Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– С какого дня добавляете?

– С прошлого понедельника.

Восемь дней. Кошка перестала есть три дня назад, а хозяйка забеспокоилась только сегодня, хотя гладила её каждый вечер и видела каждый день.

Чай «Здорового Ядра» я помнил хорошо, с того месяца, когда клиника напротив чуть не утопила нас в долгах. Каркаде с клубничным ароматизатором, аналоги окситоцина и мелатонина, а поверх всего эфирный ингибитор «Молчун-4», от которого хозяин переставал чувствовать, что с его зверем что-то не так. Анализ мы тогда делали в «ХимЭкспрессе», за свои деньги, и Ксюша там представлялась сотрудницей санэпидемстанции. Хозяевам эта дрянь глушила чутьё, а у кошки, которая восемь дней пила её из миски, ингибитор пережал каналы Ядра, и Ядро остывало, сколько бы глюкозы я в него ни вливал.

– Екатерина Андреевна, – сказал я. – Магнезия в процедурной есть?

– Сульфат магния, двадцать пять процентов, – сразу ответила Смолина. – В ампулах.

– И настойку пустырника, из аптечки, которая для людей. Любовь Степановна держит её для нервных хозяев.

– Держу, – отозвалась Любовь Степановна из-за стойки. – Шоб они мне тут в обмороки не падали.

Смолина посмотрела на меня. Связи между пустырником, магнезией и остывшим Ядром она не видела, но вопросов задавать не стала, только обронила:

– Сейчас.

– «Молчун-4» распадается при контакте с магнезией и экстрактом пустырника, – объяснил я, поднимаясь. – Быстро, за минуты. Зверя немного потошнит минут пятнадцать, и всё. Это ингибитор, он в том чае. Я этот чай разбирал по компонентам, когда клиника напротив ещё работала.

– Его тогда изъяли? – спросила Смолина уже от двери.

– Клинику закрыли, – сказал я. – А по домам он остался. Вот, нашёлся.

– Так его же бесплатно давали, доктор, – хозяйка Муси прижала к себе пустую переноску. – Из клиники. Девочки из клиники, я бы у кого попало не взяла. Там же написано было, для укрепления…

– Давали, – согласился я. – Той клиники больше нет, а чай, как видите, остался. Сейчас это неважно. Важно, что Муся его пила восемь дней, а не год.

Муся лежала в боксе на подогретом коврике, с катетером в лапе. Она открыла один жёлтый глаз, посмотрела на меня и снова его закрыла.

«…опять ты… холодно… всё равно холодно…»

Я дважды пересчитал дозу на бумажке, на её четыре с половиной килограмма. Смолина медленно ввела магнезию в катетер, по моей команде, а пустырник, разбавленный водой, я сам закапал Мусе за щёку из шприца без иглы. Муся проглотила, скривилась, и через несколько минут её коротко стошнило на пелёнку, жёлтой водой. Смолина убрала пелёнку и подложила свежую.

Я положил обе ладони ей на бока.

Ядро под ними билось так же редко и вяло, как днём. Ингибитор распался, но каналы, восемь дней работавшие вполсилы, не могли разогнаться сами по себе: им требовалось тепло, чтобы вспомнить, как его вырабатывать. Я закрыл глаза и стал толкать.

Кувалде три часа назад я толкал спокойствие, а Мусе нужно было ровное тепло без рывков. Какое-то время каналы под ладонями брали тепло и ничего не отдавали, а затем Ядро забилось чаще, и с каждым новым ударом от него расходилась собственная слабая волна.

«…теплее… теплее… не убирай… ещё…»

Я не убирал рук минут двадцать, а может, и дольше. Когда я открыл глаза, Муся лежала на боку, вытянувшись во всю длину, и мурлыкала, а у меня затекли обе руки до плеч и плыло перед глазами.

– Ядро в норме, – сказала Смолина, отнимая от Муси браслет. – Даже чуть выше, чем утром у здоровой кошки. Михаил Алексеевич, сядьте.

Я сел на табурет: стоять я уже не мог. Смолина посмотрела на мои руки, мелко дрожавшие на коленях, и ничего не сказала. Налив из бутыли стакан воды, она сунула его мне в ладонь и придержала своей рукой, пока я не сжал пальцы.

– Пейте, – отрезала она. – На вас лица нет.

Я сделал несколько глотков.

В дверях бокса возник Саня с тарелкой котлет и куском хлеба.

– Мих, поешь, – протянул он мне тарелку. – Тётя Люба велела. Сказала, если ты не съешь, она меня до утра будет шо-шокать.

Котлеты у Любови Степановны были с чесноком, и я съел две подряд, стоя у бокса, а третью доел Саня, за которым следом пришёл Кувалда.

Хозяйку Муси я отправил домой на такси, за счёт клиники, потому что на её лице было написано, что сама она до дома не дойдёт. Мусю оставили на ночь.

– Чай выбросьте, – сказал я ей на крыльце. – Весь, вместе с пачкой. И сами больше не пейте. Завтра к обеду приезжайте, отдадим вам Мусю, а заодно и вас послушаю, как вы себя чувствуете без этого чая.

– Доктор, – она взяла меня за рукав. – Я же её сама. Сама, своими руками ей в водичку…

– Вы её сами сюда и привезли, – сказал я. – Своими руками. Езжайте домой, Муся спит.

К одиннадцати в клинике стало тихо. Смолина уехала, Любовь Степановна за ней, перед уходом трижды проверив, выключен ли чайник, и вручив Сане ключи с таким подробным инструктажем, что тот под конец повторял его за ней вслух.

Саня устроил себе пост на диванчике в приёмной, откуда было видно входную дверь и коридор к стационару, а Кувалда лёг у его ног на коврик для обуви и сразу уснул.

Дойдя до стационара, я сел на пол у батареи и достал телефон.

Олеся писала дважды. В семь: «Ты где?» В девять: «Миш, я не сплю, если что». Я долго смотрел на эти два сообщения. Вечером мы собирались договорить про миллион и Сенклера, а заодно решить, когда поедем к родителям есть мамин пирог. Ни один из этих разговоров у меня в голове сейчас не помещался.

«Олесь, сегодня не договорим, – написал я. – Саню забирали в полицию, уже выпустили. Кувалда теперь по документам наш. Я в клинике, спать буду тут. Завтра всё расскажу, честно».

Ответ пришёл через минуту.

«Поешь там что-нибудь. Шторм у двери лежит, тебя ждёт. Завтра так завтра».

Я убрал телефон и посмотрел на плед.

Пуховик лежал на своём пледе у батареи, в полуметре от меня, мордой к стене. С той минуты, как я вошёл, он ни разу не повернулся, хотя оба уха развернул ко мне сразу и так и держал. Последний раз он ложился мордой к стене, когда я уезжал в Броды и не взял его с собой. С тех пор я съездил в Броды ещё не раз, и всё без него.

– Пуховик, – позвал я.

Хвост дёрнулся, кончик стукнул по пледу. Морда осталась у стены.

«…уехал… опять уехал… без меня… пахнешь лесом… и чужой собакой… не буду смотреть…»

– Твоя правда, – сказал я. – Пахну. Собака, это Кувалда, ты его знаешь, он сегодня у нас ночует. А лесом от меня пахнет уже который день, и с собой я тебя туда не взял. Виноват.

Пуховик ничего не ответил. Он подтянул к себе угол пледа и стал его громко жевать, с чавканьем, глядя в стену. Он так усердно жевал, что угол, давно оставшийся без бахромы, на глазах терял последние нитки.

Я сидел и ждал. Руки у меня ещё подрагивали после Муси, и я сунул их под мышки. Батарея у спины грела хорошо, лучше, чем можно было ожидать от нашей управляющей компании.

Пуховик еще немного полежал плед. Потом он поднялся, потянулся, выгнув спину, и, не глядя на меня, прошёл по пледу к моей ноге. Постояв, он боднул меня лбом в колено, с разгону, так что я качнулся, и стал тереться всей головой о мою коленку и о локоть, который я ему подставил.

Шерсть у него была густая и прохладная, на загривке сбитая в колтун, который я третью неделю обещал себе вычесать.

– Соскучился? – спросил я.

«…соскучился… соскучился… ты долго… ты всегда долго…»

– Соскучился, – повторил я вслух, чтобы он слышал, что я услышал. – Ну прости. Я весь в бегах. То лес, то мошка, то Сенклер, то вот сегодня полиция. Ты думаешь, мне там было веселее, чем тебе тут на пледе?

Он лёг мне на ноги, всем весом, придавив их к полу, и чихнул. Из ноздрей у него вылетело облачко мелких колючих снежинок, осевших мне на брюки и тут же растаявших, оставив мокрые точки.

«…тёплый… сиди… не уходи… я тут полежу…»

– Посижу, – сказал я и запустил пальцы ему в загривок, в тот самый колтун. – Куда я денусь.

Из-за стены, из приёмной, донёсся Санин шёпот: он объяснял Кувалде, что тот теперь служебная собака и спать на посту ему не положено. Кувалда, судя по тишине, был с этим не согласен.

Телефон в кармане зазвонил.

Номер был незнакомый, мобильный. Я посмотрел на время, было без двадцати двенадцать, и подумал про Мусю и про Павла с его рукой, которую ему завтра, может быть, придётся вскрывать. Пуховик недовольно приподнял голову.

– Слушаю, – сказал я.

– Доктор? – голос был молодой, сиплый, и я узнал его не сразу. – Это Павел. Из отлова. Вы мне визитку дали, на крыльце.

– Павел, – я выпрямился, и Пуховик на моих ногах заворчал. – Что, рука? Дёргает?

– Не, рука нормально. Рука даже лучше.

Он замолчал, и в трубке я услышал далёкий приглушённый лай.

– Я у Григорьича. На пункте. У меня ночная смена сегодня, я на подмене. Доктор, можете приехать?

– Сейчас? – я посмотрел на Пуховика, разлёгшегося у меня на ногах. – До завтра не терпит?

– Терпит, – сказал Павел. – Терпит, наверное. Но я не уверен, что смогу его заболтать до утра. Он отвечает.

– Что? – не понял я. – Кто?

Павел помолчал. Я слышал, как он дышит в трубку.

– Да у меня тут летучая мышь, – сказал он. – Мне отвечает. По-человечески.

Глава 18

– Летучая мышь, – повторил я.

– Ну. Серая, с ладонь, крылья вот такие, – в трубке зашуршало, Павел, судя по звуку, показывал размах телефону. – Вечером вызов был на Химиков, в подвал. Жильцы позвонили, что там кто-то пищит и ругается. Я думал, крыса в трубе застряла. Полез с фонарём, а он висит на трубе, крыло порвано, и спрашивает меня: «Здравствуйте. Вы из какой организации?»

Пуховик на моих ногах поднял голову и уставился на телефон.

– Вы его один снимали?

– Водитель в машине сидел, курил. Я переноску тряпкой накрыл, он и не видел ничего. Привёз сюда, посадил в подсобке. В журнал не писал, – Павел помолчал. – Я, доктор, не знаю, как такое в журнал писать. У нас графы нет.

Ни в одном журнале этого города не было графы для говорящего зверя без чипа и паспорта. Зато была статья, по которой за такого зверя закрывают клинику, и ещё одна, по которой с хозяином разговаривает уже не ветеринарный надзор.

– Он что-нибудь про себя рассказал?

– Немного. Просит, чтобы его не отдавали тем, кто приедет. Я спрашиваю, кто приедет, а он молчит. А в одиннадцатом часу на пункт позвонили, – голос у Павла стал тише, хотя на пункте кроме него и собак никого не было. – Мужик, спокойный такой. Спросил, не привозили ли к нам летучую мышь. Сказал, у них из питомника ушла, они подъедут. Я сказал, что ничего не знаю, я на подмене. А он сказал, что подъедут всё равно.

– Ночью?

– Ночью. Григорьич будет к восьми. Он такого не любит, доктор, он сразу надзор вызовет, у него на всё регламент. А эти… – Павел запнулся. – И ещё он засыпает. Говорит всё медленнее, отвечает через раз. Я его тормошу, рассказываю ему всякое, про вызовы, про Михалыча. Но, по-моему, он сам уже не хочет со мной разговаривать.

Часы на телефоне показывали без четверти двенадцать.

– Батарея в подсобке есть?

– Есть, – с готовностью отозвался Павел. – Поставить к ней?

– Ни в коем случае. И ничем его не грейте, ни чайником, ни руками. Тряпку оставьте.

– Так он же холодный, доктор. Я его трогал, он как с улицы. Я думал, наоборот…

Пуховик у меня на ногах шевельнулся, и от него потянуло холодом.

– Я знаю, что холодный. Потому и нельзя: разогреете его резко, сердце не выдержит. Объясню на месте, это долго. Я буду минут через двадцать пять.

– Вы приедете? – переспросил Павел так, будто до последнего не верил, что я соглашусь.

– Приеду. Вы только его не трогайте.

Я убрал телефон и прикинул. Такси до Складской и обратно в первом часу ночи – это ночной тариф, да ещё с ожиданием, а сегодня я уже отдал таксисту шестьсот рублей сверху за Кувалду, последние наличные, так что платить теперь придётся картой.

Поспать этой ночью, похоже, не выйдет.

– Ладно, Покровский, – пробормотал я. – Мыши ждать некогда.

Пуховик сполз с моих ног, едва я пошевелился. Он увидел, как я снимаю с крючка куртку, и медленно, всем телом, повернулся мордой к стене.

«…опять… уходишь… опять без меня…»

– Не без тебя, – я застегнул молнию до горла. – Поедешь со мной. Будешь при мне охраной.

Он развернул ко мне уши, а следом и морду.

«…со мной?.. правда?.. со мной поеду…»

Он вскочил, едва не опрокинув миску с водой. У двери стационара он оказался раньше меня и оглядывался, не передумал ли я.

В приёмной горела одна настольная лампа. Саня сидел на диванчике с ногами, в куртке, Кувалда лежал на коврике для обуви и при нашем появлении поднял голову.

– Мих, ты куда? – Саня спустил ноги на пол. – Опять что-то? Я с тобой, я ж всё равно не сплю…

– Ты на посту, – отрезал я, открывая шкаф с хирургическим набором. – Правило помнишь?

– Зов – звоню тебе, сам никуда не бегу, – отбарабанил Саня. – Так это ж про зов, а тут…

– А тут то же самое, только наоборот. Бегу я, а ты сидишь.

Я переложил в сумку набор с тонкими иглами, моток рассасывающейся нити, перчатки и флакон хлоргексидина. Браслет был у меня на руке.

– А чё там? – Саня вытянул шею, заглядывая в сумку. – Кто там у тебя опять?

– Летучая мышь на пункте отлова.

– И всё? Ты ночью ради мыши поедешь?

– Ради говорящей мыши.

Саня открыл рот и закрыл. Кувалда, глядя на него, приподнялся на передних лапах.

– Мих, ну возьми меня, – зашептал Саня. – Я с говорящими умею, я с Феликсом сколько раз…

– Сиди, – повторил я. – Дверь никому не открываешь, кто бы ни постучал. Если что, звонишь.

– Есть, – Саня сел обратно и обнял подушку. – Ну хоть расскажешь потом?

– Расскажу. Если к утру сам не усну в такси. Ты куртку сними, ты в ней на посту как на вокзале, и Кувалду от двери не отгоняй, пусть лежит, где лёг.

Таксист, увидев Пуховика, сказал, что зверей не возит. Я сказал, что переведу двести сверху с карты. Таксист посмотрел на Пуховика ещё раз и сказал, что такого зверя, в принципе, можно, если на сиденье не полезет. Пуховик на сиденье не полез. Он лёг на пол между сиденьями, туда же, где вечером лежал Кувалда, обнюхал коврик и, найдя чужой запах, громко фыркнул.

Мы поехали на Складскую.

Пункт передержки ночью выглядел так же, только фонарь над воротами горел один, а будка охраны стояла пустая.

Павел ждал у калитки. Он был в той же куртке с поднятым воротом, левую руку держал на весу, и повязка на ней, которую я накладывал вечером на крыльце отдела, была ещё белая.

– Быстро вы, – Павел посмотрел на Пуховика. – А это кто?

– Это со мной. Он не кусается.

– Да я понимаю, – Павел посторонился, пропуская барса. – У меня тут, доктор, за сегодня уже все кусаются, кроме тех, про кого говорят, что кусаются.

Из вольеров залаяли, на два голоса, потом на пять. Пуховик прижал уши и прошёл по дорожке между вольерами, глядя прямо перед собой. Лай за его спиной стих: собаки, учуяв холод от его шерсти, одна за другой отошли к задним стенкам.

Подсобка оказалась тесной комнатой у входа. На столе стоял электрический чайник и лежал журнал, на подоконнике Павел держал коробку с пластырями. Батарея под окном грела вовсю. Переноска стояла на другом конце стола, накрытая клетчатой тряпкой, и Павел, судя по всему, честно её не трогал.

Взявшись за угол, я снял тряпку.

Мышь висела вниз головой, уцепившись задними лапами за решётку дверцы. Это была крупная серо-бурая мышь с острыми ушами и телом с детский кулак. Левое крыло она держала полураскрытым и прижатым к боку. В перепонке между последними пальцами крыла был разрыв сантиметра в три, края подсохли, на шерсти под ним запеклась кровь.

– Здравствуй, – я наклонился к переноске. – Я доктор.

Мышь открыла глаза. Она говорила медленно, подолгу замолкая между словами.

– Здравствуйте… Докладываю… Повреждено левое крыло… Кровотечение остановилось… самостоятельно… Состояние… – она замолчала, и я видел, как она пытается вспомнить следующее слово. – Состояние удовлетворительное.

– Это я сам посмотрю, какое оно, – я натянул перчатки. – Можно я тебя потрогаю?

– Можно… Даю слово… что не укушу.

Павел у меня за спиной хмыкнул.

– Вот, – протянул он. – Весь вечер так. Про организацию спросил, а как привёз, разрешения сесть попросил. Я ему про вызовы рассказываю, а он слушает и вопросы задаёт по делу. Я столько про свою работу никому не рассказывал.

– И правильно рассказывали, – я повернул переноску дверцей к лампе. – Пока он вам вопросы задавал, он не спал. Вы его этим и держали, сами того не зная.

Браслет, когда я навёл его на мышь, развернул над запястьем окно в красной рамке.

[ОШИБКА БАЗЫ ДАННЫХ: ВИД НЕ ОПОЗНАН]

Статов браслет не показал. В его базе больше двенадцати тысяч видов, и для этого зверя не нашлось ни одной записи. Я так и думал.

– Сканер чипов у вас есть?

Павел достал сканер из ящика стола и протянул мне. Я провёл им над мышью вдоль спины, потом над шеей и под крылом. Сканер молчал.

– Чипа нет, – я вернул ему сканер.

– Я так и понял, – кивнул Павел. – Я его сразу проверил, как привёз.

Я снял мышь с решётки и положил себе на ладонь в перчатке. Она была холодная, почти комнатной температуры, хотя в подсобке у батареи было тепло. Дышала редко, сердце под пальцем билось медленно, с паузами. Я не смог нащупать Ядро под грудиной: оно, если и работало, то вполсилы и в такт этому медленному сердцу.

– Он умирает? – спросил Павел ровным голосом и сломал пополам сигарету, которую мял в здоровой руке.

– Нет. Он засыпает. Летучие мыши, когда им холодно и голодно, впадают в оцепенение. Температура тела падает почти до температуры воздуха, сердце замедляется, дыхание тоже. Так они экономят силы. Ядро у них, похоже, затихает вместе со всем остальным. Он потерял кровь, полдня провисел в холодном подвале, ничего не ел, вот организм и решил, что пора экономить.

– Так его греть надо?

– Надо. Медленно. Если сунуть его к батарее, сердце разгонится, а сосуды не успеют открыться, и он умрёт от того, что мы его спасали. Чайник горячий?

– Час назад ставил, – Павел кивнул на чайник.

– Налейте воды в бутылку, тёплой. Такой, чтобы на запястье было не горячо.

Павел нашёл на подоконнике пустую пластиковую бутылку из-под минералки, налил воды из чайника, разбавил из-под крана и, попробовав на запястье здоровой руки, протянул мне.

– Как ребёнку бутылочку, – усмехнулся он.

– Примерно так. Только ребёнка вы бы к батарее греть не понесли, а его собирались.

– Я ж не знал, – буркнул Павел. – Он холодный, батарея тёплая. Куда ещё.

Я завернул бутылку в полотенце, положил на дно переноски и устроил мышь рядом, к тёплому боку, но не на него. Сверху снова накрыл тряпкой, оставив щель.

Пуховик всё это время сидел у моих ног и тянул морду к переноске. Изо рта у него шёл белый пар.

– Пуховик, – позвал я. – Иди к двери.

«…почему?.. я помогаю… я смотрю…»

– Ты холодный. Ты ему сейчас дышишь холодом прямо в переноску. Иди к двери, охраняй.

Он посмотрел на меня, потом на переноску, отошёл к двери и сел там к нам спиной.

«…холодный я ему… ну и пусть… пусть его там бутылка греет…»

Двадцать минут мы с Павлом сидели и смотрели на переноску. Я каждые пять минут отгибал край тряпки, клал палец мыши на грудь и считал. Сердце билось всё чаще. На двенадцатой минуте мышь начала дрожать, мелко, всем телом, и Павел привстал.

– Это что?

– Это хорошо, – успокоил я его. – Это он сам себя греет мышцами. Сидите.

На восемнадцатой минуте мышь открыла глаза и сказала уже вполне быстро:

– Разрешите доложить. Мне значительно лучше.

– Разрешаю, – я придвинул к себе сумку. – Теперь будем шить крыло. Это больно.

– Я готов.

– Обезболить тебя мне нечем. У меня лидокаин, а ты весишь граммов сорок, и сколько тебе можно, я не знаю. Ошибусь в одну сторону, будет больно, ошибусь в другую, сердце встанет. Поэтому будет больно.

Мышь подумала.

– Я буду терпеть, – согласилась она. – Только разрешите считать вслух.

– Считай.

Павел включил фонарик на телефоне и держал его здоровой рукой над столом, пока я расправлял крыло на салфетке. Тонкая перепонка уже потеплела, и на просвет в ней была видна сетка мелких сосудов. Края разрыва я обработал хлоргексидином и взял самую тонкую иглу из набора. Пальцы у меня после Муси ещё подрагивали, и я упёр запястья в край стола, чтобы игла не гуляла.

– Раз, – отчеканила мышь.

Крыло под моими пальцами дёрнулось и замерло.

– Два.

На четвёртом стежке голос у неё стал тоньше, и Павел отвернулся к окну, не опуская фонарика. На шестом я завязал последний узел и обрезал нить.

– Шесть, – выдохнула мышь. – Докладываю. Было больно.

– Я знаю. Ты молодец. Через две недели нитки сами рассосутся, а летать сможешь недели через три, если не будешь махать раньше времени.

– Не буду.

Посадив её обратно к бутылке, я закрыл дверцу. Мышь повисла на решётке вниз головой и сложила здоровое крыло.

– Тебя кто так? – спросил я. – Ты в подвале обо что-то крыло порвал?

– Нет. Это раньше, – мышь помолчала. – Нас везли в клетках. В машине. Много клеток, друг на друге. Нас везли на продажу, я слышал, как они говорили про цену. На кочке мою клетку перекосило, дверца отошла, и я вылез, когда они открыли задние двери. Крыло порвал о край клетки. Летел, пока мог, потом залез в подвал.

– Кто «они»?

– Двое. Старший и младший. Они меня будут искать, – тихо сказала мышь. – Они уже ищут. Я слышал их машину вечером, когда Павел вёз меня сюда.

Павел медленно опустил фонарик.

– Вот ты, значит, почему молчал.

– Я не молчал, – поправила мышь. – Я не имел права говорить, пока не знал, кто вы.

Я хотел спросить, кто ей такое право даёт, но посмотрел на руку Павла. Повязка оставалась чистой, но выше неё, на запястье, кожа покраснела, и от края бинта вверх по предплечью шла тонкая розовая полоса сантиметра в четыре.

– Дайте руку.

– Да нормально всё, доктор…

– Дайте руку.

Павел протянул. Я надавил пальцем на покрасневшее место, и он поморщился.

– Утром в травмпункт, – я отпустил его руку. – Как только сменитесь. Не к обеду, не после сна, сразу. Скажете им слово «лимфангит», они поймут. Им нужно будет назначить антибиотик, сами вы его не выберете.

– Так смена до восьми.

– Значит, в восемь ноль пять.

Павел посмотрел на полосу на своём предплечье, кивнул и хотел что-то сказать, но за окном подсобки по стене прошёл свет фар. Он повернулся к окну.

– Фургон, – выдохнул он. – У ворот встал.

Сунув набор в сумку, я выпрямился.

– Подсобку прикройте, – сказал я. – Переноску не трогайте. Ты, – я наклонился к тряпке, – сиди тихо.

– Есть сидеть тихо, – шёпотом ответила мышь.

Мы вышли во двор втроём, считая Пуховика. У ворот стоял белый фургон без надписей с включёнными габаритами. Из кабины вышли двое.

Старшему было лет сорок пять, он был в тёмной куртке и кепке. Он подошёл к калитке неторопливо, держа папку под мышкой. Младший, повыше, в капюшоне, остался у фургона и курил, глядя на вольеры.

– Доброй ночи, – сказал старший через калитку. – Мы звонили. По поводу летучей мыши.

– Я помню, – Павел открыл калитку, но остался в проходе. – Только у нас ночью выдачи нет.

– Мы ненадолго. Это наша мышь, – старший достал из папки лист и протянул Павлу. – Питомник. Вот договор, вот печать. Зверь ушёл при перевозке, мы весь вечер ездим, ищем. Ты ж его взял на Химиков?

Павел посмотрел на лист, не беря его в руки.

– Ночью выдачи нет, – повторил он. – Только через ветврача, по акту. Утром.

– Слушай, ты один тут, с ручкой, ночь на дворе, – старший говорил спокойно и даже немного сочувственно. – Зачем тебе с этим возиться до утра? Отдашь, распишемся где надо, и иди спи. Никто не узнает, что ты его вообще видел.

Подойдя, я встал рядом с Павлом. Пуховик вышел следом и остановился у моей ноги.

– Доброй ночи, – вежливо отозвался я. – А чип у вашего зверя есть?

Старший перевёл на меня взгляд, оглядел с головы до ног, потом посмотрел на барса.

– А вы кто будете?

– Доктор. Руку товарищу смотрел, он на вызове пострадал, – я кивнул на повязку Павла. – Так чип есть?

– Чипа нет, – спокойно сказал старший. – Питомник до продажи не чипует, это делает владелец, когда регистрирует. Всё по закону. Вот договор с питомником.

Ответ у него был готов заранее и отскакивал от зубов. В свете фонаря я разглядел договор: шапку с реквизитами и печать с подписью внизу. Название питомника на печати не читалось.

– Питомники чипуют до продажи, – сказал я. – Номер регистрируют на питомник, даже если владелец ещё не вписан, иначе чип не читается. Паспорт на бланке Гознака у вас есть?

– Это у больших питомников так, – старший даже не моргнул. – Паспорт тоже владелец оформляет. Доктор, вы же знаете, как это делается.

– Знаю. Поэтому и спрашиваю. Без чипа и без паспорта этот зверь сейчас ничей, а у такого зверя на этом пункте один порядок: утром ветврач, акт, документы. Приезжайте утром со своим договором, Григорьич его посмотрит.

– Григорьич, – повторил старший. – Хорошо. Знаем Григорьича.

Младший у фургона бросил окурок, наступил на него и, обогнув старшего, пошёл через двор к подсобке, к полоске света из-под её двери.

– Мы только посмотрим, – бросил он на ходу. – Наш или не наш.

Я сделал четыре шага и встал спиной к двери подсобки.

– Ночью не смотрят.

Младший остановился в метре от меня. Он был выше меня на голову и, судя по тому, как стоял, привык решать вопросы своим ростом. Пуховик прошёл между нами, развернулся к нему мордой и зарычал, низко, утробно. Изо рта у него пошёл белый пар, и на ботинки младшего, на чёрную кожу, осела россыпь мелких колючих снежинок.

Младший посмотрел на свои ботинки и поднял глаза на меня.

– Это государственный пункт, – сказал я, не повышая голоса. – Тут на смене сотрудник, который при исполнении. Я свидетель. Вам сюда ночью без ветврача и без акта ходу нет, и вы это знаете лучше меня, раз вы звонили сюда и спрашивали. Если зверь ваш, утром вы его получите по закону. Если вы сейчас пойдёте мимо меня, утром тут будут разговаривать уже про вас.

Младший оглянулся на старшего. Старший постоял, глядя то на меня, то на Павла с его рукой, и я видел, как он прикидывает. Много времени это у него не заняло.

– Пошли, – кивнул он младшему. – Доктор прав. Утром приедем, с бумагами. Всё будет по закону.

Младший отступил на шаг, потом ещё на, и пошёл к фургону, обходя Пуховика по широкой дуге.

Старший достал из кармана телефон и сфотографировал меня со вспышкой, в упор.

– Для отчёта, – пояснил он. – Чтобы знать, с кем говорили. Как вас по имени, доктор? Адресок, телефончик? Вдруг утром вопросы будут.

– Утром вопросы будут к Григорьичу, – я не двинулся с места. – Доброй ночи.

Он улыбнулся, убрал телефон и пошёл к фургону. Фургон стал разворачиваться у ворот, и задний номер попал в свет фонаря над калиткой. Я поднял телефон и сфотографировал его. Потом, когда фургон проезжал мимо ворот, сфотографировал и передний.

Фургон свернул за угол Складской. Павел шумно выдохнул.

– Они ж утром приедут, – пробормотал он. – С договором. И Григорьич отдаст. Ему что, у него регламент. Договор есть, печать есть, чипа нет, значит, и спорить не о чем.

Я тоже так думал. Утром у этих двоих будут договор с печатью и Григорьич со своим регламентом, и придраться мне будет не к чему. Мышь уедет в белом фургоне без надписей, совершенно законно, туда, куда её везли.

Значит, утром мыши здесь быть не должно.

Я посмотрел на Павла. Он, похоже, подумал то же самое и заговорил первым:

– Забирайте.

– Вас утром спросят. Эти двое спросят раньше всякого Григорьича. Они видели, что вы тут один и с рукой, такое они запоминают.

– Пусть спрашивают. Мыши у нас не было, – Павел пожал здоровым плечом. – В журнале её нет. Водитель её не видел. Мне позвонили, спросили, я сказал, не знаю. Приехали, я им сказал, ночью выдачи нет. Всё правда. А что я там до утра в подсобке делал, я им отчитываться не обязан.

– Была, – возразил я. – Я при вас им сказал, что зверь без чипа ничей и что утром его отдадут по акту. Они слышали, что мышь здесь, и запомнили.

Павел оглянулся на подсобку и почесал бинт.

– Тогда улетела, – решил он. – Я форточку открыл проветрить, она и улетела. Подсобка у нас вечно душная, это все знают.

– А Григорьич?

– Григорьич про неё тем более ничего не знает, – усмехнулся Павел. – Я ему про руку расскажу, ему про руку интереснее будет.

Номер моего телефона у Павла был: он стоял на визитке, которую я отдал ему на крыльце отдела.

– Если они утром приедут и начнут что-то не то, звоните мне, – сказал я. – Сразу, при них, пусть видят, что вы звоните. И в травмпункт.

– Я помню про травмпункт.

– Я знаю, что помните. Я вам второй раз говорю, потому что в восемь вы будете думать про фургон, а полоса на руке за это время до локтя дойдёт.

– В восемь ноль пять, – повторил Павел. – Я запомнил.

Переноску он отдал мне вместе с бутылкой в полотенце и тряпкой. Мышь в переноске молчала всё время, пока мы шли к воротам, и только у калитки сказала тихо:

– Спасибо, Павел.

– Да ладно, – Павел махнул здоровой рукой. – Ты это… крыло береги.

Таксист ждал у ворот, где я его оставил. За ожидание по счётчику набежало столько, что обратная дорога выходила дороже, чем путь сюда. Пуховик запрыгнул первым и лёг на пол. Я сел сзади, поставив переноску рядом на сиденье.

Через два квартала Пуховик поднялся, положил морду на сиденье рядом с переноской и шумно в неё засопел.

– Разрешите доложить, – сказала мышь из-под тряпки. – От вашего барса дует.

Таксист посмотрел в зеркало. Я сделал вид, что это сказал я.

«…дует ему… сам ты дует… я тебя охранял…»

Пуховик фыркнул прямо в щель между тряпкой и переноской, и оттуда вылетела пара снежинок.

– Пуховик, – одёрнул я.

Он убрал морду с сиденья, лёг обратно на пол и демонстративно отвернулся к двери. Я переставил переноску к себе на колени, подальше от пола.

– Он обиделся? – шёпотом спросила мышь.

– Он сегодня весь вечер обижается. Это у него не на тебя.

Таксист снова посмотрел в зеркало и до самой клиники в него больше не смотрел.

В приёмной горела всё та же лампа. Саня не спал. Он сидел на диванчике в той же позе, с подушкой в обнимку, и при звуке ключа в замке вскочил.

– Мих! Ну чё там? Привёз?

Кувалда встал с коврика раньше него, подошёл ко мне, обнюхал ботинки и уткнулся носом в переноску. Нюхал он долго, основательно, с одного бока и с другого, а потом, решив что-то для себя, лёг на пол вплотную к переноске, которую я поставил на стойку, и положил морду на лапы.

– Здравствуйте, – сказала мышь из переноски. – Вы дежурный?

Саня сел обратно на диванчик.

– Мих, – прошептал он. – Мих, оно разговаривает.

– Я тебе говорил, что он говорящий.

– Так ты говорил, а оно разговаривает! – Саня подполз по дивану ближе и заглянул под тряпку. – Здравствуйте. Да, я дежурный, Саня. Шестаков. Вы как, нормально? Вас кто так? Вы есть хотите? У нас мучные черви есть, наверное, или не есть, Мих, у нас есть черви? Или вы фрукты едите, я читал, некоторые едят фрукты…

– Саня, – перебил я.