Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Залез внутрь, – повторила она без вопроса, и я видел, что она представила это так же, как я, в полный рост, с сеном. – Хорошо. Вечером.

Она ушла в кабинет, по-моему, она улыбнулась.

* * *

В ординаторской я сел за компьютер, достал из куртки аттестационный лист, разгладил сгиб ладонью и положил в сканер. Сканер у нас старый, он думает над каждой страницей, и за это время я успел открыть сайт надзора, войти по номеру заявления и увидеть то же, что видел в августе, в сентябре и на прошлой неделе: «на рассмотрении». Строчка не менялась два месяца. Я знал, почему, и теперь у меня в сканере лежало то, чего ей не хватало.

Форма досылки открылась с третьего раза. Я прикрепил файл, выбрал в выпадающем списке «документ об аттестации главного врача», проверил, что номер заявления тот, и нажал «отправить». Сайт подумал и выдал зелёную плашку, документ принят, приобщён к делу, дело на рассмотрении, о результате заявитель будет уведомлён. Ниже мелким шрифтом стояло, что за оригиналом документа явиться лично по вызову.

Я откинулся на спинку и посмотрел на зелёную плашку. Два месяца дело лежало без одного листа, теперь оно лежало с ним. Для сайта ничего не произошло. Я же только что отправил в надзор последнее, что у меня могли попросить, и дальше оставалось то, чего я не умел ещё с прошлой жизни, ждать.

В лабораторию я вошёл без стука, когда у Петровича работает центрифуга, он всё равно не слышит. Петрович сидел к ней спиной, за столом, и перед ним лежали листы, шесть в одной стопке и шесть в другой, и ещё один, отдельно, по чашкам посева.

– Готово? – спросил я.

– Со вчерашнего вечера, – он не обернулся, пока центрифуга не сбавила обороты. – Вы были заняты. Садитесь.

Я сел на табурет и взял листы. Шесть по воде, с каждого водопоя, против течения, не взмучивая дна, как он велел перед поездкой. Шесть по грунту, с глубины ладони. Второй прогон, по другой методике, той самой, которую он обещал, когда первый прогон ничего не дал.

Я читал по колонкам, сверху вниз, и в каждой колонке стояло то, что должно стоять в здоровом лесу, соли и органика в норме, тяжёлых металлов нет, эфирная активность фоновая, та, что есть в любой луже, тоже в норме. Посев на третьи сутки без роста. Шесть чашек, и во всех ничего.

– Всё в норме, – сказал я.

– Вот именно, что в норме, – Петрович взял у меня верхний лист и положил обратно на стол, ровно, краем к краю с остальными. – Вода и грунт в норме. Посев чистый, я его ещё четверо суток подержу, но на третьи он уже должен был показать хоть что-то, если там есть что показывать. А Ядро у зверя гаснет.

– Быть такого не может, – я снова взял лист по грунту, по пробе с самого холма, и прочёл его сверху вниз второй раз, медленнее. Цифры не изменились. – Зверь четыре тонны, лежит на одном месте четыре месяца, под ним теплая земля, вокруг него мор. Что-то должно быть. В воде, в земле, в чём-то. Он же из этого буквально состоит. Если его что-то вычерпывает, оно откуда-то берётся.

– Я тоже так думал, – Петрович снял очки и потёр переносицу. – Но этого нет. Я два раза прогнал по-разному и третий раз для себя, на той пробе, что с него самого. Там чистая земля. Лучше, чем у меня на даче.

Я положил лист. Центрифуга остановилась, в лаборатории стало слышно, как гудит холодильник. Три месяца шёл мор, а земля была чистая. Десятки находок с пустыми Ядрами, медведь, мангуст, зверь, у которого Ядро гасло у меня под ладонью, и всё это при чистой воде. Что-то мы меряли не то. Стандартный анализ ищет то, что в земле, соли, металлы, живое. То, что в земле связано, он не видит.

– Петрович, – сказал я. – А если глубже, по фракциям. Отдельно то, что в земле просто лежит, отдельно то, что в ней держится. Расширенный анализ, углублённый.

Он посмотрел на меня и помолчал. Потом посмотрел на лист из-под холма.

– Дробное осаждение, – проговорил он задумчиво, – с выделением связанной эфирной фракции. Отдельно свободную, отдельно ту, что в породе сидит. Я так делал один раз, давно, по другому поводу.

– Именно, – подтвердил я.

Он почесал затылок. Это у него означало, что он уже считает, сколько это займёт и чего ему не хватит.

– Можно, – решил он. – Реактивы есть, но не все, один придётся заказать, это дня три. Так увидим, что в ней связано с эфиром, а что просто лежит. Если зверь из неё что-то берёт или она из него, оно будет в связанной.

Я протянул ему папку со всеми листами, собрав их со стола в том порядке, в каком он их разложил.

– Действуйте. И закажите реактив сегодня.

– Уже, – он показал на экран за центрифугой, где висела открытая форма заказа, я прочёл сумму. Восемнадцать тысяч за литр. Я прикинул, из какой статьи это возьму, и утвердил.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Центрифуга за ней снова набрала обороты.

* * *

До стойки я дошёл с намерением взять следующего пациента и до вечера не думать про надзор и фракции. У Любы в журнале следующим стоял парень с клеткой, и я уже протянул руку за картой, когда в кармане зазвонил телефон. Олеся.

Она обычно не звонила мне на работу. Она писала, коротко, про ужин и про то, что купить, а звонила два раза за всё время, и оба раза это было не про ужин.

– Миш, – сказала она, и по голосу я понял, что стоит она не в зале. – Зайди. Сейчас, пожалуйста. Я не знаю, что с ним.

– С кем? – спросил я, уже обходя стойку.

– С Рогаликом. Он лежит. Миш, зайди.

– Иду, – выдохнул я.

Я положил карту обратно на стойку. Смолина выходила из кабинета с предыдущим пациентом, и я поймал её у двери.

– Екатерина Андреевна, мне надо отойти. Справитесь?

– Конечно, – она даже не спросила, куда и зачем, взяла со стойки карту парня с клеткой и назвала фамилию в зал.

Куртку я не надевал. Через дорогу было тридцать шагов, я прошёл их быстро, глядя под ноги, и успел подумать, что грелень первого уровня, здоровый, с нормальными анализами, на корме, который я сам расписал, лежать среди дня без причины не может. Причина была. Я её пока не знал.

В кафе было по-пятничному, половина столиков занята, Марина за прилавком отпускала кому-то чай и на меня не смотрела, ей было некогда. Столики у подсобки были заняты, я прошёл между ними, не глядя. Олеся ждала у двери в подсобку. Лицо у неё было ровное, она умеет держаться на людях, но руки она сцепила перед собой так, что побелели костяшки.

– Там, – сказала она и открыла дверь. – Он утром по залу бегал, Марине под ноги лез, она его половником гоняла. В двенадцать сидел на подоконнике, как всегда. А в час я его с подоконника сняла, он лежал там вялый, я подумала, спит, и унесла в каморку. Сейчас зашла корм давать, а он так же лежит. Позвала, он не повернулся. Я его подняла, он тёплый, дышит, мягкий весь, и глаза открытые. Я его положила обратно и позвонила тебе.

– Значит, между двенадцатью и часом, – уточнил я.

– Получается, да.

Каморка была та же, восемь метров, настил на ладонь от пола, две лежанки, миски, лампа. Плюшка сидела на своей лежанке, собранная, подобрав бок, и смотрела на меня, потом встала, тяжело пошла ко мне и ткнулась мордой мне в ладонь. Это она делала всегда. Рогалик лежал на второй лежанке на боку, вытянув лапы, и смотрел в стену. Глаза у него были открыты. Он не спал, смотрел мимо нас всех, в одну точку на стене, где ничего не было.

Час, самое большее, и этот час он провёл в зале, на подоконнике, на глазах у Марины и посетителей. За час здоровый грелень в зале кафе может съесть что-то с пола или сорвать Ядро, если его напугать до судорог. Падать там неоткуда, подоконник низкий. Оставалось Ядро и отравление.

Я опустился на колени рядом с настилом и положил ладонь на Рогалика. Тёплый. Грелень тёплый всегда, на то он и грелень, но этот был тёплый ровно, без жара, и под ладонью шло медленное, глубокое дыхание, без хрипа.

Я отвёл ему верхнее веко. Зрачок стоял широкий и на свет лампы сузился лениво, с опозданием. Второй зрачок вёл себя так же.

Я пощупал живот, он был мягкий, без напряжения и боли, зверь на нажим не дёрнулся и не повернул головы. Лапы тёплые, подушечки сухие, когти втянуты. Ладонь на грудь, под переднюю лапу, Ядро первого уровня, маленькое, било ровно, в своём ритме, без сбоев и провалов. Оболочка под пальцами была целая. Ядро я вычеркнул.

Оставалось странное отравление, без рвоты, судорог, и боли в животе, с одним тёплым спокойствием. Я согнул ему заднюю лапу в колене и отпустил, она легла обратно так, как упала, без тонуса.

«…тепло… кружится… пол едет… спать…»

Это дошло через ладонь, вяло и с паузами, и в этом не было боли и страха, одно тёплое кружение. Болезнь выглядит иначе. Так лежат после второго стакана.

Отравление без боли и рвоты, с тёплым кружением и широким зрачком, у человека называлось бы одним словом, и у зверя оно называлось так же, только я не верил, пока не проверил. Я наклонился к его морде и втянул воздух из приоткрытой пасти. Дыхание у греленя сладковатое, травяное, его ни с чем не спутаешь. Поверх травяного шёл второй запах, резкий и знакомый. Я закрыл глаза, чтобы убедиться, что мне не кажется. Не казалось.

– Ну точно, – сказал я и сел на пятки. – Алкоголь.

– Что? – переспросила Олеся.

– Он пьян, Олесь. Твой грелень пьян. Зрачки, тонус, дыхание, запах. Пьян в стельку, по-простому говоря, на свой вес ему хватило бы столовой ложки. Отоспится. Воды поставь рядом и лампу убери, ему от света хуже.

Плюшка, пока я говорил, перешла на лежанку Рогалика, обнюхала его от носа до хвоста, недовольно фыркнула и легла рядом, прижавшись боком к его боку. Греть. И я не стал ей мешать, от тепла ему точно не будет хуже.

Олеся смотрела на меня, не убирая ладони с его бока.

– Как? – она присела рядом, на корточки, и провела ладонью по его боку, рядом с моей. – Миш, как? У нас никто не мог. Марина не могла, она им со стола ничего не даёт, она за этим следит строже меня. Посетители их гладят, и всё, кормить им нельзя, у нас табличка висит. Всё строго по твоим предписаниям, корм по часам, вода, я сама меняю. Я проверила под подоконником, когда его сняла. Ничего.

– Непонятно, – согласился я. – И непонятно, как он это выпил. Случайно он не мог, грелени резких запахов не любят, он бы к рюмке не подошёл, он бы от неё отвернулся и ушёл в угол. Значит, кто-то дал. И дал так, чтобы он выпил.

– Кто? – прошептала она.

– Это я дал, – произнёс кто-то за нашими спинами.

Голос шёл из зала, через открытую дверь каморки. Мы оба обернулись.

За ближним к подсобке столиком, спиной к залу и лицом к нам, сидел человек в тёмном пальто, с чашкой чая, над которой ещё шёл пар. Он сидел удобно, положив локоть на спинку соседнего стула, и смотрел на меня с усмешкой, которую я хорошо помнил. С нашей последней встречи в этом лице ничего не изменилось.

Золотарёв.

Вениамин Аристархович сидел в кафе Марины, через дорогу от моей клиники, и пил чай. С ним у нас уже был конфликт в начале моей карьеры из-за Искорки, и не только.

– И то, что сам он не мог, это ты зря, – он усмехнулся шире, не меняя позы. – Плохо в зверях разбираешься, Миша. Я ему блюдечко поставил, а он лакал. Только шум стоял. Сам, – и он улыбнулся.

Глава 3

Я поднялся. Олеся осталась у лежанки, с ладонью на боку Рогалика, она смотрела в дверной проём, туда, где сидел человек в тёмном пальто. Плюшка подняла голову, проводила меня взглядом и снова легла.

Я остановился у его столика. Золотарёв кивнул на стул напротив себя и подвинул ко мне вторую чашку, которую я до этого не заметил.

– Садись, Миша, чай стынет, – он убрал локоть со спинки соседнего стула. – Я за тебя заплатил.

– Зачем вы напоили зверя, Вениамин Аристархович? – спросил я, не трогая чашку.

– Давно хотел посмотреть, как ты живёшь, – он отпил из чашки, подержал чай во рту и проглотил. – Клиника у тебя выглядит прилично. Вывеска новая, стекло мытое. А грелень славный. Лакал как родной, я ему второе блюдечко чуть не налил, да пожалел.

Это был ответ на другой вопрос, и он знал, что я это понял. Я стоял над ним и смотрел на него, размышляя с чего начать, что он скрывает и сколько у меня времени.

Пальто на нём было тёмное и дорогое, с таким ворсом, который не мнётся от спинки стула. Белого костюма-тройки, в котором он впервые вошёл в мою клинику, я не увидел, зато трость была та же, прислонённая к столу, с серебряной волчьей головой на набалдашнике, потёртой до тусклости там, где за неё брались. Загар был свежий, не питерский. Зубы, когда он усмехался, блестели золотом ровно так, как я помнил.

Он никуда не торопился, сидел развалившись, и за то время, что я стоял, он дважды посмотрел на телефон, лежавший на столе. Взгляд был короткий, экран оставался тёмным.

Он никуда не спешил и при этом ждал сообщения. Я это отметил и положил рядом с остальным.

– За отравление зверя в заведении полагается протокол, – сказал я. – Я его сейчас и составлю. Марина!

Марина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, и остановилась у прилавка. Половник она с собой не взяла, и это, по-моему, был хороший знак для Золотарёва, но временный.

– Марина, этот человек напоил Рогалика спиртным, – я показал на него. – Налил в блюдечко и подождал, пока зверь выпьет. Рогалик лежит в каморке, отоспится, но это сделал он.

Марина посмотрела на Золотарёва, потом на блюдечко, на чашку с чаем, из которой он только что отпил.

– Вон из моего кафе, – отрезала она. – И чай ваш мне не нужен, заберите свои деньги. Тут не наливают. Тут зверям даже со стола не дают, а вы им спиртное.

Золотарёв не спорил. Он достал из внутреннего кармана купюру, положил её на стол поверх чека за оплаченный чай, разгладил ладонью и встал. Поднимался он легко, без опоры на трость, которую он взял уже стоя, как зонт.

– Миша, я пришел не прощаться, – он застегнул пальто на верхнюю пуговицу. – Здороваться. Видеться мы с тобой теперь будем чаще. Когда именно, ты поймешь сам.

– Что вам нужно? – спросил я в лоб.

– Пока ничего, – он усмехнулся, и золото снова блеснуло. – До встречи.

Он прошёл между столиками к выходу, ни на кого не глядя, посетители смотрели в свои чашки. У двери телефон у него в руке вздрогнул, я это увидел по тому, как дрогнули пальцы. Он посмотрел на экран, улыбнулся ему шире, чем улыбался мне, и вышел. Дверь за ним закрылась.

Я стоял посреди зала и считал. Он ушёл ровно тогда, когда в руке дрогнул телефон. Это настораживало сильнее всего, того, что он успел сказать, вместе взятого. Ему написали, когда уходить, и это означало, что работает он не один.

– Это кто? – Марина смотрела на дверь. – Михаил Алексеевич, это кто вообще такой? Вы его знаете?

– Знаю, – я взял со стола чашку, которую он мне подвинул, и отставил на соседний столик. – Старый знакомый. Марина, его сюда никто не звал. Если он придёт ещё раз, не сажайте его, скажите, что мест нет, он поймёт. Рогалика до вечера не беспокоить.

Она кивнула и ушла обратно на кухню, а я вернулся в каморку.

Олеся сидела на корточках в той же позе, с ладонью на боку Рогалика. Плюшка лежала рядом с ним, прижавшись, и дышала ему в шею. Рогалик смотрел в стену.

– Кто это? – тихо спросила Олеся.

– Старый клиент, – буркнул я. – Очень старый, ещё с тех времён, когда у меня была одна кушетка и я сам мыл полы. Потом расскажу, Олесь, сейчас дай мне на него посмотреть.

Она посмотрела на меня, и я видел, что ответ ей не нравится, но переспрашивать при Рогалике она не стала. Золотарёва она не узнала, в тот раз она видела его издалека и один раз. Я присел рядом, положил ладонь Рогалику на грудь, под переднюю лапу, и подержал. Ядро било ровно, в том же ритме, что полчаса назад. Зрачок на свет из двери сузился так же лениво.

– Воду оставь, лампу убери, до вечера его не трогать, – я поднялся. – Не кормить. Проснётся, выпьет миску, попросит ещё. К вечеру будет бегать. Если начнёт дрожать или его вырвет, сразу звони.

– Вечером, все расскажу Олесь, сейчас мне надо в клинику.

Я быстро прошел в клинику и у двери поймал себя на том, что оглянулся на кафе.

* * *

В эти полчаса шёл обычный пятничный приём. Смолина отпускала парня с клеткой, стоя у двери кабинета и договаривая ему про капли, Люба за стойкой переписывала его карту в журнал, Пухлежуй лежал под её стулом и во сне перебирал лапами. Феликс сидел на жерди у окна с закрытыми глазами.

Дверь распахнулась от толчка плечом, и в приёмную вошла женщина лет сорока с переноской в обеих руках. Она шла к стойке, плача и говоря на ходу, и ни одного из этих занятий не прерывала.

– Он умирает, – с порога заявила она. – Девушка, он умирает, вы понимаете, он стоит дороже всей вашей клиники вместе с вывеской, я ближе ничего не нашла, у меня навигатор показал вас. Инна Львовна. Где врач? Мне нужен врач, сейчас, не через пять минут.

Переноска была дорогая, с окошком из толстого стекла. За окошком сидел зверёк размером с кошку, и Люба, наклонившись к стеклу, прищурилась, шерсть у зверька была из кристаллов. Под лампой над стойкой она переливалась синим и зелёным, и от каждого вдоха по ней шла волна.

– Шо это такое? – вполголоса спросила Люба у переноски.

– Это императорский шиншилловый дракончик, – Инна Львовна бросила перчатки на стойку. – Третий уровень. Где врач?

– Здесь, – Смолина подошла к стойке, вытирая руки салфеткой. – Смолина, врач. Что с ним и давно ли?

– Он лежит. С утра лежит, не ест, живот у него, вот, потрогайте, он как барабан, и урчит, я слышу, как урчит. Я его в смотровую не понесу, – Инна Львовна выставила ладонь, когда Смолина потянулась к переноске. – Только здесь. При мне. Я его из рук не выпущу, я знаю, как это бывает, унесли за дверь, а потом «мы сделали всё, что могли».

Она достала из сумки телефон и подняла его перед собой. Смолина увидела на экране себя, стойку и Любу, потом Инна Львовна повела телефоном в сторону переноски и обратно.

– Снимайте, – Смолина пожала плечами. – Люба, открывайте.

Люба открыла дверцу. Зверёк не вышел. Смолина достала его сама, обеими руками, и положила на стойку, прямо на журнал, потому что ничего другого под рукой не было. Зверёк лёг на бок и остался лежать. Он был тёплый, тяжёлый для своего размера, кристаллы под пальцами Смолиной были гладкие, прохладные и держались, когда она прихватила их щепотью и потянула. Живот под кристаллами был круглый и тугой, и когда Смолина положила на него ладонь, под ладонью заурчало.

Она отвела кристаллы на боку и под лампой посмотрела на кожу, она была розовая и чистая, без грибка, корок и серого налёта, который даёт стрессовый сброс у эфирных грызунов. Зрачки на свет сузились как положено. Температура, насколько её можно было оценить ладонью, была в норме.

– Несварение, – заключила Смолина. – Живот вздут, кожа чистая, Ядро по ритму в норме. Его чем-то не тем накормили.

– Только фирменным кормом! – Инна Львовна крупно снимала её лицо. – Вы что. Он ест только фирменный, у меня коробка, я могу показать, восемь тысяч коробка. Я его пирожком не кормлю, если вы об этом.

– Я ни о чём, – Смолина спорить не стала. – Люба, из шкафа мне препарат от вздутия, второй ряд, синий колпачок, и шприц на два.

Люба принесла. Смолина набрала дозу по весу, прикинутому на руках, обтёрла место под передней лапой и ввела. Зверёк не дёрнулся. Инна Львовна поднесла телефон к самой игле и держала, пока Смолина не вытащила её и не прижала ватку.

– Всё, – Смолина выпрямилась. – Через час должно стать легче. Оставляйте под наблюдение до утра, я за ним посмотрю.

– Да, я его оставлю, – Инна Львовна убрала телефон и достала из сумки кошелёк. – Я заберу завтра. С утра. Сколько аванс?

Люба назвала. Инна Львовна отсчитала наличными и положила на стойку рядом с перчатками. Люба пересчитала, убрала в кассу и раскрыла журнал на чистой странице.

– Телефон ваш. И паспорт зверя, пожалуйста, – Люба приготовила ручку.

– Телефон пишите, – Инна Львовна продиктовала номер, Люба записала. – Паспорт у мужа. Муж завтра привезёт. У него чип, считайте чип, там всё есть.

– Ксюша, – позвала Люба.

Ксюша вышла из коридора, на ходу поднимая запястье с браслетом, и навела его на зверька. Над запястьем развернулось окно.

[Вид: Дракончик императорский шиншилловый – Класс: Пет – Ядро: Уровень 3 – Сила 3 / Ловкость 4 / Живучесть 5 / Энергия 6 – Владелец: – – Состояние: нестабильность пищеварения, Ядро в норме]

– Третий уровень, – прочла Ксюша. – Владелец… Инна Львовна, тут владелец не записан. Пустая графа.

– Муж оформлял, значит, не дооформил, – Инна Львовна забрала перчатки со стойки. – Завтра привезёт паспорт, впишете. Я поехала, у меня машина на тротуаре.

Она ушла так же, как вошла, толкнув дверь плечом, и Люба успела увидеть в окно, как она садится в машину, стоящую двумя колёсами на тротуаре, и машина трогается.

Дверь закрылась.

– Дракончик, – проскрипел Феликс с жерди, не открывая глаз.

Люба посмотрела на него. Смолина тоже. В учреждении, где за фальшстеной кладовки спал настоящий дракон, это слово, сказанное вслух совой, звучало как провокация, и Феликс это знал.

– А можно его потрогать? – Паскаль высунул голову из коридора, из-за косяка, куда его отправила Люба при первом же «он умирает». – Он блестит. Я маленько, одним пальцем.

– Нельзя, – отрезала Смолина. – Ксюша, переноску.

Она взяла зверька со стойки обеими руками, уложила обратно в переноску, закрыла дверцу и понесла в стационар. У двери кладовки, мимо которой лежал путь, она задержала взгляд на фальшстене дольше, чем нужно, чтобы просто пройти мимо, и вошла.

* * *

Люба встретила меня у двери, раньше, чем я успел её за собой закрыть.

– Михаил Алексеевич, тут такое было, – она всплеснула руками. – Дамочка влетела, в слезах, с переноской, зверёк у неё, говорит, умирает, и дороже всей клиники, и ещё шо-то, я половину не разобрала. Екатерина Андреевна его тут же, на стойке, посмотрела и укол сделала. Дамочка аванс оставила, наличными, я ей по прайсу назвала, она отсчитала и всё. Зверёк в стационаре. За миллионы зверёк, Михаил Алексеевич, я такого в жизни не видела, он блестит.

– Владелец в чипе не записан, – добавила Ксюша из-за стойки. – Я проверила. Третий уровень, пет, графа владельца пустая. Она сказала, муж не дооформил, паспорт у мужа, завтра привезёт.

Я пошёл в стационар, на ходу прикидывая, что из услышанного меня беспокоит сильнее, третий уровень, пустая графа или слово «умирает», сказанное про зверя, которого посмотрели на стойке и оставили на ночь.

В стационаре Смолина стояла у клетки на нижнем ярусе и писала в карту. Зверёк сидел в клетке. Он сидел столбиком, держа в передних лапах пучок сена, и грыз его громко, а кристаллы на нём переливались под лампой стационара синим и зелёным. Живот у него был круглый, но по-здоровому, и когда я открыл дверцу и положил на него ладонь, он был мягкий.

Для вздутия это было слишком быстро. Препарат от вздутия работает час, два, и зверь ещё полдня ходит вялый, а этот сидел и грыз сено через сорок минут после укола. Я посмотрел на часы, посмотрел на карту в руках Смолиной, где стояло время укола, и посчитал ещё раз. Сорок три минуты. Но вот же он сидит.

Я оставил ладонь на нём и приоткрылся.

«…тепло… не колет… шуба тяжёлая… чешется…»

Шуба тяжёлая. Зверёк весил как кошка, а шерсть у него была из камня, и камень при таком весе должен был тянуть. Я списал это на кристаллы и отложил. Чешется, с этим понятно, у него зудела кожа под кристаллами, он дважды за минуту прошёлся задней лапой по боку, и кристаллы при этом звякнули.

Я поднял запястье с браслетом и навёл на него.

Браслет показал третий уровень, пет и норму по всем графам, от пищеварения до Ядра. Императорский шиншилловый дракончик, вид я знал по справочнику и один раз видел живьём, на выставке, под стеклом и с охранником рядом. Зверёк размером с кошку, у которого кристаллы растут прямо из кожи, и сам растёт медленно и стоит дорого, а болеет редко. Ядро третьего уровня при таком размере тела держит кристаллы и ничего больше, боевой ценности в нём никакой нет, зато на выставках за него дерутся.

– Третий уровень, Екатерина Андреевна, – сказал я вслух. – По бумагам наш потолок второй. Резать выше второго нам нельзя, это я знаю точно, а держать третий уровень в стационаре ночь, при свидетеле с телефоном, об этом нас может спросить надзор. И мне нечего будет ответить, кроме того, что зверю было плохо.

– Я его не принимала, – Смолина не подняла головы от карты. – Я ему живот спасала. При свидетеле с телефоном. Если бы она его не снимала, я бы сделала то же самое.

– Расскажите про телефон, – попросил я.

– Снимала всё. Меня, стойку, Любу, зверька в переноске, укол крупно, иглу. Потом убрала и достала кошелёк, – Смолина закрыла карту. – Я не люблю, когда снимают. Но зверю от этого не хуже, а ей, видимо, спокойнее.

Я вышел из стационара и прошёл в ординаторскую, к регистратору. Камер в клинике четыре, на входах и в новом крыле, и ни одна из них не смотрит в стационар и в смотровую, это сделано нарочно. Та, что над входом, видит стойку целиком. Я отмотал на час назад и посмотрел, как в приёмную входит женщина с переноской, как Люба отбирает переноску, Смолина кладёт зверька на журнал, и как женщина всё это время держит перед собой телефон. Телефон она держала впереди себя, на вытянутой руке. Она снимала укол, Любу и стойку с бланками. На Смолину она навела телефон дважды.

Я не стал стирать запись. Если у неё есть видео, у меня должно быть своё, с другого угла.

В приёмной Люба ждала меня с журналом.

– Михаил Алексеевич, за ночь ей выписывать по верхней строке?

– По верхней, – кивнул я. – И наблюдение, препарат, и то, что она у нас полчаса кино снимала, тоже по верхней. Привезёт муж паспорт, тогда и поговорим про скидки.

Дверь хлопнула, вошёл Саня с сумкой через плечо, красный с улицы. Он бросил сумку на стул, протянул Любе бланк и спросил, не было ли без него чего интересного, Люба открыла рот, чтобы рассказать про дамочку, а я её опередил, потому что рассказать надо было другое и всем сразу.

– Так, бойцы. Слушайте сюда, – я встал к стойке. – В кафе напротив сидел Золотарёв. Сидел долго, пил чай. Напоил Рогалика спиртным из блюдечка, чтобы Олеся позвала меня, или просто так, я не знаю. Ушёл, когда ему пришло сообщение на телефон. Сказал, что здоровается и что видеться мы теперь будем чаще.

Ксюша за стойкой побледнела. Она видела его сама, когда он приходил сюда с тростью и с Климом, кнопка под стойкой, на которую она сейчас положила руку, не глядя, была привинчена после той истории.

– Та хто ж такой этот Золотарёв? – спросила Люба.

– Тот, с тростью? – Саня повернулся к ней, потом ко мне. – Любовь Степановна, он был до вас. Мих. Он же тогда баргеста нам подкинул. Своего бронированного. С подставой. Это он?

– Он. Тот самый, с тростью. Постарел не сильно.

Саня присвистнул. Баргеста он помнил лучше меня, это он тогда прятался от Золотарёва и потом неделю рассказывал об этом как о боевой операции.

– И он сидел у Марины? – Саня ткнул пальцем в окно. – Через дорогу? Чай пил?

– Чай пил, – повторил я. – Совпадений я не люблю. Но зверёк, которого привезли, здоров, а дамочка на Золотарёва ничем не похожа, кроме того, что оба пришли в пятницу. Пока это два события. Если это одно и то же, мы это скоро узнаем.

– Товарищ главврач, – Феликс открыл глаза на жерди. – Я бы ввёл усиленный режим. Комендантский. Посторонних в стационар не пускать, сову не трогать, двери запирать, бланки убрать со стойки, этот бардак с бланками я вижу третий день.

– Вводи, – разрешил я. – Только без построения личного состава в семь утра, мне потом Люба жалуется.

Бланки со стойки действительно стоило убрать, об этом я сам думал третий день, так что Феликс попал в точку.

Пухлежуй вылез из-под стула Любы, подошёл ко мне и старательно облизал ботинок, от носка до шнурков. Усиленный режим его не касался, он это знал.

* * *

Денисов сидел на камне в десяти метрах от зверя и смотрел, как тот дышит.

Коповник лежал у самой воды, с ладонью на земле, так, как лёг три часа назад. Сено на груди медленно поднималось и опускалось, раз в полминуты. Мох на ветвях костяка, там, где он просвечивал сквозь сено, подсыхал по краям и из зелёного становился бурым. Денисов это записал.

Часовой замер он сделал по листку Петровича, по порядку, температуру мха на груди, пульсацию ладонью, сколько раз в минуту, и цвет мха по шкале, которую сам же придумал утром, от «ярко-зелёный» до «бурый». Пульсация была та же, что час и два часа назад. Он записал цифру, спрятал листок в нагрудный карман и сунул руки под мышки, потому что пальцы после ладони на холодном сене переставали слушаться.

На том берегу квадроциклы стояли там, где заглохли. Люди на них сидели боком и курили, а старший, с ружьём на плече, ходил вдоль воды туда и обратно, глядя на зверя. Ружьё он не снимал.

Матвей стоял на этом берегу, у пикапа, с трубкой в руке. Трубка была толстая, с антенной в палец длиной, шнур от неё уходил в кабину, к чёрному ящику на сиденье. Спутниковый телефон Денисов видел второй раз в жизни, первый раз в академии, на стенде, и он знал, сколько стоит минута. Матвей, по-видимому, знал тоже, он полтора часа не включал ящик и набрал, только когда старший на том берегу снял ружьё с плеча и пошёл к воде.

– Ричард. Это Матвей. У брода, – сказал Матвей в трубку. – Зверь лёг. Люди из райцентра стоят на том берегу, четверо, с ружьём. Нет, не стреляли. Стоят. Да.

Он слушал. Потом он отвёл трубку от уха и, держа её на вытянутой руке, крикнул через воду:

– Эй! Старший! Хозяин с тобой говорить будет. Иди сюда.

Старший посмотрел на трубку, на зверя, потом на Матвея. Он повесил ружьё на плечо и пошёл через брод по камням, обходя зверя по самой кромке воды, и Денисов видел, что на зверя он смотрит всё время, пока идёт, и ни разу не оступился. У пикапа он взял трубку, приложил к уху и сказал:

– Слушаю.

Что говорил Ричард, Денисов не слышал. Говорил он недолго. Старший стоял, глядя в землю, и отвечал через паузы:

– Да. Понял. Да. Уходим.

Он вернул трубку Матвею, посмотрел на зверя ещё раз, с этого берега, вблизи, и пошёл обратно через брод. На том берегу он сказал что-то своим, квадроциклы завелись, один за другим, и ушли вверх по дороге, в сторону райцентра, шум их Денисов слышал ещё минуты две, пока они не скрылись за лесом.

Матвей снова прижал трубку к уху.

– Ушли, – доложил он. – Да, все. Понял. Есть никого.

Он положил трубку на сиденье, отключил ящик и закрыл дверь кабины. Потом он посмотрел на Денисова.

– В понедельник он будет сам, – сказал Матвей. – До понедельника чтобы в лесу никого. Это он так сказал. Три минуты, – он кивнул на ящик. – Три минуты, как за бензин на месяц.

Денисов достал свой телефон. Одна палочка держалась, он набрал Михаила Алексеевича, стоя на камне и подняв телефон выше головы, как делал весь день.