Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Лекарь Фамильяров. Том 15

Глава 1

Денисов остановился на краю покоса, там же, где стоял полчаса назад, и посмотрел на то место, где три дня подряд лежал холм. Место было. Покос тоже. Трава на нём стояла примятая, длинной полосой, но ямы под ней не было, как не было и вмятины от четырёх тонн, три месяца лежавших на одном месте. Только примятая трава и пар над ней от земли, ещё не остывшей под холмом.

Он подошёл ближе, продолжая держать шприц перед собой, и обошёл кругом примятую полосу. Борозды не было, отпечатка тоже, и ничто не показывало, куда четыре тонны ушли с этого места. Трава по краям полосы стояла также. Справа, за ельником, выли квадроциклы, теперь дальше, чем раньше, уходя вдоль леса в сторону избы. Слева, к ручью и к болоту, было тихо.

Денисов сделал полный круг, потом второй, и понял, что ходит кругами со шприцем в поднятой руке посреди пустого покоса. Он остановился и посмотрел влево, к ручью, потом вправо и прямо, в ельник, откуда шёл рёв.

Читать след он не умел, его и не было.

Он побежал к ёлке.

Одна палочка. Денисов набрал, и на этот раз длинные гудки шли долго, так долго, что он успел подумать, что Михаил Алексеевич сейчас отвечает на билет и не может взять, и ему придётся решать самому. Потом в трубке щёлкнуло.

– Подожди, – сказал Михаил Алексеевич очень тихо, куда-то в сторону, и потом ещё тише, глуше, уже не ему: – Простите. Живот. Прихватило, я быстро, вы же еще не озвучили билет же. Спасибо.

Денисов услышал шаги и дверь, потом ещё шаги, быстрые, и ещё одну дверь, голос вернулся, уже нормальный, но всё равно вполголоса.

– Говори.

– Его нет, – выпалил Денисов. – Михаил Алексеевич, его нет. Я прибежал со шприцем, а холма нет. Место есть, трава примята, а его нет. Ямы и следа тоже. Я обошёл два раза. Я не знаю, куда он ушёл, там квадроциклы справа, а слева тихо, а прямо ельник, а он четыре тонны, и я не знаю, куда идти.

В трубке помолчали. Денисов слышал, как Михаил Алексеевич дышит, и понимал, что он думает.

– Следа нет, потому что он не давит, – медленно проговорил я. – Он лёгкий для своих размеров, он же не мясо, он костяк и трава. Так. Ослабленный зверь его размера свободно не идёт, ему не хватает сил держаться на ногах. Он опирается. На ходу, рукой, о то, что стоит рядом, о стволы. Я видел, как он тянул руку к медведю и как клал ладонь на землю, он всегда ищет опору. Смотри по стволам, Кирилл.

– По стволам?

– Там, где он опирается ладонью, на коре остаётся мох. Живой, свежий, он растёт на нём самом и переходит на всё, чего он касается, я это видел на камнях у холма ещё в первый день, только тогда не понял откуда. Ищи на стволах мох на высоте его руки. Метра три, три с половиной от земли. Выше твоей головы, выше поднятой руки. Полоса или пятно, свежее, зелёное, на коре, где мху не место. Найдёшь одно, ищи следующее в ту же сторону. Он идёт по стволам, как по перилам.

Денисов обернулся к ельнику. Ели стояли стеной, с голыми стволами внизу и с лапами выше человеческого роста, гладя на уровне своих глаз, он ничего не видел. Он поднял голову.

На третьей ели от края покоса, на высоте, до которой он не дотянулся бы и с прыжка, кора была зелёной. Пятно шириной с кухонный стол, влажное и зелёное так, как не бывает зелёной осенняя кора.

– Вижу, – выдохнул он. – Одно вижу. На ели.

– Иди к нему. От него смотри дальше. Позвони, когда догонишь. И Кирилл, когда догонишь, не подходи спереди.

Денисов сунул телефон в карман, не разъединяя, перехватил шприц и пошёл к ели с пятном, обходя её так, чтобы видеть стволы за ней. Второе пятно он нашёл через двадцать шагов, на сосне, на той же высоте, в стороне от квадроциклов, к ручью.

Он побежал.

* * *

Второй раз меня отпустили молча. Я сказал про живот, извинился, центральный только посмотрел на часы и что-то записал, правый снова хмыкнул, уже без кулака, а левый впервые за утро повернул голову и посмотрел на меня оценивающе. Дронов кивнул. Когда я вернулся, все четверо сидели в тех же позах.

– Второй билет, – объявил Дронов, и я понял, что он вернулся к пропущенному. – Оболочка Ядра. Классификация повреждений и тактика при каждом.

Второй билет я сдавал на автомате, и теперь я целиком слышал себя со стороны, от начала до конца, будто отвечал не я, а кто-то. Голос был ровный, слова стояли в правильном порядке, я прошёл классификацию с её четырьмя степенями и тактику при каждой, а потом показания к операции.

Я говорил и одновременно считал, от ёлки до второго пятна двадцать шагов, от второго до третьего сколько, куда он идёт, к ручью, броду, зачем ему брод, а квадроциклы тоже пойдут через брод, потому что другой дороги к избе нет, Матвей это сказал ещё вчера.

– Достаточно, – сказал Дронов, когда я дошёл до противопоказаний. – Четвёртый билет.

Четвёртый был про эфирограф, про чтение модели и про типовые ошибки чтения, на нём я поплыл бы до того, как купил эту трёхсоткилограммовую машину и перестал с ней расставаться. Я отвечал и смотрел на телефон, скрывать это было уже бесполезно, все это видели.

Телефон завибрировал на середине фразы про ложную тень от узла.

Я не успел даже договорить фразу, а третьего объяснения у меня, честно говоря, и не было, потому что живот и мочевой пузырь я использовал, а третьего органа, на который можно сослаться при комиссии, у человека нет.

Дронов положил ладонь на стол, плашмя, без хлопка, и от этого центральный перестал писать.

– Покровский, – сказал Дронов. – Куда вы всё время бегаете?

Телефон дрожал. Я посмотрел на экран, на имя, потом на Дронова, и у меня было мгновение на то, чтобы придумать, что сказать, и за это время я понял, что придумывать не буду, хотя и смог бы. Дронов сидел передо мной с тем же лицом, с каким показывал мне гидру в закрытом крыле и говорил «вы оперировали, вы и ведёте», и врать ему было глупо.

– Там зверь, – ответил я. – В лесу под Питером, в карантине. Коповник. Эфирный великан, ферал, Ядро пятого-шестого уровня, четыре тонны. Он болен, у него гаснет Ядро, я осматривал его во вторник и оставил там своего врача на замерах. Сегодня утром рядом с ним начали шуметь, и он встал. Ему нельзя вставать, он этого не переживёт. Мой врач там один, и я говорю ему по телефону, что делать, потому что больше некому. Если я не отвечу, зверь умрёт, а затем и весь лес. Вот куда я бегаю, Владимир Константинович.

За столом стало тихо.

– Коповники, – подал голос левый, и голос у него оказался высокий, не по фигуре. – В реестре ферал-зверей коповники не значатся. Ни в одном.

– Значит, реестр неполный, – ответил я.

– Помолчите, – бросил Дронов левому, не повышая голоса, и левый замолчал на полуслове. Дронов посмотрел на меня, перевёл взгляд на телефон и снова на меня.

– Отвечайте здесь, – распорядился он. – Громкую связь. При комиссии.

Я взял телефон, провёл пальцем, нажал на динамик и положил обратно на стол, на середину, чтобы все слышали. Из телефона донёсся шум ветра и тяжелое дыхание, с хрипом, и голос Денисова на весь класс.

– Михаил Алексеевич! Я догнал. Я его догнал, он у ручья, ниже холма, метров триста, он идёт вдоль берега, к броду. Медленно. Он идёт на четырёх, руками тоже, останавливается через каждые шагов десять и стоит. Я перед ним стоял, кричал, махал руками. Потом перед ним встал, прямо перед мордой, он на меня посмотрел и пошёл дальше. Ноль реакции. Шприц у меня в руке, а до груди я не достаю, грудь у него на высоте второго этажа, когда он на четырёх, да я даже до колена ему не достаю. Михаил Алексеевич, как до Ядра добраться? Куда колоть?

Голос Денисова разносился по аудитории, от доски до окна, и четыре человека высшей категории слушали, как мой врач докладывает с берега ручья про четырёхтонного зверя, которого нет в реестре. Правый снял очки, центральный положил ручку, оба смотрели на телефон так, будто из него сейчас вылезет коповник.

– Слушай меня, Кирилл. Спереди не подходи, к груди снизу не лезь, он тебя не увидит и наступит, не специально, а потому что слаб и не может это контролировать. Иди сзади, к задней ноге, бедру. Бедро у него самое толстое место, ты видел, и костяк там не сплошной. Там ветви, как у дерева, толстые, с твою талию, и между ними прогалы, в которые проходит человек. Я это видел, когда лежал у него под дёрном. Найди прогал между ветвями бедра, снизу, у самой земли, где висит сено. Раздвинь сено и лезь внутрь.

– Внутрь, – повторил Денисов.

– Внутрь. Между ветвями костяка, вверх, как по лестнице, они идут наискось и держат. Из бедра в корпус, вдоль позвоночной ветви, вперёд, к груди. С каждым шагом там будет теплее, ты почувствуешь. Ядро под грудной ветвью, самое тёплое место, оно будет над тобой, когда ты дойдёшь. Иглу под грудную ветвь, снизу вверх, туда, где горячо. Всё, что в шприце. И сразу слезай, не жди, что будет.

– Из бедра. По ветвям. К груди. Под грудную ветвь, – Денисов дышал в трубку. – А если он ляжет, пока я внутри?

– Тогда ты окажешься между ветвями, а ветви держат. Ложится он медленно. Успеешь.

– Лезу, – отозвался Денисов, и в трубке затрещало, связь оборвалась, и на весь класс пошли короткие гудки.

Я выключил динамик и положил телефон. Руки у меня были сухие. Я это отметил и удивился.

В аудитории никто не говорил. Правый держал очки в руке и не надевал, центральный смотрел в свои листы, не читая. Дронов сидел прямо, не касаясь спинки, и смотрел на меня, я не мог бы сказать, что было у него в лице, в нём не было ничего, что я умел бы прочесть.

– Пятый билет, – сказал Дронов.

* * *

Пятый был про послеоперационное ведение при надрыве оболочки, я его сдал так, как обещал Смолиной, без единой запинки, оболочек через мои руки прошло больше, чем через руки всех четверых за столом вместе взятых, и это простая арифметика. Я говорил про сроки, контроль ритма, про то, на какие сутки можно снимать поддержку и на какие нельзя ни при каких показателях, и слышал себя со стороны так же, как на втором билете, только теперь этот голос мне не мешал. Он работал. Я слушал его и думал про телефон.

Телефон лежал тихо. С того момента, как Денисов сказал «лезу», прошло, по моим подсчётам, минут двенадцать, и за это время человек мог пролезть в бедро четырёхтонного зверя, подняться по костяку к груди и вколоть сто пятьдесят миллилитров под грудную ветвь. А мог и застрять на полпути, между ветвями. Телефон молчал, и я не знал, что это значит.

– Достаточно, – остановил меня Дронов. – Вопросы комиссии.

Четыре вопроса было от Дронова, центральный открыл рот на первом и закрыл его, когда понял, что вопрос уже задан. Все четыре были про метод. Первый был про время пережатия, сколько минут держать стволы при трёхствольной сети до того, как разрыв станет необратимым. Я ответил цифрой, той, что вывел на гидре, и добавил, что цифра одна, и гидра была одна, и что я бы не стал закладывать её в протокол без второго случая.

Дальше он спросил про критерии остановки, по каким показателям прекращать, если Ядро начало сбрасывать ритм раньше расчётного времени. Я назвал три показателя и порядок, в котором на них смотреть.

На третьем вопросе, про повторное применение, можно ли разрывать сеть у одного и того же зверя дважды, с промежутком, я поплыл. Содержание я знал, поплыл я на первом слове, начал говорить «можно», услышал, что говорю, и остановился, «можно» было неправдой. Дронов ждал. Я сказал нет. Я неправильно начал. И ответил заново, что дважды нельзя, потому что контуры после первого разрыва срастаются не там, где были, и вторая развилка ляжет ниже первой, пережать её выше уже анатомически не получится. Дронов в лице не изменился.

Последний вопрос он задал коротко, что я буду делать, если завтра ко мне привезут пятиствольную сеть с мигрирующим осколком, при том, что метод на пяти стволах опасен, а учебник на пяти стволах бесполезен. Я сказал, что не знаю. Что буду думать над столом, а не до него, и на его месте я бы такой вопрос тоже задал, потому что правильный ответ на него нигде не написан.

Правый, с учебником, задал свой единственный вопрос, по учебнику, про дозировку при поддержке оболочки, и я ответил по учебнику, в этом месте учебник был прав. Он кивнул и закрыл книгу. Левый ничего не спросил.

Дронов посмотрел на часы.

– Два часа, – констатировал он. – Покровский, выйдите. Комиссия посовещается.

Я встал, взял телефон со стола и пошёл к двери, уже у двери всё-таки обернулся. Четверо сидели за столом, центральный собирал листы, правый протирал очки, а левый смотрел на Дронова. Дронов смотрел в стол перед собой, на свой лист с тремя записанными строчками, и лицо у него было такое, будто он читал их в первый раз.

Я вышел и закрыл за собой дверь.

* * *

В коридоре было пусто, стекло работало в обе стороны, я видел их так же, как они. Центральный говорил, глядя в листы, и правый отвечал ему, показывая на учебник, а левый молчал и смотрел на Дронова. Дронов сидел, откинувшись на спинку стула впервые за два часа, и молчал. Звука через стекло не проходило, я отвернулся, читать по губам я умею плохо, а угадывать не хотел.

Я набрал Денисова.

Длинные гудки. Я стоял у стены, спиной к стеклу, прижав телефон к уху, и считал их, на седьмом пошли короткие. Я набрал ещё раз. На этот раз взяли, и первое, что я услышал, было частое дыхание, с присвистом, и потом шёпот.

– Михаил Алексеевич. Я внутри.

– Где внутри? Говори, где ты.

– В бедре. В правом, – Денисов шептал так, будто зверь мог его услышать, и, возможно, был прав. – Я нашёл прогал, снизу, как вы сказали, там сено висело, я его раздвинул. Внутри темно. Ветви толстые, как вы говорили, я лезу по ним. Они шатаются. Михаил Алексеевич, они шатаются при каждом его шаге, я держусь и жду, пока он остановится, и лезу дальше, а потом он опять идёт.

– Ты где сейчас, по высоте?

– Выше бедра. В корпусе, я думаю. Тут теплее. Тут заметно теплее, и я вижу наружу в прогалы, между ветвями просвечивает, там сено тонкое.

– Что ты видишь?

Он помолчал, и я услышал, как он дышит, устраиваясь, и как рядом с ним что-то длинно скрипит, по-деревянному.

– Он стоит, – прошептал Денисов. – Мы остановились. Стоит над бродом, прямо над водой, я вижу воду. На том берегу квадроциклы. Они стоят, заглохли, все четыре, там люди слезли и стоят рядом, один держит ружьё, но не поднимает. Между ними и нами пикап. Матвей. Матвей вылез, он стоит перед пикапом и кричит, руками машет. Они стоят.

Я это представил. Четыре тонны стояли над бродом на четырёх опорах, на том берегу у заглохших квадроциклов топтались люди, а между ними и зверем стоял егерь в штормовке с раскинутыми руками. Внутри зверя, в корпусе, сидел мой врач со шприцем Жане и смотрел на всё это сквозь сено. За два часа комиссия не задала мне ни одного вопроса, ответ на который стоил бы столько, сколько стоил сейчас следующий вопрос Денисова.

– Михаил Алексеевич, я почти у груди. Выше меня тепло, прямо горячо, я рукой чувствую, это оно. Ветвь надо мной, толстая, поперёк. Это она? Грудная?

– Она. Игла под неё, снизу вверх.

– Он шевелится, – шёпот стал быстрее. – Он опять шевелится, Михаил Алексеевич, поднимает руку, я вижу в прогал, правую, он её поднимает и держит, смотрит на них. Колоть сейчас или ждать, пока он встанет ровно? Если он шагнёт, пока я колю, игла уйдёт вбок. Если ждать, он может пойти на них. Колоть или ждать? Михаил Алексеевич?

Я открыл рот.

– Коли сейчас, пока он стоит на четырёх, потому что…

Связь оборвалась без гудков, и в трубке наступила тишина. Я отнял телефон от уха и посмотрел на экран. Вызов завершён. Я нажал повтор.

Пошли длинные гудки.

За спиной у меня щёлкнула дверь, я обернулся, не отнимая телефона от уха. Дронов стоял на пороге аудитории, придерживая дверь рукой, и смотрел на телефон.

– Покровский, – сказал он. – Заходите.

Глава 2

Гудки шли. Я смотрел на экран и считал, а Дронов стоял на пороге и ждал, придерживая дверь плечом. По его лицу я опять не мог ничего прочесть. На седьмом гудке я нажал отбой, сунул телефон в карман и пошёл к двери. Если Кирилл сейчас висел между ветвями костяка со шприцем в руке, мой звонок ему помочь не мог, а если он уже слез, то позвонит сам.

В аудитории ничего не изменилось. Четверо сидели за столом в тех же позах, только листы у центрального были собраны в стопку и перед ним лежал один, заполненный, с печатью внизу. Правый держал учебник закрытым, ладонью сверху. Левый смотрел на меня. Дронов прошёл мимо меня к своему стулу, сел и показал мне на место напротив.

– Садитесь, – буркнул он.

Я сел и положил руку на бедро, поверх кармана, чтобы почувствовать вибрацию, если она будет.

Пока центральный перекладывал листы, я смотрел на них также, как и через стекло, и видел, что совещание было коротким и единогласным. У левого руки лежали на столе ладонями вниз, он на меня уже не смотрел, он смотрел в окно. Правый протёр очки и надел их. Центральный поставил на лист вторую печать, подышав на неё, и это была уже печать ЦФГ, такую ставят на документ, который уходит из здания. Собираясь валить, вторую печать не ставят.

Центральный надел очки, взял заполненный лист и прочёл с него, не поднимая головы, что аттестационная комиссия в составе четырёх членов рассмотрела ответы аттестуемого Покровского Михаила Алексеевича по пяти билетам и вопросам комиссии. Дальше он читал ровно, с паузами, я слушал формулировки, которые знал наизусть. Потом он опустил лист.

– От себя добавлю, – он снял очки. – Комиссия отметила ответ по третьему билету, многоствольные сети. Границу метода вы определили точнее, чем это сделано в литературе. И ещё одно. Комиссия отметила, что аттестуемый в течение экзамена по телефону вёл пациента, ставил диагноз и давал назначения, зная, что за это может лишиться допуска к аттестации. Это зафиксировано в протоколе как положительная характеристика.

Левый ничего не сказал. Правый кивнул, не снимая ладони с учебника.

Положительная характеристика. Я сидел и думал о том, что эту фразу центральный мог бы прочесть с того же листа с другой интонацией, и тогда она называлась бы «нарушение регламента аттестации» и стоила бы мне допуска. Разница была в одном слове в протоколе, и это слово написал кто-то из четверых, пока я стоял в коридоре и слушал гудки.

– Могли бы просто сказать, что у вас пациент, – Дронов смотрел на меня через стол. – Мы бы поняли.

Этот человек в своём кабинете объяснял мне, что на комиссии будет валить меня сам по билетам, зная заранее, где и какими словами бьют. В среду Серебряников пересказал мне по телефону, что Дронову без разницы, когда именно меня валить. Я помнил и то, и другое.

– Мне передали, что вы собирались меня валить, Владимир Константинович, – ответил я. – Два часа. А заваливаться я не хотел, у меня клиника. Поэтому пришлось действовать по наитию.

Правый хмыкнул в кулак. Центральный посмотрел на Дронова, и я подумал, что про «валить» за этим столом он слышит впервые.

– Собирался, – согласился Дронов. – Вы правильно сделали, что не поверили. В нашем мире никому нельзя доверять. Надеяться можно только на себя, остальное, это везение. Запомните это, вам пригодится.

Он протянул руку через стол. Я встал и пожал её.

– Поздравляю, – он отпустил мою руку. – Экзамен вы сдали.

Я ждал, что внутри что-то отзовётся, но ничего. Пульс как был, так и остался, ладони сухие, в голове тот же счёт, от ёлки до второго пятна двадцать шагов, от второго до брода триста метров, Денисов внутри, связь оборвалась на слове «потому что». Радоваться я буду потом, когда пойму, чему.

Центральный развернул лист ко мне, положил рядом ручку и показал, где подписать. Я расписался в журнале, в графе «ознакомлен», и получил в руки аттестационный лист. Четыре подписи, печать, дата.

Заключение надзора Серебряников отдал мне из рук в руки, заявление на статус висело в надзоре с августа, и единственное, чего в этом пакете не хватало, была категория у главного врача. Теперь она была. Пакет полный. Можно досылать и ждать.

Ура, Покровский, тихо и про себя, вслух ты это скажешь дома.

– Спасибо, – сказал я всем. – Разрешите идти?

– Идите, – Дронов уже смотрел в свой лист, на три записанные строчки.

Я сложил аттестационный лист пополам, убрал во внутренний карман куртки, застегнул его и вышел.

* * *

Из коридора я не ушёл. Остановился у той же стены, спиной к стеклу, достал телефон и набрал Денисова ещё раз. Гудков не было, голос сообщил, что абонент временно недоступен, и предложил перезвонить позже. Я перезвонил еще раз. Абонент был также недоступен.

В лесу за бродом связь ловила через раз, это я знал ещё с вторника, а внутри четырёх тонн костяка и сена она не ловила совсем. Телефон у Денисова мог лежать в кармане, пока сам он сидел между ветвями и ждал, когда зверь ляжет. Был и другой вариант, с Денисовым под зверем, и исключить его, стоя у стены в коридоре ЦФГ, я не мог. Я убрал телефон и стал считать, за сколько такси довезёт меня до клиники в пятницу днём.

Дверь аудитории открылась. Вышел Дронов, за ним, придерживая под мышкой учебник, вышел правый. Дронов направился ко мне, я убрал руку от кармана.

– Покровский, – он остановился в шаге, повернулся к своему спутнику и представил его так, как представляют на кафедре, полным титулом. – Уважаемый профессор Колчин. Игорь Дмитриевич.

Я пожал протянутую руку. Колчин. В прошлой жизни у меня на полке стояла тонкая книга в серой обложке, про послеоперационное ведение при повреждениях оболочки, и к ней я лазил чаще, чем к толстым учебникам, потому что в ней были таблицы по суткам и дозы, которых больше нигде не было. На корешке стояло «Колчин». Ту книгу я покупал дважды, первую зачитал до того, что она разошлась по корешку, а вторую у меня увели с кафедры, и больше её было не достать. Лица на обложке не было, лицо я видел сейчас, в первый раз, и это было лицо человека лет под семьдесят, грузного, который два часа просидел напротив меня с учебником и задал один вопрос.

Ого. Вот кому я сдавал.

– Игорь Дмитриевич хочет познакомиться с вами поближе, – продолжал Дронов. – Просил, так сказать, подвести. Я подвёл. А я пойду, мы-то с вами знакомы.

Он кивнул нам обоим и ушёл, с той же прямой спиной, с какой два часа сидел за столом. Я подумал, что лишних слов он мне не говорил и на восьмом этаже, и сегодня обошёлся без них, и что это, по-видимому, и есть его способ сказать лишнее.

– Михаил Алексеевич, – Колчин всё ещё держал мою руку и теперь пожал её второй раз, уже не по протоколу. – Я вас слушал два часа и, признаться, кое-что записал. Нет, не в протокол. Для себя. Вы не против, если мы обменяемся телефонами? Я хотел бы пригласить вас к нам на кафедру. Не читать, упаси бог, просто поговорить. У меня там есть кому послушать про границу метода от того, кто нашёл её руками.

– С радостью, – ответил я, и это была правда.

Мы обменялись номерами. Он диктовал медленно, по две цифры, проверяя по своему экрану, сам записал мой номер, с третьего раза, дважды промахнувшись мимо кнопки. Телефон у него был старый, с большими цифрами. Я сохранил номер просто под фамилией, без «профессор». Браслета на запястье не было, это мне понравилось больше всего.

– Позвоню на неделе, – сказал он. – Идите, по вашему лицу видно, что вас ждут в другом месте.

Я поблагодарил, попрощался и пошёл к лестнице. На площадке я ещё раз набрал Денисова.

Абонент был недоступен.

* * *

На улице было начало первого. От ЦФГ до клиники в пятницу днём минут двадцать пять, если без пробок, и сорок, если с ними. Я вызвал машину, стоя на крыльце, в метро телефон ловит хуже, чем в лесу за бродом, поэтому сразу отмёл этот вариант.

Такси подошло, я сел назад. В машине играло радио, я включил звук на телефоне, положил его на колено экраном вверх и смотрел на него до самого Литейного. Там он зазвонил сам.

– Михаил Алексеевич! – Денисов кричал, и за его голосом шумел ветер и, кажется, вода. – Михаил Алексеевич, всё хорошо! Всё получилось! Я вколол, всё, что было, под грудную ветвь, снизу вверх, как вы сказали, и он ничего, стоял, а через минуту медленно пошёл вниз, я почувствовал по ветвям, они пошли вниз, и я полез обратно, по тем же ветвям, вниз, в бедро, и вылез, пока он ещё садился. Он лёг! Он лежит, Михаил Алексеевич, на четырёх, ладонь на земле, и дышит, я видел, как сено на груди ходит. Он лежит и спит, по-моему…

– Ты цел? – перебил я.

– Я цел. Я весь в сене, даже в волосах, и руки, – он засмеялся, с хрипом, – руки трясутся, но я цел. Я вылез и отошёл, как вы сказали, и он лёг, на то же место, у брода, прямо у воды. Квадроциклисты как заглохли на том берегу, так и стоят, они видели, как он садится, теперь курят, а между ними и бродом Матвей с пикапом поперёк дороги. Матвей разбирается. Он мне сказал, чтобы я к ним не лез, что это дело егерское, зверь цел, и это главное, с людьми он разберётся сам.

– Матвей прав, – отрезал я. – Не лезь.

– Я не лезу. Я сижу на камне в десяти метрах от него и смотрю, как он дышит, – Денисов перевёл дух. – Михаил Алексеевич, он спит. Правда спит. Я трогал ладонь, она тёплая.

Я закрыл глаза и посидел так два квартала. Водитель посмотрел на меня в зеркало, ничего не спросил и переключил радио на другую станцию, где тоже пели. Зверь лежал у брода и дышал, мой врач сидел рядом на камне с сеном в волосах, и это было то, чего я хотел от сегодняшнего дня больше, чем бумаги с четырьмя подписями во внутреннем кармане.

А потом я открыл глаза. Денисов ждал на своём камне, и кое-что я ему ещё не сказал.

– Кирилл. Слушай внимательно. Он встал, прошёл триста метров на своих четырёх, стоял под шум и крик, его уложили ударной дозой седативного в Ядро. Для здорового зверя это стресс. Для зверя, у которого Ядро гаснет четвёртый месяц, это удар, которого Ядро может не выдержать. Не сейчас. Через час, три, к вечеру. Я не знаю, когда, потому что не знаю, что с ним. Мы до сих пор этого не знаем. Вода чистая, грунт тоже, а Ядро гаснет.

– Понял, – голос у Денисова стал собранным.

– Нужна динамика. Замеры по графику, чаще, каждый час, пока он спит. Температуру мха, пульсацию ладонью, сколько раз в минуту. Пробы с него повторно, кровь, если доберёшься до канала, и мох с груди, свежий, после укола. Всё в контейнеры с подписью, когда взято. Сравним со вторничными. Если пульсация пойдёт реже, чем во вторник, звонишь мне сразу, в любое время.

– Понял. Беру повторные, – он уже шёл, я слышал по дыханию. – Контейнеры у меня в коробке, в доме. Я сейчас схожу. Михаил Алексеевич, а вы? Как?

Я посмотрел в окно. Такси стояло на светофоре за два квартала от клиники, и за стеклом шёл обычный пятничный день.

– Сдал.

В трубке помолчали, потом Денисов сказал «ура» так тихо, что я едва разобрал, и ещё раз, громче, затем пошли короткие гудки, связь оборвалась. Такси тронулось, поехало дальше.

* * *

В приёмной никто не работал. Это я понял с порога, у стойки стояли все, Люба за стойкой, Ксюша перед стойкой с журналом, прижатым к груди, Саня у стены с пакетом, из которого торчал батон, Петрович у двери в лабораторию с кружкой, и даже Смолина вышла из кабинета и стояла у вешалки, сложив руки, с таким лицом, с каким она ждёт результат анализа.

Пациентов в приёмной было двое, женщина с переноской и дед с кроликом на руках, они тоже смотрели на дверь, потому что смотрели и все остальные. Феликс сидел на своей жерди у окна и делал вид, что спит.

Я снял куртку, повесил её и вытер ноги. Люба не выдержала первой.

– Ну шо? – она упёрлась обеими ладонями в стойку. – Михаил Алексеевич, та не тяните, шо там?

– Сдал.

Дальше произошло то, что я потом вспоминал по частям, целиком этого увидеть было невозможно. Люба всплеснула руками так, что со стойки слетел журнал записи, и сказала «ото ж», и ещё раз «ото ж я ж говорила», и ещё что-то по-ростовски, чего я не разобрал, потому что одновременно с ней Ксюша выпалила «я знала, я знала, я вчера карты раскладывала, там был король», уронила свой журнал, наклонилась за ним и снесла бедром стойку с бланками. Бланки поехали по полу. Петрович кивнул, поставил кружку на подоконник и ушёл в лабораторию, закрыв за собой дверь. Смолина сказала сухо, что иначе и быть не могло.

– Там был король, – повторяла Ксюша, собирая бланки с пола и роняя половину обратно, – король и десятка, десятка это дорога, а король это… это вы, Михаил Алексеевич, в очках, ну то есть без очков, но вы…

– Мельникова, – напомнил я, – бланки.

– Бланки, да, – выпалила она и уронила ещё два.

Пухлежуй вылез из-под стула Любы, подошёл ко мне, обнюхал ботинки и облизал руку, которую я ему не протягивал. Рука стала мокрой до запястья.

– Та отстань ты от человека, – Люба перегнулась через стойку, – он тебе шо, батон? Иди сюда, под стул.

А потом подбежал Саня. Он бросил пакет с батоном на стул, обхватил меня поперёк туловища, оторвал от пола и закружил по приёмной, между стойкой и вешалкой, так что у меня перед глазами прошли по кругу Люба, окно с Феликсом, дверь лаборатории, Смолина, дед с кроликом и снова Люба.

– Мих! Мих, ты сдал! Ты сдал, а я говорил! Я всем говорил, что он сдаст!

– Ну хватит, хватит, – я хлопнул его по спине, – поставь на место. Шестаков. На пол.

Он поставил. Я подождал, пока все успокоятся. Саня стоял передо мной, красный, со сбитой набок чёлкой, и улыбался так, что мне стало совестно за все наказания, которые я ему назначал. Потом совесть прошла, наказания он заработал честно.

Я стоял посреди приёмной с мокрой рукой, бланками под ногами, и смотрел на них. Нас тут набралось шестеро, не считая пациентов, зверей и батона на стуле. Год назад здесь были стойка, кушетка и я. Я подумал, что это хорошая клиника, и что эту мысль я никому не скажу, потому что она не прагматична.

– Торт, – объявила Люба. – Я испеку торт. Сегодня. Та шо там печь, у меня всё есть, «Прага», вы ж любите «Прагу», я вчера ещё шоколад купила, я знала.

– Подождите с тортом, Любовь Степановна, – остановил я её.

– Та шо ж ждать?

– Вот так. Я сдал экзамен. Это бумага. Статуса у клиники пока нет, его дают после рассмотрения, и до тех пор мы с вами пет-пункт, как и вчера, – я показал на бланки на полу. – Дошлём документы, получим статус, тогда и будем отмечать. Тортом, «Прагой», чем хотите. А пока, за работу. У нас в приёмной два пациента смотрят, как мы прыгаем.

Женщина с переноской улыбнулась. Дед сказал, что он не торопится, кролик тоже.

Все разошлись. Ксюша собрала бланки, а Саня, подняв Любин журнал, забрал батон и унёс его в стационар, и я так и не узнал, зачем он его принёс. Смолина у двери кабинета задержалась.

– Как Броды? – спросила она вполголоса. – Вы с утра не звонили, я два раза смотрела телефон.

– Зверь встал от шума и прошёл триста метров. Денисов его уложил. Залез внутрь и уколол в Ядро по инструкции с моих слов по телефону. Лежит, спит. Денисов берёт повторные анализы. Вечером расскажу.