Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

– В какой полиции? – спросил я и, придерживая телефон плечом, стянул с правой руки только что надетую перчатку. – Ксюша, по порядку. Ты цела?

– Цела, – сказала она тем же ровным голосом, от которого у меня и похолодели пальцы. – Очки разбились. Левое стекло треснуло. Это ничего, я вижу. Михаил Алексеевич, Саню забрали. Он ловца ударил. По лицу. Тот меня толкнул, а Саня его ударил, и они вызвали наряд, и Саню посадили в машину, а меня с ними, как свидетеля. Я в отделе, тут на Заводской, у меня телефон сел, я с ихнего звоню, мне дежурный разрешил.

Голос у неё держался ровно до слова «ихнего», а на нём дрогнул.

– Где Кувалда?

– Увезли. В пункт передержки. Его в «газель» на шесте затащили, он не шёл, он лёг, его волоком… – она замолчала, и я слышал, как рядом кто-то бубнит в другую трубку. – Михаил Алексеевич, он с утра пропал. Он от Сани из квартиры ушёл, Саня дверь не закрыл. Мы вам не сказали. Мы его до трёх искали и нашли на рынке, у мясного ряда. Он к нам не шёл, а я к нему спиной на бетон села, и он вышел. А там продавщица уже отлов вызвала. У него ни чипа, ни паспорта, а Саня сказал, что он хозяин, а доказать нечем.

Хозяйка Муси стояла у стола, вцепившись обеими руками в ремешок сумки, и смотрела на меня поверх переноски. Кошка в переноске смотрела туда же.

Про утренний побег мне, значит, не сказали. Вслух я об этом ничего говорить не стал: разбираться, кто и когда собирался мне звонить, можно было и потом.

– Сиди там, – велел я. – Никуда не уходи, ничего не подписывай, пока я не приеду. Скажи дежурному, что едет руководитель клиники. Час, может, меньше.

– Хорошо, – выдохнула она. – Михаил Алексеевич, простите.

– Потом, – сказал я. – Телефон отдай дежурному и сиди.

Сунув телефон в карман, я натянул перчатку обратно.

– Простите, – я повернулся к хозяйке. – У моих сотрудников неприятности, мне придётся уехать. Но Мусю я посмотрю. Открывайте переноску.

Она открыла. Муся вышла на стол сама, медленно и тяжело переставляя лапы. Трёхцветная, крупная, с седой мордой и тяжёлым брюхом старой домашней кошки, двенадцать лет прожившей между миской и подоконником. Я положил ей ладонь на спину и повёл к груди.

Шерсть была тёплая: кошка всю дорогу пролежала у хозяйки на коленях. Холод шёл глубже. Под рёбрами, где у здоровой кошки Ядро часто и мелко толкается, у Муси оно билось редко и вяло, и на каждом ударе я чувствовал под ладонью его прохладу.

«…холодно… внутри… руки тёплые… держи так…»

– Сколько она уже не ест? – спросил я, не отнимая руки.

– Третий день, доктор. Воду пьёт, а есть не ест. Я ей и паштет, и курочку варила, она понюхает и уходит. И ложится, где батарея, и всё равно холодная. Я её глажу, а она как из холодильника.

Каналы Ядра от груди к лапам шли целые, без разрывов и узлов, оболочка под пальцами не подавалась. Ядро просто работало вполсилы, как работает мотор на последних каплях бензина, и тепла от него хватало ровно на то, чтобы кошка дышала. Травмы или опухоли я не нащупал, а значит, искать надо было снаружи: что в эту кошку попало или чего ей перестало хватать. На такой разговор у меня сейчас не было времени.

Сняв перчатки, я сходил в процедурную за системой и поставил Муське катетер в переднюю лапу, пока она смотрела на меня с усталым кошачьим презрением. Тёплый раствор с глюкозой и средством для поддержки каналов пошёл капля за каплей.

– Екатерина Андреевна! – позвал я в коридор.

Смолина вышла из ординаторской с ручкой в зубах и картой под мышкой.

– Мне надо уехать, – сказал я. – Саню задержали, Кувалду отлов увёз. Вот Муся, Ядро остывшее, повреждений нет. Теплая капельница на час. Пожалуйста проверяйте Ядро каждые пятнадцать минут. Если пойдёт вниз, звоните мне сразу, не ждите.

Смолина вынула ручку изо рта.

– Отлов, – повторила она. – Пункт передержки на Складской, от вас это сорок минут на такси. Вы туда?

– В отдел, а оттуда за Кувалдой.

Она кивнула, взяла у меня из рук карту Муси и ничего больше не спросила. За эти моменты ценил её больше, чем за все остальные её достоинства вместе взятые.

– Доктор, а что с ней? – спросила хозяйка Муси, шагнув к столу и не выпуская ремешка. – Остывшее, вы говорите. Это как? Она же никогда так не…

Она не договорила.

– У нее Ядро работает вполсилы, а само оно целое, без повреждений, – сказал я, глядя, как капля за каплей уходит раствор. – Отчего так, будем разбираться, когда вернусь, и разговор у нас будет долгий. Пока греем и смотрим. Для кошки это сейчас лучшее, что можно сделать.

Она кивнула.

– Вы посидите здесь, с ней, – сказал я хозяйке. – Любовь Степановна вам чаю нальёт. Или езжайте домой, мы позвоним.

– Я посижу, – поспешно сказала она. – Я никуда не поеду. Я тут посижу, с Мусенькой.

В шкафу в процедурной на средней полке лежала коробка с чипами, рядом в пакете инъектор, а в нижнем ящике, под журналом учёта, папка с бланками ветпаспортов. Я взял один бланк, два чипа на случай брака и инъектор я сунул в сумку, к ним бросил пачку перчаток, моток бинта и шприцы. Браслет был на руке.

У окна, на жерди под покрывалом, заворочался Феликс.

– Опять мобилизация, – проскрипел он из-под ткани, не высовываясь. – Опять без объяснения трудящимся.

– Спи, – сказал я на ходу. – Вернусь, объясню.

– Запомню, – донеслось из-под покрывала уже мне в спину. – Товарищ главврач опять обещает. Коллектив ждёт.

Любовь Степановна за стойкой уже набирала такси, хотя я её ни о чём не просил.

– На Заводскую? – спросила она, прикрыв трубку ладонью.

– На Заводскую.

– Пять минут, – она кивнула в трубку и посмотрела на мою сумку. – Шо, опять Шустрый?

– Опять. Он в отделе на Заводской, Ксюша с ним, а Кувалду отлов увёз на Складскую. Если позвоню вам со второго адреса, не удивляйтесь.

– Та я так и знала, – сказала Любовь Степановна и вздохнула так, что на стойке шевельнулись бумажки. – Идите уже. Женщину я чаем напою. Шустрого там одного не оставляйте, он наговорит на три статьи.

Выйдя на крыльцо с сумкой через плечо, я стал ждать машину.

Такси до Заводской обошлось в четыреста двадцать рублей, и всю дорогу я считал, во что обойдётся остальное. Штраф за мелкое хулиганство, это если повезёт и ловец не напишет заявление о побоях. Передержка у отлова платная, за каждые сутки, и забирать оттуда собаку без документов никто мне не даст, сколько бы я ни заплатил. Чип с паспортом и регистрацией по нашему же прайсу стоили около трёх тысяч, а оформлять Кувалду Саня, по его собственным словам, «не успел».

Отдел помещался в двухэтажном кирпичном здании с решётками на окнах первого этажа. В дежурной части за стеклом сидел капитан лет сорока с усталым лицом и кружкой с надписью «Лучшему папе». Справа от стекла тянулся коридор с лавкой вдоль стены. На лавке сидела Ксюша.

Без очков она выглядела младше и беспомощнее, чем обычно. Очки она держала в руках на коленях, и левое стекло у них наискось перечёркивала белая трещина. Увидев меня, Ксюша вскочила, уронила очки, поймала их у самого пола и надела.

– Михаил Алексеевич!

– Сиди, – я положил ей руку на плечо и усадил обратно. – Где Саня?

Она молча показала подбородком в конец коридора. Там, за решётчатой перегородкой, на такой же лавке, только покороче, сидел Саня. Куртка у него была расстёгнута, костяшки на правой руке ссажены. Он меня увидел, открыл рот, закрыл его и стал смотреть в пол.

Напротив Ксюши, через коридор, за маленьким столом сидел молодой парень в серой куртке службы отлова. Он был высокий, с обветренным лицом, и по этому лицу наискось, от скулы к уху, расползалась свежая припухлость в середине с синевой. Саня бил правой, от души. Перед парнем лежал чистый лист с шапкой «Заявление» и шариковая ручка. Ручку он не брал. Левая кисть у него была неаккуратно перемотана бинтом, в три оборота, и бинт на тыльной стороне подмок и порозовел.

Бинт он, судя по всему, накрутил сам, и задолго до Саниного кулака. Я отметил это про себя и пошёл к стеклу.

– Добрый вечер, – сказал я дежурному. – Покровский, ветеринарная клиника. Девушка – моя сотрудница, задержанный Шестаков, тоже наш. Я по поводу собаки.

– По поводу собаки, – капитан поставил кружку на стол и подтянул к себе журнал. – По поводу собаки это не к нам. Собаку забрала служба отлова в установленном порядке, вопрос о собаке решается в пункте передержки. К нам вопрос о гражданине Шестакове, который нанёс сотруднику службы удар в лицо при исполнении.

– Он не нанёс, он заступился! – встрепенулась Ксюша со своей лавки.

– Девушка, вас опросили, – не поворачивая головы, сказал капитан. – Сидите.

Из-за перегородки донёсся Санин голос.

– Командир, я ж объяснял! Это служебная собака! Клиники собака! Он у нас на балансе, у него курс реабилитации, он, можно сказать, сотрудник! Его нельзя в передержку, у него режим!

– Шестаков, вы мне третий раз рассказываете, что собака служебная, – капитан даже не обернулся. – В третий раз спрашиваю: документы на служебную собаку где?

– В процессе, – сказал Саня после паузы.

– В процессе, – повторил капитан и что-то записал.

Я наклонился к окошку.

– Что будет с собакой в пункте?

Капитан посмотрел на меня поверх журнала, решая, стоит ли со мной разговаривать, и, видимо, решил, что проще ответить, чем потом отвечать на тот же вопрос в пятый раз.

– Мне ребята из отлова звонили, пока вы ехали, – сказал он, кивнув на парня за столом. – Собака кинулась на сотрудника, когда из машины выгружали. Не укусила, но кинулась. Ветеринар у них посмотрит сегодня вечером. Агрессивную собаку без хозяина они у себя десять дней не удержат, у них там правила. Скорее всего, утром усыпят.

Ксюша за моей спиной коротко всхлипнула, одним вдохом, и зажала рот ладонью.

Парень за столом поднял глаза от пустого листа. Посмотрел на Ксюшу, потом на меня. Злости во взгляде я не нашёл. Он явно тосковал: его привезли с работы туда, где ему было совершенно нечего делать.

– Во сколько закрывается пункт? – спросил я.

– Работают до восьми, – сказал капитан. – Ветеринар там бывает до девяти. Складская, двенадцать.

Смолина полчаса назад назвала мне тот же адрес. Я посмотрел на часы, было без двадцати шесть.

– Ксюша, – я повернулся к ней. – Сиди здесь. Ничего не подписывай. Я в пункт и назад.

– Я с вами!

– Ты со мной не поедешь, – сказал я. – Если ты поедешь со мной, Саня останется тут один, а он без присмотра расскажет командиру, что Кувалда у нас начальник охраны.

За перегородкой хмыкнули.

– Он и есть начальник охраны, – пробурчал Саня. – Мих, ты только это…

– Потом, Шестаков, – сказал я, не повышая голоса.

Саня замолчал. Фамилию я вслух произносил редко и только по делу, и он это знал лучше всех.

У дверей я обернулся. Ксюша сидела на лавке, сжав ладони коленями, и смотрела в конец коридора, на перегородку. Оттуда на неё смотрел Саня. Молодой ловец так и сидел над пустым листом.

Выйдя из отдела, я вызвал такси до Складской.

Пункт передержки стоял в самом конце Складской, за гаражным кооперативом, и выглядел как бывшая автобаза, обнесённая вторым забором. Над воротами висела табличка с гербом города и часами работы, у ворот стояла та самая белая «газель» с решёткой на окне кузова. Лаяли из-за забора сразу десятка два собак, и в этом лае я различал всё подряд, от визгливой мелочи до басовитых, хриплых голосов крупных псов.

Кувалду я услышал ещё от ворот. Его голос тонул в общем лае, зато через эмпатию от него шли ровные тупые толчки, и били они прямо в виски.

«…железо… опять железо… сейчас придут… не дамся… первым… первым…»

Так он думал в первую неделю после ямы, когда Саня впервые притащил его ко мне. Потом у него это прошло. Сегодня вернулось за полдня.

У ворот в будке сидел грузный мужчина в серой куртке, тот самый старший с рынка, я понял это по папке, лежавшей у него на коленях. Он посмотрел, как я подхожу, и встал.

– Приём посетителей уже закрыт, – сказал он без раздражения. – Завтра с девяти.

– Я по собаке, которую вы сегодня забрали с рынка, – сказал я. – Покровский, ветеринарная клиника. Собака, наш бывший пациент.

Старший помолчал, перекладывая папку из руки в руку.

– Это который на Пашку кинулся, – сказал он. – Понятно. Ну, пойдёмте к Григорьичу, он как раз там.

Мы прошли через двор между рядами вольеров. Вольеры были из сварной арматуры, с бетонным полом и деревянными настилами, в каждом по одной-две собаки. Я чувствовал запах хлорки и каши, сваренной где-то в большом котле. В крайнем вольере, отдельно от остальных, через пустой проход, был Кувалда.

Он бросался на прутья. Отойдя к задней стенке, он разгонялся в три шага и бил грудью в решётку, так что арматура гудела, а потом разворачивался для нового разбега. Морда у него была ободрана о прутья, на брови запеклась кровь. У вольера, в двух метрах от решётки, стоял мужчина лет пятидесяти в синем хирургическом костюме под расстёгнутым ватником. В руке он держал шприц и набирал в него из флакона что-то густое и розовое.

– Григорьич, – сказал старший. – Тут к собаке.

Ветеринар обернулся, не опуская шприца. По его лицу было видно, что он заранее знает, о чём пойдёт разговор.

– Здравствуйте, – сказал он. – Если вы хозяин, документы. Если вы не хозяин, то до свидания.

– Я из ветеринарной клиники, – я протянул ему руку, и он, переложив шприц, её пожал. – Это наш пациент. Боевой пёс, с подпольной арены, у него старая трещина в оболочке Ядра. Мы его вели полтора месяца, недавно выписали на наблюдение. Документы не оформлены, это наша вина. Что вы ему набираете?

– Седацию, – сказал Григорьич. – Пока. Чтобы он себе башку о решётку не разбил до утра. Утром по регламенту комиссия, а с агрессивной собакой без хозяина комиссия долго не думает. Он на Павла кинулся, когда из машины выгружали. Павлу ваш хозяин сегодня лицо и поправил.

– Можно мне к нему зайти?

Ветеринар перевёл взгляд на Кувалду, как раз снова врезавшегося в решётку.

– Вам? Туда? – переспросил он ровно. – Без шеста?

– Без шеста. Он меня знает.

– Он сейчас никого не знает, – сказал Григорьич. – Он на арене. Вы сами видите.

Я видел. Кувалда, судя по всему, перестал различать людей ещё в «газели», когда его волокли на шесте, и всё, что пахло железом, хлоркой и чужими людьми, было для него сейчас одной большой ямой, из которой его не выпустят. Седация уложила бы его до утра, а утром его ждала комиссия, и разговаривать с ней было бы уже некому.

– Я подпишу всё, что нужно, – сказал я. – Под свою ответственность. Если он меня тронет, отвечаю я. Вы меня только не выручайте, если он меня тронет. Шест, крик, кто-нибудь сунется в вольер – он решит, что начинается бой, и тогда его уже никто не остановит.

Григорьич долго смотрел на меня, потом пожал плечами и отдал шприц старшему.

– Михалыч, принеси журнал, – сказал он старшему. – И акт приёма-передачи, чистый.

Потом мне добавил:

– Расписку пишите сейчас, пока не зашли. Если он вас порвёт, мне потом объяснять, как я пустил постороннего в вольер к агрессивной собаке.

Я написал расписку на капоте его внедорожника, стоявшей у вольеров: «Я, ветеринарный врач Покровский Михаил Алексеевич, захожу в вольер по собственной воле, о риске предупреждён, претензий к службе не имею». Я расписался и поставил дату. Григорьич прочитал, кивнул и сунул расписку в карман ватника.

Сняв куртку, я положил сумку на землю у вольера, а браслет отстегнул и отдал старшему. Блестящая штука на руке Кувалде сейчас была ни к чему.

Григорьич откинул щеколду на калитке. Кувалда как раз отскочил к задней стене и разворачивался для разбега.

Я вошёл, закрыл за собой калитку и сел на бетон спиной к нему, лицом к проходу, вытянув ноги и положив руки на колени ладонями вверх. Так днём на рынке, по её словам, садилась перед ним Ксюша. Я слышал спиной, как он стоит у задней стенки и не бежит.

«…зашёл… зашёл в железо… сел… почему сел… сейчас ударит… не бьёт…»

Я медленно, не оборачиваясь дышал, через нос, и понемногу, без нажима, толкал через эмпатию то единственное, что умел: ровное скучное спокойствие. На арене Кувалде скучно не бывало, и скука была сейчас лучшим, что я мог ему дать.

Лай вокруг не стихал. Старший у калитки переминался с ноги на ногу, и я слышал, как хрустит гравий у него под ботинками. Григорьич стоял неподвижно.

«…пахнет… пахнет тем местом… где лапы трогали… где не били… этот…»

У меня за спиной два раза клацнули по бетону когти, потом всё стихло, потом они клацнули снова, уже ближе. Тяжёлое горячее дыхание прошлось по моему затылку и по воротнику так и не снятого халата. Кувалда обнюхивал меня долго, основательно, начиная с волос и заканчивая рукавами, а потом, громко выдохнув, лёг рядом, привалившись боком к моему бедру всем своим немалым весом.

– Ну здравствуй, – сказал я, не поворачивая головы. – Натворили вы сегодня с хозяином делов.

Он положил мне на колено тяжёлую морду с ободранной бровью и закрыл глаза.

За решёткой старший выдохнул так шумно, будто это он сейчас сидел на бетоне.

– Сумку подайте, пожалуйста, – сказал я, по-прежнему не делая резких движений. – Через калитку, медленно.

Григорьич подошёл к самой решётке и смотрел через прутья, не отрываясь, пока я минут десять осматривал Кувалду. Кроме брови, ссадины остались на морде и груди, а на левой передней он сломал коготь. Суставы были в порядке. Ядро билось часто, но ровно, а знакомая мне на ощупь трещина в оболочке была на месте, такая же узкая и старая, без свежих краёв. Ещё два-три таких разгона на решётку, и я бы за эту трещину не поручился.

– Трещину вы руками слышите? – спросил Григорьич через решётку.

– Руками, – сказал я. – Старая. Ещё с арены. Если хотите, покажу картинку на нашем эфирографе.

Он ничего не ответил, только хмыкнул и посмотрел на меня внимательнее.

Кувалда даже не открыл глаза, когда я поставил ему чип под кожу на холке. Старший передал через решётку мой браслет, я поднёс его к холке, и над запястьем загорелась короткая строчка с номером: чип читался. Я заполнил бланк паспорта прямо на колене, на обложке журнала, просунутого мне через прутья. В графе «Владелец» я вписал нашу клинику, а ответственным лицом записал себя.

Григорьич сам написал акт приёма-передачи, на капоте своей «Нивы», и принёс мне на подпись уже готовый. Я прочитал его, сидя на бетоне с Кувалдой на ноге. В акте значилось, что собака с отметкой о проявленной агрессии передаётся владельцу, ветеринарной клинике, а ответственность за последствия несёт лечащий ветеринарный врач, то есть я. Ниже была приписка от руки: «под личную ответственность, с указанием номера лицензии».

– Номер лицензии впишите, – сказал Григорьич. – Если он кого-нибудь порвёт, придут к вам. По номеру.

Вписывая номер, я ни разу не заглянул в бумаги: под этим номером у меня было право лечить, и на этом праве держалась вся клиника, теперь вместе с Кувалдой.

– Квитанцию за отлов и содержание оплатите в будке, – Григорьич забрал акт и сложил его вчетверо. – Картой не принимаем.

У меня было три тысячи наличными, и две тысячи четыреста из них я оставил старшему в будке. У меня остались шестьсот рублей и тяжёлый пёс с ободранной бровью на верёвочном поводке, который старший молча вынес из будки и отдал мне без квитанции.

У ворот Григорьич меня догнал.

– Он у вас на арене сколько был? – спросил он.

– Не знаю. Долго.

– Я двадцать лет тут, – сказал Григорьич, глядя на Кувалду. – Видел, как такие собаки на людей кидаются. Как они ложатся рядом с людьми, не видел ни разу, – он помолчал. – Вы осторожнее с ним всё-таки, доктор. Бумагу вы подписали серьёзную.

– Я знаю. Две четыреста за отлов, бланк по нашему прайсу и лицензия сверху. Оформи его хозяин вовремя, вышло бы на две четыреста дешевле и без расписки. Но за это у меня отвечает другой человек, и с ним я ещё поговорю.

Кувалда шёл рядом, касаясь плечом моего колена на каждом шаге, и не оглядывался на забор.

Таксист, увидев Кувалду, высунулся из окна по пояс.

– Не-не-не, – сказал он. – Я заказ брал на человека. Про собаку там ничего не было.

– Он тихий. Ляжет на пол и будет лежать.

– Он морду в крови себе где-то извозил, а мне потом сиденья отмывать. Не повезу.

Глава 17

Глянув на часы, я перевёл взгляд на таксиста. Таксист смотрел на Кувалду, который сидел у моей ноги и с вежливым интересом смотрел на таксиста.

– Шестьсот сверху, – предложил я. – Наличными, сейчас. И если хоть капля попадёт на сиденье, я вам сам сиденье отмою, у меня в клинике есть средство.

Таксист пожевал губами, глядя на купюры.

– На пол, – сказал он. – Чтоб на пол лёг.

Кувалда лёг на пол между сиденьями и всю дорогу продремал, положив морду мне на ботинок. Платить таксисту остальное по счётчику предстояло уже из Саниного кармана, и это отчасти меня утешало.

У отдела было темно, горел только фонарь над крыльцом. Под фонарём, прислонившись к перилам, стоял молодой ловец, Павел. Он был без шапки, с поднятым воротом, и курил, держа перемотанную руку на весу, чуть отставив её от себя.

Я попросил таксиста подождать пять минут, оставил Кувалду на полу у заднего сиденья и поднялся на крыльцо.

– Добрый вечер, – сказал я. – Мы виделись. Я из клиники.

– Видел, – ловец кивнул на машину. – Это он у вас там?

– Он. Лежит на полу между сиденьями и спит. Таксист его боится куда больше, чем он таксиста.

Павел вытянул шею, заглядывая в заднее окно, и присвистнул.

– Забрали, значит, – сказал он. – У Григорьича. Сами?

– Сам, – согласился я. – Под расписку.

– Ну даёте, – пробормотал Павел и снова затянулся. – Его ж из машины вчетвером выгружали.

Я посмотрел на его левую руку. Бинт на тыльной стороне подмок уже насквозь, розовое пятно расползлось на полкисти, а пальцы ниже бинта были отёчные, с глянцем.

– Это у вас откуда? – спросил я.

Он поднял руку и с удивлением посмотрел на неё.

– Это? Это утром. Во дворе на Химиков один дворовой хватанул, когда в петлю заводили. Мелочи. Работа такая.

– Покажите, – сказал я. – У меня в сумке всё есть. Две минуты.

– Да ну, – отмахнулся он. – Заживёт. На мне всё заживает.

– У вас пальцы отекают, – сказал я. – Это значит, что заживать оно передумало. Сутки, и будете ходить к хирургу каждый день, а там вскроют и будут чистить. Две минуты.

Павел посмотрел на свои пальцы, пожал плечами и положил окурок на перила.

– Ну давайте, раз доктор.

Усадив его на ступеньку под фонарём, я открыл сумку и размотал бинт. Под бинтом оказались два прокола от клыков у основания большого пальца, с припухшими красными краями, и рваная ссадина поперёк тыльной стороны кисти.

Промывали это, судя по всему, водой из-под крана. Я промыл раны хлоргексидином из шприца, под давлением, вычищая проколы, а потом наложил повязку с мазью и плотно забинтовал кисть до запястья. Павел сидел смирно и смотрел, как я работаю.

– Завтра с утра к хирургу, – сказал я, затягивая узел. – В травмпункт. Покажете, скажете, что укус собаки. Пусть решат насчёт антибиотика. И от бешенства уколы, если собака безнадзорная и её не нашли.

– Нашли, – сказал Павел. – У Григорьича сидит. Чипованная оказалась, хозяйка завтра приедет.

– Тогда пусть хозяйка справку о прививке покажет. Тоже вариант.

Павел пошевелил пальцами в новой повязке, подумал и сказал:

– Спасибо.

Я сел рядом с ним на ступеньку.

– Парень, что вас ударил, – сказал я. – Это его собака. Не по бумагам, по бумагам она теперь моя. Он её из ямы вытащил, с подпольной арены, и выходил. Утром она от него сбежала, он полдня её по городу искал, а нашёл на рынке, когда вы уже поднимали петлю.

– Да понимаю я, – Павел потёр здоровой рукой распухшую скулу и поморщился. – Я ж не дурак, видел, как она к нему жмётся. Но зачем бить-то сразу? У меня работа такая. Мне вызов дали, я приехал. Девчонку я толкнул, да. Она под петлю полезла, я её убрал. Не со зла.

Он помолчал.

– Я и не хотел ничего писать, – продолжил он. – Мы с Михалычем отъехали уже, а тут эти, на патрульной. Им кто-то с рынка позвонил, что драка. Приехали, говорят: пиши. Я говорю, да не надо. А они: пиши, у нас план горит, тебе что, жалко. Ну, сел писать. Сижу вот, пишу, – он кивнул на дверь отдела. – Третий час уже пишу. Две буквы написал.

Он сказал это просто, без жалобы. Мне этого хватило, чтобы понять, что за человек сидит рядом со мной на ступеньке. Парню за день досталось от дворняги на Химиков и от Сани, а больше всего он переживал из-за двух написанных букв. Нормальный парень.

– Можете не дописывать? – спросил я.

– Могу, – сказал он. – Если капитан отпустит.

– Отпустит, если сами откажетесь. Без заявления у него только мелкое хулиганство, это штраф.

Павел посидел ещё, глядя на свою руку. Потом взял с перил окурок, посмотрел на него и выбросил в урну.

– Ладно, – сказал он и встал. – Только пусть он больше никому так не прописывает. В следующий раз не я могу приехать.

– Не пропишет, – сказал я и протянул ему визитку клиники. – Если рука начнёт дёргать ночью или пойдёт краснота выше запястья, звоните. В любое время, номер мобильный.

Павел взял визитку, сунул в нагрудный карман и ушёл в отдел.

Через двадцать минут оттуда вышла Ксюша, следом за ней Саня, на ходу складывая вчетверо какую-то бумагу. На крыльце он остановился, увидел меня и сунул её в карман.

– Штраф, – сказал он. – Тыщу. Капитан сказал, мне повезло, что ловец отказался, а то бы на пятнадцать суток…

– Помолчи, – отрезал я.

Он помолчал. Ксюша стояла у него за плечом и смотрела то на него, то на меня.

– Кувалду я забрал, – сказал я. – Он в машине. Чип стоит, паспорт выписан, собака по документам принадлежит клинике, а за каждый её зуб отвечает моя лицензия. Номер в акт я вписал сам, своей рукой. Если Кувалда кого-нибудь цапнет, придут ко мне, и будут закрывать клинику.

Саня открыл рот.

– Мих, я…

– Ладно, ты Кувалду потерял, – вздохнул я. – Бывает, дверь не закрыл, собака ушла. Ладно, ты мне не позвонил, это мы ещё отдельно обсудим. А бить-то нахрена?

– Он Ксюху толкнул, – тихо огрызнулся Саня. – У неё очки…

– Он её убрал из-под петли. Грубо, да. А ты ему лицо разбил при свидетелях, на глазах у всего рынка, и полиция приехала, пока ты кулак не разжал. Если бы он написал заявление, ты бы сейчас там сидел, Кувалда утром лёг бы на стол к Григорьичу, а я бы узнал об этом от Ксюши, которая ревела бы в три ручья.

Саня смотрел в асфальт. У него ходили желваки.

– Значит, так, – сказал я. – Семь дежурств подряд, с сегодняшнего. Вечером приходишь в клинику и ночуешь там. Сторожишь, смотришь стационар, смотришь двор. Если зов кого-нибудь из зверей поднимет и потащит к двери, звонишь сразу мне, в любое время, а сам никуда за ним не бежишь. Кувалда дежурит с тобой. Он теперь собака клиники, вот пусть клинику и охраняет.

– Семь? – переспросил Саня. – Мих, а пять нельзя? У меня в четверг…

– Восемь, – сказал я.

– Понял, – быстро сказал Саня. – Семь.

Он повернулся к Ксюше. Постоял, переступил с ноги на ногу и показал глазами на её очки, на треснутое левое стекло.

– Ксюх, – сказал он хрипло. – Это из-за меня. Если б я дверь закрыл… Я тебе новые куплю. Завтра же, какие хочешь, хоть в золотой оправе.

Ксюша ничего не ответила. Она шагнула к нему, обхватила его обеими руками за шею и уткнулась лицом ему в куртку. Саня застыл с поднятыми руками, не зная, куда их деть, потом осторожно обнял её за спину.

– Дурак, – сказала Ксюша ему в куртку. – Какие очки. Главное, что тебя выпустили. Я там три часа сидела и думала, что тебя не выпустят. Я думала, тебя посадят. Ты понимаешь, что я думала?

– Понимаю, – сказал Саня.

– Ничего ты не понимаешь, – Ксюша отодвинулась, сняла очки и вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Михаил Алексеевич, простите. Мы правда хотели вам сказать. Я ему сказала: если до вечера не найдём, я сама звоню. Мы бы сказали.

– Уже вечер, – заметил я.

– Вот, – сказала Ксюша и надела очки обратно. – Я и позвонила.

Я оценил логику и спорить с ней на крыльце отдела полиции не стал.

В такси, увидев Саню через заднее стекло, поднялся Кувалда. Он встал на полу, упёрся передними лапами в сиденье и тонко заскулил, совсем по-щенячьи, что для пса его размеров выглядело несолидно. Таксист обернулся на него и, судя по лицу, пожалел о своих шестистах рублях.

– Счётчик крутится, – сказал я Сане. – Платишь ты. Садитесь, поехали в клинику.

– Мих, – сказал Саня, открывая дверцу, и Кувалда ткнулся мордой ему в живот. – Семь дежурств, я понял. Я отдежурю. Честно.

В клинику мы вернулись в начале десятого. Свет в приёмной ещё горел. Хозяйка Муси сидела на той же скамье, в берете, с пустой переноской на коленях, а рядом с ней на стойке стояли две кружки и тарелка с остатками печенья. Любовь Степановна, судя по всему, никуда не уходила и женщину не бросила.

– Явились, – сказала Любовь Степановна, оглядев нас по очереди и задержавшись на Кувалде. – Шо, все живые? Ото ж хорошо. Шустрый, ты чего зелёный такой? Ты ел?

– Не ел, тёть Люб, – признался Саня.

– Та я так и думала. Там в холодильнике котлеты, мои, домашние. Разогреешь.

Кувалда обошёл приёмную по периметру, обнюхал скамью и ноги хозяйки Муси, тут же поджавшей их под себя, и лёг у двери, мордой к улице. Саня сел рядом с ним на корточки и что-то зашептал ему в ухо.

Смолина вышла из процедурной без халата, в свитере, с картой Муси в руке. По тому, как она держала карту, прижимая её к груди, я понял, что новости у неё нехорошие.

– Капельницу она перенесла нормально, – начала Смолина. – Ядро после неё поднялось, к семи было почти в норме. Я уже обрадовалась. В восемь оно снова пошло вниз, и сейчас там то же, что было днём. Может, даже холоднее. Я вам не звонила, потому что прямой угрозы нет, а вы были заняты.

– Спасибо, – кивнул я. – Значит, то, что её охлаждает, продолжает действовать. Капельница его просто перебила на время.

Я подсел на скамью к хозяйке. И обратился к ней:

– Расскажите мне, пожалуйста, чем вы её кормите. Подробно. И всё, что она получала за последний месяц, вообще всё, включая витамины и добавки.

– Да чем кормлю, – растерялась она. – Паштет кошачий, «Мурлыка», она другого не ест. Курочку варю. Рыбку не даю, мне говорили, нельзя. Витаминов никаких. Она же у меня никогда ничем не болела, доктор, двенадцать лет…

– Может быть, что-то новое в доме? Средство от блох, новый порошок для стирки, цветы?

– Ничего нового, – она подумала. – Ничего. Разве что чай.

Смолина подняла голову от карты.

– Какой чай? – спросил я.

– Укрепляющий, – сказала хозяйка. – Для Ядра. У меня давно лежал, мне его давно дали, бесплатно. Тогда по домам ходили девочки из клиники, через дорогу у вас тут была клиника, такая красивая, зелёная. Раздавали пробники, по пачке в одни руки. Я положила в шкаф и забыла. А на той неделе стала убираться, нашла. Там написано, «для укрепления Ядра питомца и гармонии с хозяином». Мусенька же старенькая уже, вот я и подумала. Стала ей в водичку добавлять, по ложечке. И сама пью, он вкусный, клубникой пахнет.