до мокрого, рассыпалась в пыль. Коповник встал, когда она дошла до него, и лёг, когда её не стало. Замер упал с сорока шести до сорока четырёх.

Вэллор слушал не шевелясь, только кончик хвоста у плинтуса один раз дёрнулся.

«Сорок четыре – это мало», – сказал он.

– Мало. Но он живой и лежит. Мох под ним зелёный.

«Значит, ты успел», – он закрыл оба глаза. – «Я буду спать».

На этом разговор был окончен. Я посидел ещё немного, глядя, как у него ровно поднимается бок, и вышел.

Смолина как раз провожала хозяйку кота с ушами. Кот был обычный, рыжий, и уши у него были обычные, просто хозяйка считала их слишком большими. Смолина кивнула мне поверх её плеча.

– Михаил Алексеевич. С возвращением. Журнал на стойке, касса в ящике, по стационару я записала всё, что было. Я до шести на приёме.

– Спасибо, Екатерина Андреевна. Я посмотрю и уйду на час, обедать. Потом вернусь.

– Обедайте, – сказала она так, что стало понятно: если я сейчас сяду за журнал и забуду про обед, она меня лично оттуда выставит.

Журнал я всё-таки открыл, стоя у стойки. Вчера без меня прошло двенадцать приёмов, из них два повторных, и одна кошка с отравлением, которую Смолина прокапала и вечером отпустила. Сегодня с утра пять. В кассе лежала сорок одна тысяча триста за вчерашний день и восемнадцать с половиной за утро. Я пересчитал вчерашние, сверил с журналом и закрыл ящик.

Пятьдесят девять тысяч восемьсот за полтора дня. Клиника, выходит, без меня не развалилась, и меня это порадовало чуть меньше, чем бы следовало. И сто двадцать тысяч Сенклеру в этом месяце платить не придётся, если отец не выставит меня за дверь вместе с Ричардом. Если выставит, сто двадцать я буду платить и дальше, а мать зря испечёт пирог.

Я закрыл журнал и посмотрел на часы. Было двадцать минут третьего. Олеся с двух ждала к обеду.

– Любовь Степановна, я к Олесе. Если что, звоните.

– Идите, идите, – Любовь Степановна махнула на меня ручкой. – Вас там хоть покормят по-человечески.

На полке под покрывалом Феликс снова переступил с лапы на лапу.

* * *

Ксюша позвонила в половине третьего, когда Саня в третий раз выходил из-за гаражей к дороге и уже не знал, куда идти дальше.

– Он здесь! – закричала она так, что Саня отдёрнул телефон от уха. – Саня, он здесь, у Вали, под прилавком! Лежит! Живой, целый, ест! Беги!

Саня побежал. Пауэрбанк выскочил у него из кармана на повороте у баков, и он вернулся за ним, потому что это был Ксюшин пауэрбанк и за него потом тоже пришлось бы отвечать.

У мясного ряда было пусто, дневные покупатели в этот час уже разошлись, а вечерние ещё не пришли. Валя стояла за прилавком в том же фартуке, с тем же ножом, и разделывала что-то на колоде, не поднимая глаз. Ксюша сидела перед прилавком на корточках и смотрела под него, вниз.

Саня сел рядом с ней и заглянул туда же.

Под прилавком, между двумя ящиками с костями и пустым ведром, лежал Кувалда. Он лежал на боку, вытянув передние лапы, и грыз что-то, придерживая лапой. Ошейник на нем был, бирка блестела. Увидев Саню, он поднял голову, перестал грызть и долго, не моргая посмотрел на него. Хвост у него один раз шаркнул по бетону и затих.

– Кувалда, – позвал Саня шёпотом. – Кувалда, это я. Иди сюда.

Пёс смотрел на него и не двигался.

– Иди сюда, ну. Домой пошли. Я не буду орать. Слышишь? Не буду.

Кувалда положил голову обратно на лапы, рядом с обрезком, и продолжал смотреть.

– Он у меня с полчаса тут, – сообщила сверху Валя, не переставая работать ножом. – Пришёл, лёг и лежит. Я ему обрезь кинула, он съел. Ещё кинула, ещё съел. Аккуратный, ничего не хватает, со стола не тянет. Хороший пёс.

– Это мой пёс, – сказал Саня.

– Ну, может, и твой, – Валя пожала плечами. – Только чего ж он тогда у меня лежит, а не у тебя?

На это у Сани ответа не было. Он полез под прилавок на коленях, взял Кувалду за ошейник и потянул. Пёс не зарычал и даже не повернул головы. Он упёрся всеми четырьмя лапами в бетон и замер. На прогулке эти шестьдесят килограммов шли за Саней сами, на поводке, а сейчас не сдвигались с места. Саня тянул, пока не почувствовал, что ошейник сейчас съедет псу через уши, и отпустил.

– Давай вдвоём, – Ксюша уже лезла под прилавок с другой стороны. – Я за грудь, ты за ошейник. На раз-два.

– Раз, два, – сказал Саня.

Они потянули. Кувалда проехал по бетону сантиметров десять, лёг на живот и прижал уши. Ксюша сдула с лица прядь, выпавшую из-под заколки, и посмотрела на Саню поверх очков.

– Саня. Его не вытащить. Он весит как ты, если тебя неделю не кормить. А тебя не кормили.

– Значит, будем сидеть, пока не выйдет.

– А если он до ночи не выйдет? Тут рынок до семи. Валя закроется, и что?

Саня промолчал. Ксюша вылезла из-под прилавка, отряхнула колени и, присев рядом, тихо и твердо сказала, тем голосом, каким говорила в операционной, когда подавала инструмент:

– Давай позвоним Михаилу Алексеевичу. Он с ним поговорит, и тот выйдет. Ты же знаешь, он с ними разговаривает. Пять минут, и всё.

– Нет.

– Саня.

– Нет, Ксюх. Он из Бродов приедет, он там сутки не спал. Он придёт, посмотрит на меня, и всё. Я сам. Я его сам выведу.

– Ты его сам уже час выводишь, – сказала Ксюша и отвернулась.

Валя положила нож на колоду, вытерла руки о фартук и наклонилась через прилавок, глядя на них сверху.

– Вы, ребята, это. Не обижайтесь, – сказала она без всякой злобы, буднично. – Я в отлов позвонила. Ещё когда он пришёл. Собака большая, бегает одна, без хозяина, у меня тут люди ходят, дети. Ошейник ошейником, а мало ли. Сказали, приедут.

Саня поднял голову.

– Куда позвонили?

– В отлов, – повторила Валя. – Сказали, к четырём будут.

Глава 15

Олеся открыла дверь раньше, чем я успел достать ключи, видимо, увидела меня из окна. Она стояла в прихожей в домашнем, с полотенцем на плече, и сщурившись смотрела на меня снизу вверх.

– Миш, – сказала она. – Ты ел?

– Утром. Кашу.

– Кашу, – повторила Олеся точно с той же интонацией, что и Любовь Степановна полчаса назад, и я понял, что против меня сложился заговор, о котором участницы даже не договаривались. – Разувайся. Руки мыть, и за стол. Я тебя с двух жду.

Из кухни тянуло так, что я разувался вслепую, не глядя на шнурки. Пахло сушёными белыми, которые долго томились в бульоне, и этот густой тёмный дух я узнал бы из любой прихожей. Поверх него я различил жареный лук и свежий укроп. Я постоял в прихожей с одним ботинком в руке и вдохнул ещё раз, на всякий случай.

– Белые грибы? – спросил я.

– Белые. Сушёные, я их с утра замочила, – Олеся уже гремела на кухне половником. – На всякий случай. Ты же написал «не приеду» и пропал, я подумала, приедешь голодный и злой. Голодный приехал. Злой?

– Пока нет.

– Ну и хорошо. Садись.

Шторм лежал на диване, на моём месте, свернувшись пятнистым калачом, и, когда я вошёл, приоткрыл один глаз. По кончикам ушей у него пробежала короткая голубая искра и погасла. Я сел на край дивана. Шторм вздохнул, развернулся и, освободив мне ровно столько места, сколько требовалось, чтобы сесть, лёг обратно, привалившись к моему бедру тёплым боком.

«…пришёл… пахнет лесом… пахнет чужим домом…»

– Был в чужом доме, – согласился я, почёсывая его за ухом. Пальцы слегка кольнуло током, совсем не больно. – Ничего, отмоюсь.

Олеся поставила передо мной тарелку.

Суп был тёмный, янтарно-коричневый, с тонкими ломтиками белых грибов, которые разбухли после замачивания и стали мягкими, но держали форму. Между ними плавали кубики картошки и золотистый лук, а сверху, в самой середине, Олеся положила ложку густой деревенской сметаны. Сметана медленно оседала, расходясь по краям белыми разводами. Рядом на тарелке лежали два куска чёрного хлеба.

Я размешал сметану, и суп из тёмного стал светлее, цвета кофе с молоком. Зачерпнул, подул и попробовал.

Было горячо. Я обжёг язык и не обратил на это внимания. Бульон был наваристый, грибной до самого дна, а сметана добавляла ему лёгкую кислинку, от которой хотелось есть дальше. Грибы на зубах были упругие, чуть сладковатые, каждый ломтик отдавал лесом. В Бродах я за полтора дня не видел ни одного гриба, только мох и мошку, и лес из Олесиного супа нравился мне гораздо больше.

– Ну? – спросила Олеся, садясь напротив и подперев щёку кулаком.

– Подожди, – сказал я с набитым ртом. – Я ещё не понял.

– Чего ты не понял?

– Как ты это делаешь. Я в Бродах полтора дня думал про еду, и думал не про это. Я думал про бутерброд. А тут вот.

Олеся улыбнулась, не разжимая губ, и ничего не сказала. Я доел до дна и вытер тарелку хлебом, что при Олесе делать было можно, а при ком-то другом я бы постеснялся.

На второе было пюре. Олеся сделала его по-настоящему, на молоке со сливочным маслом, и взбила так, что оно ложилось на тарелку горкой с чётким следом от ложки. Посреди горки была ямка, а в ямке таял кусок масла, растекаясь жёлтой лужицей. Рядом лежали две крупные домашние котлеты с поджаристой корочкой. Разломив первую вилкой, я увидел внутри сочный светлый фарш с луком и размоченным белым хлебом. Из разлома пошёл пар. Сбоку, в отдельной мисочке, стоял капустный салат с морковкой. Олеся тонко шинковала капусту, перетирала её с солью до сока, а потом заправляла подсолнечным маслом. Салат выходил хрустящий, кисловатый.

«…котлета… котлета… мне… дай…»

Шторм поднял голову и уставился на мою вилку. Искры на ушах у него часто-часто запрыгали.

– Нет, – сказал я ему. – Тебе нельзя, там лук.

«…лук… что такое лук… дай котлету…»

– Он с утра так, – заметила Олеся. – Я лепила, он сидел у плиты и искрил. Я ему дала кусочек фарша без лука, ему мало.

– Ему всегда будет мало.

Шторм положил подбородок мне на колено и снова посмотрел на меня снизу. Я отвернулся и съел котлету. Потом съел вторую, заедая пюре и капустой. После полутора суток на нервах это была самая правильная еда за неделю, и я ел её молча, не отвлекаясь даже на Шторма.

Я отложил вилку и откинулся на спинку дивана. Шторм немедленно перелез ко мне на колени и устроился там, видимо, решив, что раз котлету не дают, то хотя бы займет место.

– Рассказывай, – сказала Олеся.

Я рассказал по порядку. Олеся слушала, не перебивая, только пальцы на чашке у неё сжались, когда я дошёл до места, где лез по бедру зверя с бутылью в руке. Я этот кусок рассказал короче, чем было.

– А потом Сенклер назвал условие, – сказал я. – Он вчера простил мне долг. С условием.

– Какой долг? – Олеся поставила чашку. – Миш, ты мне ни про какой долг не говорил.

– Не говорил, – признал я. – Деньги на клинику, миллион, я брал у Сенклера. Отдаю по сто двадцать тысяч в месяц. Вчера за ужином он сказал, что прощает, за Коповника. А сегодня утром вспомнил, что там есть условие.

Олеся смотрела на меня через стол и молчала. По её лицу я видел, что про миллион мы ещё поговорим отдельно.

– И какое условие?

– Помирить его с отцом. С моим отцом.

Олеся подняла брови.

– С твоим папой?

– С ним. Они, оказывается, жили на одной площадке, когда я был маленьким. Сенклер, мой крёстный. Потом они поссорились, и крепко, а из-за чего, он не говорит. Скажет при отце.

– Крёстный, – Олеся помолчала. – Ты знал?

– Знал. Но до того, как взял у него деньги, не видел его с детства.

– И что ты будешь делать?

– Я уже сделал, – признал я. – Из машины позвонил отцу. Сказал, что нужно поговорить, важный разговор, не по телефону. Он решил, что мне нужны деньги.

– Миш, – Олеся прижала ладонь ко рту. – Ты серьёзно?

– Сто тысяч он найдёт сразу. Двести надо подумать. Больше двухсот, это с матерью обсуждать. Он спросил, под какой процент я брал, и посоветовал закрыть досрочно. Мать рядом плакала. А Денисов сзади всё это слушал и делал вид, что спит.

Олеся не выдержала. Она засмеялась в ладонь, потом не удержалась и захохотала в голос, откинувшись на стуле, и смеялась так долго, что Шторм поднял голову у меня на коленях и посмотрел на неё с подозрением.

– Прости, – выговорила она, вытирая глаза. – Прости, Миш. Это не смешно. Это очень смешно. Он же теперь неделю спать не будет, будет считать.

– Будет.

– А когда ты ему скажешь, что деньги ни при чём и мириться надо с Сенклером? – она перестала смеяться и посмотрела на меня внимательно. – Ты же понимаешь, что тебе придётся сказать ему и то, и другое. За одним столом.

– Понимаю.

– И когда?

Я посмотрел на Шторма, который ждал от меня котлету и ответа на вопрос Олеси тоже не знал.

– Не знаю. Честно. Он сказал: приезжай, когда сможешь. Мать испечёт пирог. И велел брать тебя.

– Меня? – Олеся снова улыбнулась. – Ну, это правильно. Кто-то же должен будет держать твоего отца, когда ты дойдёшь до Сенклера.

Она встала, забрала мою тарелку и, проходя мимо, коротко провела ладонью мне по волосам.

– Иди уже. Тебя Смолина ждёт, я по лицу вижу. Вечером договорим.

Я переложил Шторма на диван, на моё место. Он не возражал: место ещё было тёплое. До клиники было десять минут пешком. Я шёл медленно, сытый, и впервые за полтора дня ни о чём не думал.

* * *

– Отмените, – сказал Саня. – Позвоните им и скажите, что хозяин нашёлся.

– Не буду я никому звонить, – Валя снова взялась за нож. – Хозяин нашёлся, а собака лежит под моим прилавком. Это какой же ты хозяин?

– Нормальный я хозяин!

– Нормальный хозяин собаку на поводке водит.

– Он сам ушёл! Я дверь не закрыл, и он ушёл!

– Вот, – сказала Валя с удовлетворением, будто именно это и хотела от него услышать. – Дверь он не закрыл. А мне потом отвечать, если он кого на рынке тяпнет.

– Он никого не тяпнет! Он смирный!

– Это у тебя он смирный, а у меня тут дети ходят.

Саня открыл рот для следующего «он смирный» и закрыл его. Валя стояла за этим прилавком, судя по фартуку, лет двадцать, и переспорить её на её же ряду не удавалось, наверное, никому.

Ксюша в их спор не вмешивалась. Она отошла на пару шагов от прилавка, села прямо на бетон, боком к Кувалде, подтянув колени, лицом в противоположную сторону, к рядам с картошкой. Сидела она так минут пять, не шевелясь, ни разу не взглянув под прилавок. Только один раз, не поворачивая головы, достала из кармана обрезок, который успела выпросить у Вали, и положила его на бетон рядом с собой, на расстоянии вытянутой руки.

Саня покосился на неё и хотел спросить, что она делает, но не спросил.

Под прилавком скрипнул ящик. Кувалда поднял голову и посмотрел на обрезок, потом на Ксюшину спину. Ксюша смотрела на картошку. Пёс полежал ещё немного, потом встал, пригибая голову под прилавком, и медленно, лапа за лапой вылез наружу. Он подошёл к обрезку, понюхал его, не взял и лёг рядом с Ксюшей, привалившись плечом к её боку.

Ксюша, всё так же не глядя на него, положила руку ему на загривок.

– Вот так, – тихо сказала она в сторону картошки. – Вот так, мой хороший. Никто на тебя орать не будет. Никто.

Саня выдохнул. Он сделал шаг к ним, и в этот момент от ворот рынка, разворачиваясь в узком проезде между рядами, к мясному подъехала белая «газель» с решёткой на окне кузова и надписью на борту.

Из кабины вылезли двое в серых куртках. Первый был постарше, грузный, с папкой под мышкой. Второй, моложе и выше, держал шест с петлёй на конце, привычно, наперевес.

– Вызывали? – спросил старший, ни на кого конкретно не глядя. – Безнадзорная собака, крупная, на рынке.

– Я вызывала, – Валя показала ножом на Кувалду. – Вон она.

Старший оглядел собаку и обоих ребят возле неё и тяжело вздохнул, переложив папку из-под одной руки под другую.

– Значит, так, – он раскрыл папку. – Собаку забираем, оформляем, передержка десять дней. Если хозяин объявится, пусть приезжает с документами.

Молодой шагнул к Кувалде, поднимая петлю.

Саня оказался между ними раньше, чем успел подумать. Он встал прямо перед молодым, спиной к собаке, и развёл руки.

– Стоп, – сказал он. – Стоп, мужики. Это мой пёс. Хозяин здесь. Вот он я.

Кувалда за его спиной поднялся и прижался боком к его ногам, так сильно, что Саня качнулся.

Старший поднял глаза от папки.

– Ваш? Документы на собаку предъявите. Ветпаспорт, чип, регистрация.

– Дома, – сказал Саня.

– Ветпаспорт дома?

– Дома.

– Чип? – молодой опустил петлю и достал из кармана куртки маленький сканер, с ладонь. – Давайте проверим чип, если ваш. Всё равно проверять.

Саня посмотрел на сканер, потом на Кувалду. Чипа у Кувалды не было. Ветпаспорта у Сани тоже не было, ни дома, ни где-либо ещё, потому что Кувалда пришёл к нему из ямы за промзоной без единой бумаги.

– Нету чипа, – сказал он. – Мы оформляем. Не успели ещё.

– Не успели, – повторил старший без всякого выражения. – Значит, документов нет.

Ксюша поднялась с бетона, придерживая Кувалду за загривок.

– Он лечится! – выпалила она. – Он пациент! У нас клиника, ветеринарная, у него курс, полтора месяца, он почти здоровый, вы не имеете права, он никого не трогал, он вообще смирный, вы посмотрите на него!

– Девушка, – старший закрыл папку. – Документов нет, хозяина по документам тоже нет. Если нет документов, забираем, и всё. Нечего тут выдумывать. Придёт хозяин с бумагами, отдадим.

– Не отдадите! Вы его усыпите через десять дней!

– Девушка, отойдите от собаки.

Молодой снова поднял петлю и шагнул вперёд, обходя Саню сбоку, к Кувалде. Ксюша встала у него на пути, раскинув руки над собакой, маленькая, в съехавших очках, и закричала так, что с соседнего ряда обернулись все, кто там был:

– Ты не тронешь Кувалду! Слышишь⁈ Не тронешь!

Молодой поморщился и, не опуская шеста, свободной рукой отодвинул её в сторону, коротко и сильно толкнув ладонью в плечо. Ксюша отлетела на шаг, споткнулась о ведро и едва удержалась на ногах. Очки слетели у неё с носа и звякнули о бетон.

Саня смотрел на Ксюшины очки на бетоне. Молодой снова взялся за шест, и Саня ударил его по лицу.

* * *

В клинику я вернулся без двадцати пять, сытый и в таком хорошем настроении, какого у меня не было, кажется, с самой аттестации. Коповник лежал на зелёном мху, а Дронов уехал с пробиркой и без графы для зверя. Отец сидел у себя на кухне и считал, сколько найдёт сразу, но эта проблема была домашняя, с пирогом.

Феликс всё так же сидел на полке под покрывалом. Когда я проходил мимо, он шевельнулся и глухо, неразборчиво заворчал, но оборвал себя на полуслове. Я решил, что это у него так проявляется мигрень, и пошёл дальше.

В приёмной, на краю скамьи, сидела пожилая женщина в вязаном берете и держала на коленях переноску, прижимая её к себе обеими руками. Из переноски на меня смотрели два жёлтых глаза. Любовь Степановна за стойкой показала мне глазами на женщину и одними губами сказала: «Новенькая».

Смолина вышла из кабинета, на ходу стягивая перчатки.

– Михаил Алексеевич. Кошка, двенадцать лет, третий день не ест, хозяйка говорит, на ощупь стала холодная, – она понизила голос. – Может, вы примете? У меня ещё карты за весь день не дописаны, а это, по-моему, по вашей части. Ядро.

Я посмотрел на переноску. Жёлтые глаза внутри медленно моргнули, по-кошачьи, и снова уставились на меня.

«…холодно… внутри холодно… не трогай… ну трогай, только тихо…»

Кошка была старая, это я слышал по голосу, и ей было плохо, но торговаться со мной она ещё могла. Значит, сил у неё пока хватало.

– Приму, – сказал я и почувствовал, что улыбаюсь. – С удовольствием приму.

Смолина посмотрела на меня с лёгким удивлением и ушла дописывать карты.

– Проходите, пожалуйста, – я открыл перед хозяйкой дверь кабинета. – Как её зовут?

– Муся, – сказала женщина, поднимаясь со скамьи. – Мусенька. Доктор, она у меня двенадцать лет, она никогда так не…

– Сейчас посмотрим. Ставьте переноску на стол, вот сюда. Дверцу пока не открывайте, пусть оглядится.

Я подошёл к раковине и открыл воду. Вода шла горячая. От мыла я почуял ромашку: Ксюша опять купила то, что понравилось ей самой. Я мыл руки долго, по всем правилам, до запястий, думая о том, что за последние двое суток впервые занят тем, ради чего вообще всё это затевал: передо мной кошка с холодным Ядром и хозяйка в берете, и никакой мошки с медведями. Я вытер руки, взял из коробки пару перчаток и натянул первую, расправив пальцы.

В кармане халата зазвонил телефон.

Я натянул вторую перчатку, достал телефон двумя пальцами и посмотрел на экран. Номер был незнакомый, городской, с непривычным началом. Реклама, наверное. Или из налоговой, по поводу чего-нибудь, о чём я ещё не знаю.

Хозяйка Муси смотрела на меня выжидающе.

– Одну минуту, – сказал я ей и поднёс телефон к уху. – Слушаю.

В трубке зашуршало, кто-то рядом неразборчиво сказал что-то мужским голосом, потом я услышал Ксюшу. Голос у неё был тихий и очень ровный. От этого ровного голоса у меня в перчатках похолодели пальцы.

– Михаил Алексеевич, – сказала Ксюша. – Мы в полиции.