Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

– Командир! Я еду вслепую! Снаружи грязевое месиво, радар пустой! Дайте маршрут, или мы в болото улетим!

Три проблемы одновременно. Как обычно. В сапёрном деле это называется «каскадный отказ», когда одна неисправность тянет за собой вторую, вторая третью, и если не расставить приоритеты в первые десять секунд, каскад превращается в лавину, а лавина в братскую могилу.

Приоритет первый: маршрут. Приоритет второй: Кот. Приоритет третий: они совпадают.

Я поднял левую руку. Открытая ладонь повернулась к Дюку. Жест, который не нуждался в переводе. Стоять. Это моя работа.

Дюк остановился. Кулаки разжались. Он отступил на полшага, но остался стоять, нависая над Котом с другой стороны, создавая тень, которая ложилась на контрабандиста, как вторая крышка гроба.

Я тяжело опустился на скамью напротив Кота. Сервоприводы в ногах загудели на низкой ноте, принимая вес «Трактора», и металлическая скамья просела, жалобно звякнув креплениями. Правое колено при сгибании выдало знакомый хруст, который уже стал моей визитной карточкой, как скрип двери в фильме ужасов.

Я снял ШАК-12 со спины. Отстегнул ремень, перекинул карабин через голову, уложил на колени. Массивное оружие легло на бёдра знакомой, успокаивающей тяжестью, и в красном свете тактической лампы вороненая сталь ствола казалась чёрной, как нефть.

Медленно, методично проверил фиксацию магазина. Пальцы нащупали защёлку, надавили. Щелчок. Магазин сел плотнее на миллиметр. Я отпустил затворную раму, и она лязгнула, досылая патрон, и этот металлический лязг заполнил весь отсек, отразился от бронированных стен и ударил Кота по нервам, как пощёчина.

Не потому что я собирался стрелять. А потому что звук передёргиваемого затвора в замкнутом пространстве действует на подсознание надёжнее любых слов.

Тридцать лет в зонах боевых действий научили меня одной простой вещи: паника боится ритуала. Когда рядом с тобой кто-то спокойно, размеренно готовит оружие, твой мозг переключается с истерики на подчинение, потому что где-то в рептильной части подкорки сидит понимание: этот человек контролирует ситуацию, а ты нет.

Я наклонился вперёд. Посмотрел Коту в глаза. Не сверху вниз, как секунду назад. На одном уровне. Глаза в глаза.

И заговорил тихо, монотонно, ровно, как говорят с паникёрами на минном поле, когда они уже наступили и стоят на нажимной пластине, и единственное, что удерживает их от рывка в сторону, это голос сапёра, который объясняет, что будет дальше.

– Дюк, – обратился я к нему, не сводя взгляда с Кота.

Здоровяк за спиной Кота шевельнулся.

– Положи руку на гидравлический рычаг кормовой аппарели.

Дюк нахмурился, бросил на меня быстрый взгляд, но послушался. Его огромная ладонь легла на красный рычаг у кормовой двери, и пальцы обхватили рукоятку, как обхватывают шею курицы перед тем, как свернуть.

Кот увидел это. Глаза метнулись к рычагу, потом обратно ко мне. Скулёж стих, сменившись прерывистым, рваным дыханием.

– Хочешь наружу? – спросил я. Голос ровный. Никакой угрозы. Просто вопрос. – Пожалуйста. Я не буду тратить на тебя патрон. Дюк дёрнет рычаг, аппарель опустится. Ты выйдешь.

Я помолчал. «Мамонт» качнулся, переваливаясь через очередной корень, и Кот стукнулся затылком о ребристую броню. Не заметил.

– Там кромешная тьма. Льёт дождь. У тебя свежий гипс, и от тебя несёт кровью на два километра. Местные апексы не убивают быстро, Кот. Они начнут жрать тебя с ног. Ты будешь орать в грязи минимум час, пока они не доберутся до горла.

Каждое предложение я произносил с паузой. Не для драматического эффекта. Для того, чтобы картинка успела нарисоваться в его голове. Паника работает на образах, и если хочешь переключить человека с одного страха на другой, нужно дать ему время увидеть.

– Или ты сидишь здесь. За двадцатью тоннами корпоративной стали. И показываешь дорогу, – я откинулся назад.

ШАК лежал на коленях, и мои пальцы покоились на цевье, расслабленные, спокойные. Ничего показного. Просто человек с оружием, который предлагает выбор.

– Выбирай. Прямо сейчас. Дюк, готовь рычаг, – велел я.

Дюк чуть сдвинул рычаг. Гидравлика отозвалась коротким шипением, и кормовая аппарель дрогнула, просев на полсантиметра.

В образовавшуюся щель хлестнул сырой ночной воздух, напитанный дождём, гнилью и чем-то тяжёлым, мускусным, чем пахли джунгли Красной Зоны, когда в них водилось что-то крупное и голодное.

Кот смотрел на рычаг. Капли пота катились по его лицу, и в красном свете лампы они казались каплями крови, медленными, тяжёлыми, прочерчивающими дорожки по грязной коже. Он сглотнул, и кадык дёрнулся вверх-вниз, и этот звук, влажный, громкий, глоток ужаса, был слышен в отсеке отчётливее, чем гул дизеля.

Дрожащая рука отпустила волосы. Пальцы разжались, и слипшиеся пряди упали на лоб. Кот открыл рот, чтобы что-то сказать…

Но в этот момент интерком взорвался:

– КОНТАКТ! СПРАВА! МАТЬ ВА…

Голос Фида утонул в грохоте.

Удар пришёлся в правый борт, и мир перевернулся. И сделал это не метафорически.

«Мамонт» встал на левые колёса. Двадцать тонн бронированной стали оторвались от земли правой стороной, и на мгновение, на одно невыносимо длинное мгновение, внутри отсека исчезла гравитация.

Тело «Трактора» оторвалось от скамьи, и я повис в воздухе, невесомый, бессильный, с карабином, который поплыл в сторону, вырываясь из рук.

Левая рука нашла потолочный поручень. Пальцы сомкнулись на стальной трубе с хрустом, который ощутился в каждом суставе. Правая прижала ШАК к груди, вдавив приклад в рёбра.

Потом «Мамонт» рухнул обратно. Левые колёса ударили о землю, и корпус содрогнулся от удара, который прошёл через подвеску, через раму, через пол, через подошвы ботинок и позвоночник, вверх, до макушки. Зубы клацнули. Я прикусил язык, и во рту расплылся медный привкус синтетической крови.

Дюк слетел с ног.

Его центнер врезался спиной в кормовую бронедверь, и дверь загудела колоколом, а здоровяк сполз по ней на пол, хватая ртом воздух. Док упал со скамьи, рюкзак вылетел из рук, и ампулы рассыпались по рифлёному полу с пластиковым стуком, покатились по ребрам настила, как бильярдные шары по зелёному сукну.

Алиса ударилась плечом о борт и скрючилась, прижимая руку к ушибленному месту. Кот вообще исчез из поля зрения, забившись куда-то под скамью.

Шнурок завизжал. Пронзительно высокий, сверлящий визг, от которого заломило в висках. Маленькое зелёное тело юркнуло под дальнюю скамью и свернулось в дрожащий клубок, прижав лапы к голове и спрятав морду под собственный хвост.

Красная тактическая лампа мигнула. Мигнула снова, разбрызгивая по стенам стробоскопические красные вспышки. Искра сорвалась с плафона, маленькая, яркая, как от сварки. Лампа погасла.

Темнота.

Полная, слепая, вязкая темнота, в которой не было ничего, кроме гула дизеля, тяжёлого дыхания восьми пар лёгких и чьего-то стона.

Секунда. Две. Потом включились аварийные стробоскопы, тусклые жёлтые вспышки, которые мигали раз в полсекунды, превращая десантный отсек в кошмарную дискотеку, где вместо танцоров были люди на полу, вместо музыки скрежет когтей по металлу.

Скрежет шёл снаружи. Сверху и справа. Высокий, мерзкий, вибрирующий звук, от которого вставали дыбом несуществующие волоски на синтетической коже «Трактора».

Когти. Что-то драло кевларовое покрытие брони, как кот дерёт обои, только обои были из кевлара, а кот весил с тонну.

«Мамонт» просел на рессорах. Правый борт опустился, левый поднялся, и пол накренился градусов на десять. Что-то невероятно тяжёлое сидело на крыше, и под его весом рессоры стонали протяжно, низко, как стонет мост, когда по нему проезжает колонна техники.

[ВНИМАНИЕ! ЦЕЛОСТНОСТЬ ВНЕШНЕГО КОРПУСА НАРУШЕНА. ПОВРЕЖДЕНИЯ: ПРАВЫЙ БОРТ, СЕКТОР 3. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ЭКСТРЕННАЯ ЭВАКУАЦИЯ]

Спасибо, система. Очень помогла. Без тебя бы не догадался, что на крыше сидит тварь размером с грузовик.

Молния ударила снаружи.

Белая вспышка прорвалась через узкую бронированную смотровую щель по правому борту, и в этой вспышке, длившейся долю секунды, я увидел морду.

Бледная кожа, натянутая на массивный череп, как мокрая ткань на камень. Чёрная слизь покрывала её пятнами, маслянистая, поблёскивающая, знакомая, до тошноты знакомая. Такую же слизь я видел в шахте, на стенах лаборатории Матки, на телах мутировавших шахтёров, которые перестали быть людьми и стали частью Улья.

Глаз не было. Вместо глазниц гладкие впадины, затянутые той же бледной кожей. Пасть раскрылась, и два ряда зубов, тонких, частых, бритвенно-острых, блеснули в свете молнии, как хирургические скальпели в лотке.

Тварь харкнула.

Зеленоватый сгусток слизи ударил в бронестекло смотровой щели. Стекло зашипело. Мгновенно, яростно, как плевок кислоты на раскалённую сковороду.

По прозрачной поверхности побежали мутные разводы, стекло потеряло прозрачность и стало матовым, покрывшись сеткой мельчайших трещин, через которые просачивался едкий дым с запахом жжёной пластмассы.

Кислотная слюна. Как у тех дилофозавров, только хуже. Дилофозавры плевались от страха. Эта тварь плевалась, чтобы растворить броню.

– Не открывать люки! – заорал я, и голос, усиленный динамиками «Трактора», загрохотал в тесном отсеке, как из мегафона. – Работать через амбразуры!

Дюк уже поднимался с пола. Кровь текла из рассечённой брови, заливая правый глаз, но здоровяк не обращал на это внимания. Он подхватил дробовик с пола, в два шага пересёк отсек и подлетел к правому борту.

Пальцы нащупали фиксатор броневой заслонки амбразуры. Лязг металла, заслонка упала вниз, и в лицо Дюку ударил поток сырого воздуха, пропитанного вонью гнили, прелой листвы и чего-то тошнотворно сладкого, как запах разлагающегося мяса.

Дюк сунул ствол дробовика в щель и выстрелил.

Грохот в замкнутом пространстве ударил по барабанным перепонкам, как кувалда по наковальне. Акустика бронированного отсека сжала звук выстрела, усилила его, отразила от стен и швырнула обратно, и на секунду я оглох, и мир превратился в ватную тишину с высоким звоном.

Дюк передёрнул цевье. Пустая гильза вылетела, звякнула о пол, закатилась под скамью. Новый патрон встал в патронник. Дюк выстрелил снова с криком:

– Жри свинец, ублюдок!

Джин не кричал. Сингапурец перекатом ушёл от правого борта к левому, мягко, и его движения в мигающем жёлтом свете стробоскопов казались замедленными, хотя на деле были быстрее, чем у любого из нас.

Он открыл вторую амбразуру. Заслонка упала. Джин высунул ствол короткого пистолета-пулемёта, замер на полсекунды, и в этой полусекунде была вся разница между мясником и хирургом. Он ловил ритм. Снаружи мелькали силуэты, мелкие, быстрые, юркие тени, которые метались вокруг «Мамонта», как шакалы вокруг раненого буйвола.

Стая. Не одна тварь.

Три короткие очереди.

Тах-тах-тах. Тах-тах-тах. Тах-тах-тах.

Расчётливые, по три патрона каждая. Джин стрелял так, как разговаривал: коротко, точно и без лишнего.

Кира уже стояла на скамье. Ботинки на металлическом сиденье, колени чуть согнуты для баланса, и даже в раскачивающемся «Мамонте» она стояла твёрдо, как стояла бы на бетонном полу стрелкового тира. Руки откинули защёлки верхнего технического люка. Раз. Два. Сухие щелчки.

Она приподняла крышку. Чуть-чуть, на пять сантиметров, ровно столько, чтобы просунуть длинный ствол снайперской винтовки. Дождевая вода хлынула в щель, залив ей руки и лицо, но Кира даже не моргнула. Прижалась глазом к окуляру тепловизорного прицела.

– Их там трое! – голос громкий, чёткий, командный. Ни тени паники. Боевой доклад. – Броня хитиновая, пули не берут! Они пытаются вырвать решётку радиатора!

Хитиновая броня. Кислотная слюна. Безглазые морды в чёрной слизи. Это были не просто обитатели Красной Зоны. Это были порождения того же проекта «Химера», наследники того же Улья, который мы сожгли в шахте. Только эти жили на свободе, под открытым небом, в джунглях, которые стали для них домом.

И мы заехали к ним в гости без приглашения.

Стрелковое оружие не справлялось. Дюк всаживал картечь в правый борт, и по звуку попаданий я слышал, что дробь находила цель, мокрый шлёпающий звук, после которого снаружи раздавался скрежет и булькающее рычание, но не визг боли.

Тварь держала удар. Хитин распределял энергию, как керамическая бронепластина, и двенадцатый калибр, который разнёс бы обычного раптора в клочья, лишь злил то, что сидело на крыше.

Я закрыл глаза. Интерфейс Евы работал лучше в темноте, когда зрительная кора не отвлекалась на внешние раздражители, и я нырнул в синюю сетку нейроинтерфейса, как ныряют в холодную воду, с головой.

– Ева! Турель на крыше! Забирай управление! – мысленно велел я.

– Пробиваю протоколы. – Голос Евы звучал в голове холодно, собранно, и под этой собранностью плескался ледяной азарт кошки, которая увидела мышь. – Огонь на себя, шеф!

Секунда. Я чувствовал, как она ломится через систему управления «Мамонта», взламывая один протокол за другим, обходя защиты, которые корпоративные программисты ставили от несанкционированного доступа. Раньше, с корпоративным поводком, это заняло бы минуты.

Сейчас, свободная от файрвола, Ева прошла все слои защиты за полторы секунды.

На крыше «Мамонта» ожила турель.

Серво-визг резанул по ушам, пронзительный, механический. Спаренная тридцатимиллиметровая автоматическая пушка, которая до этого мирно спала в бронированном коробе на крыше, развернулась на своей оси с такой скоростью, что Кира едва успела отдёрнуть ствол снайперки из технического люка. Пушка прошла мимо в сантиметрах, и ветер от её разворота шевельнул мокрые волосы снайперши.

– Мать моя!.. – выдохнула Кира, отдёргивая руки.

Пушка остановилась. Стволы смотрели вниз и вправо, туда, где на броне сидела тварь.

Огонь!

Первый снаряд ударил в хитиновый панцирь с расстояния в полметра. Тридцать миллиметров. Снаряд. Бронебойно-осколочный, рассчитанный на лёгкую бронетехнику.

ДУМ!

Вибрация прошла через весь корпус «Мамонта», от крыши до днища, и отдалась в зубах каждого, кто был внутри. Я почувствовал удар челюстями, потому что зубы клацнули сами, от резонанса, и я снова прикусил многострадальный язык.

ДУМ! ДУМ!

Два снаряда подряд. На крыше что-то лопнуло, влажно и громко, как лопается переспелый арбуз, брошенный с пятого этажа. Предсмертный визг прорезал грохот пушки, булькающий, захлёбывающийся, от которого Шнурок под скамьёй заскулил и вжался в пол ещё сильнее.

Туша скатилась с крыши. Тяжёлый, грузный звук тела, падающего в жидкую грязь, с таким чавканьем, что даже сквозь броню было слышно.

– Цель нейтрализована, – голос Евы в голове был спокойный, с лёгким удовлетворением. – Ещё две мелких особи по правому борту, дистанция пятнадцать метров, отходят.

– Фид! – я вжал кнопку интеркома. – Газ в пол! Дави всё, что впереди!

Рёв дизеля взвинтился до верхней ноты. «Мамонт» дёрнулся вперёд, и под колёсами что-то влажно хрустнуло, с тошнотворным звуком ломающихся костей и мягких тканей, которые не успели убраться с дороги двадцатитонной машины.

БТР качнулся, переваливаясь через препятствие, и по днищу прошёл глухой скребущий звук, как будто тварь пыталась цепляться даже мёртвая.

«Мамонт» вырвался на открытое пространство. Тряска ослабла, колёса нашли что-то твёрже грязи, и машина набрала скорость, оставляя позади рёв, скрежет и запах кислотной слизи, который ещё долго будет разъедать покрытие правого борта.

Я открыл глаза. Жёлтые стробоскопы мигали, заливая отсек неровным тревожным светом. Ампулы Дока катались по полу. Дюк сидел у борта, прижимая ладонь к рассечённой брови. Джин убирал пистолет-пулемёт на предохранитель, и его лицо было таким же спокойным, как до боя. Кира спрыгнула со скамьи и защёлкивала технический люк, из которого ещё сочилась дождевая вода.

Алиса уже ползла к Дюку с тампоном.

Снаружи тихо шипела кислота, доедая краску на правом борту, и этот звук, мерный, шелестящий, напоминал шёпот человека, который рассказывает что-то неприятное прямо тебе в ухо.

Сизый дым от выстрелов Дюка и Джина заполнил отсек. Вытяжка не справлялась, и пороховая гарь висела в воздухе плотным слоем, от которого щипало глаза и першило в горле.

Док ползал по полу на четвереньках, собирая ампулы. Его толстые пальцы ловили стеклянные цилиндрики, которые закатились в каждую щель рифлёного настила, и он укладывал их обратно в рюкзак с аккуратностью ювелира, проверяя каждую на трещины, прежде чем убрать.

Две ампулы оказались разбиты. Док посмотрел на осколки и мокрое пятно на полу с выражением человека, который подсчитал ущерб и решил, что выражаться вслух не станет, но запомнит.

Я проверил предохранитель ШАКа. Щелчок. Смахнул тыльной стороной ладони пот и мелкую крошку с визора, которая набилась туда от вибрации при стрельбе турели, и мир за бронестеклом стал чуть чётче, хотя чётче там было нечего: темнота, дождь и отблески мокрых стволов деревьев, проплывавших мимо в свете фар.

Медленно повернул голову к Коту.

Контрабандист всё это время пролежал на полу, свернувшись в позе эмбриона, накрыв голову грязной курткой. Из-под куртки торчали ботинки с развязанными шнурками и кончик загипсованной руки. Он не двигался, и если бы не мелкая дрожь, прокатывавшаяся по его телу волнами, можно было бы подумать, что его зашибло при ударе.

Кот убрал куртку. Медленно, осторожно, как человек, который не уверен, что хочет видеть то, что снаружи. Моргнул в сизом дыму. Его глаза, красные от гари и слёз, прошлись по отсеку.

Я видел, как работает его голова. Видел по глазам, по тому, как зрачки метались от одного ориентира к другому, фиксируя, считая, взвешивая. Мусорщик, контрабандист, человек, который выжил в Красной Зоне не силой, а хитростью, сейчас делал то, что умел лучше всего: калькулировал шансы.

Обычную группу, лёгкий вездеход мусорщиков с тонкой обшивкой и пукалками калибра девять миллиметров, эта тварь вскрыла бы за десять секунд. Как консервную банку. А мы отбились. Двадцать тонн брони, автоматическая пушка на крыше, и люди, которые стреляли не в молоко, а в цель.

Один процент выжить с ними. Ноль процентов выжить снаружи.

Арифметика, с которой не поспоришь.

Кот медленно сел, цепляясь здоровой рукой за край скамьи. Его трясло. Мелкой, частой дрожью, которая шла откуда-то из глубины грудной клетки и расходилась по телу, как рябь по воде.

Но глаза изменились. Безумие ушло, уступив место чему-то, что я узнал. Холодный, трезвый расчёт загнанного зверя, который перестал метаться и начал думать.

Здоровая рука полезла за пазуху грязной робы. Пальцы пошарили по внутреннему карману, и наружу появился сложенный вчетверо кусок пластиковой бумаги, засаленный, мятый, с потёртостями на сгибах. Старая топографическая карта. Следом вылез огрызок чёрного маркера с обгрызенным колпачком.

– У меня условие, – голос Кота был сиплым, надорванным, как у человека, который полчаса кричал на ветру. – Если… если я доведу вас до бункера на «Востоке-5»…

Он сглотнул. Облизнул потрескавшиеся губы:

– … ты отдашь мне свою долю с базы. И поможешь мне добраться до эвакуационного модуля. Я хочу убраться с этой планеты. Совсем.

«Совсем». Он произнёс это слово с такой тоской, с какой произносят имя человека, которого больше никогда не увидишь. Васька Кот хотел убраться с Терра-Прайм и никогда не возвращаться, и в этом желании было больше правды, чем во всей его истерике.

Я посмотрел на него. Кивнул. Один раз, коротко, жёстко. Так кивают, когда слова лишние, а обещание весит больше контракта с печатью.

– Слово сапёра. Рисуй, – указал я.

Кот развернул карту. Пластиковая бумага хрустнула, расправляясь на его колене, и край карты он прижал гипсом загипсованной руки, используя её как пресс-папье. На мятой поверхности проступили контурные линии высот, синие нитки рек и бурые пятна возвышенностей, нарисованные с той приблизительностью, которая выдавала не спутниковую съёмку, а ручную работу человека, который ходил этими маршрутами ногами.

Маркер заскрипел по пластику. Кривая чёрная линия потянулась от западного края карты, огибая красные зоны, ныряя в овраги, петляя между отметками, которые Кот подписывал короткими значками, понятными только ему.

– Фид, слышишь меня? – Кот поднял голову и крикнул в переговорник. Голос окреп, и в нём проступили командные нотки человека, который знает местность. – Три километра прямо, до поваленной секвойи. Там будет овраг. Сворачивай в него. Это каньон «Ржавая Пасть». Магнитные аномалии в породе, глушилки Корпорации туда не пробивают. Проедем как по трубе.

Спустя какое-то время руль «Мамонта» качнулся, БТР резко забрал влево, и меня бросило на борт. Я ухватился за поручень, удержался.

Под колёсами сменился звук. Чавкающее месиво грязи уступило жёсткому скрежету покрышек по камню, сухому, скрипучему, как мел по доске. Каменистое дно каньона приняло двадцать тонн «Мамонта» с гулким рокотом, который пошёл через днище и отдался в скамьях, в стенах, в костях.

Ход выровнялся. Перестало трясти. Дизель перешёл на ровные обороты, и машина пошла ровнее, увереннее, и по звуку камней под колёсами я понимал, что мы ехали по узкому ущелью, стены которого отражали рокот двигателя и возвращали его обратно удвоенным эхом.

Я сел обратно на скамью. Прислонил затылок к холодной переборке, и металл обжёг кожу приятным ледяным прикосновением.

Закрыл глаза. Сервоприводы «Трактора» гудели на холостом ходу, остывая после нагрузки, и этот тихий гул был похож на мурлыканье огромного уставшего кота. Синтетические мышцы ныли, разряжая молочную кислоту, которую биосинтетическое тело производило с той же добросовестностью, что и настоящее. Колено пульсировало знакомой тупой болью. Веки «Трактора» были тяжёлыми.

Минута покоя. Каменные стены каньона ровно гудели снаружи, дождь стучал по броне тише, приглушённый скальными навесами, и в десантном отсеке установился почти мирный полумрак, в котором Док перебинтовывал бровь Дюка, Кира проверяла магазин, а Алиса молча сидела, прижав колени к груди.

Интерфейс вспыхнул. Жёлтый означал обнаружение внешней угрозы.

– Шеф… У нас проблема.

Голос Евы звучал не так, как обычно. Не было сарказма. Не было игривости. Не было даже той ледяной собранности, с которой она наводила турель минуту назад. В её голосе стояла вибрация, мелкая, частая, цифровая рябь, которую я слышал впервые, и от которой мне стало не по себе. ИИ не умеют бояться. Но Ева 2.0 с прошивкой «Генезис» научилась многому, чего не умели обычные ИИ.

– Спутник Корпорации засёк нас? – предположил я.

– Хуже.

Хуже. Когда ИИ, способный вскрыть военные протоколы за полторы секунды, говорит «хуже», стоит прислушаться.

– Я фиксирую пинг. Очень мощный сканирующий импульс. Широкополосный, направленный, с адаптивной модуляцией. И он идёт не с неба, – доложила она.

Пауза. Четверть секунды, за которую я успел прокрутить в голове десяток вариантов, и ни один из них мне не понравился.

– Он идёт из-под земли, – добавила Ева.

В интерфейсе развернулась спектрограмма. Зелёные пики частот прыгали на чёрном фоне, выстраиваясь в рисунок, который я видел раньше. Видел в шахте, на мониторах лаборатории, когда Ева сканировала нейросеть Улья. Те же волнообразные паттерны, та же ритмическая структура, похожая на кардиограмму чего-то живого и очень большого.

Только масштаб другой. Амплитуда пиков на этой спектрограмме была в десятки раз выше. Как если бы рядом с сигналом комнатного радиоприёмника поставили промышленный радар.

– Это биометрическая частота, – почти шёпотом, осторожно сказала Ева. – Она на девяносто девять процентов совпадает с частотой нейросети Улья, которую мы убили в шахте. Только эта в тысячу раз мощнее.

Пики на спектрограмме пульсировали. Ритмично, размеренно, с интервалом в полторы секунды. Как сердцебиение. Как дыхание. Как шаги чего-то, что идёт за тобой в темноте и не торопится, потому что знает, что бежать тебе некуда.

– Она сканирует наш корпус, шеф. Читает контуры. Считает массу. Пастырь знает, что мы здесь.

Ева замолчала на секунду.

– И он ведёт нас, – добила она.

Глава 9

Пики на спектрограмме пульсировали. Полторы секунды между ударами, ровные, как метроном, и каждый удар прокатывался по зелёным столбикам частот, заставляя их прыгать вверх и медленно оседать обратно.

Я смотрел на этот ритм с закрытыми глазами, и в темноте визора спектрограмма казалась единственным живым объектом во вселенной. Весь остальной мир сжался до глухого рокота дизеля, скрежета камней каньона под колёсами и тяжёлого дыхания семи человек в бронированном ящике, продирающемся сквозь ночь.

Полторы секунды. Удар. Полторы секунды. Удар.

Чужое, подземное, чудовищно мощное сердцебиение чего-то, что лежало под нами в толще породы и слушало, как двадцать тонн стали ползут по каменному дну каньона.

Паники не было. Она случается, когда не понимаешь, что происходит. Я понимал.

Амплитуда пиков выглядела рассеянной. Зелёные столбики прыгали неравномерно, смазанными всплесками, и боковые лепестки сигнала расползались по шкале частот жирными кляксами. Если бы Пастырь стоял прямо над нами с направленным локатором, спектрограмма была бы другой. Чистая, острая, сфокусированная, как луч лазерного дальномера. А это…

Это был радар слепого.

Мощный, чувствительный, способный засечь вибрацию двадцатитонной машины за километры. Но слепой. Пастырь не стоял над нами. Он лежал где-то далеко, вплетённый в корневую систему джунглей, в ту гребаную грибницу Улья, которая пронизывала породу, как капилляры пронизывают мышечную ткань. Он использовал её как пассивный сенсор. Чувствовал вибрацию. Считывал массу. Но сквозь магнитные аномалии каньона, сквозь железистую руду, которая глушила электронику и превращала компасы в бесполезные игрушки, он не мог «распробовать» то, что катилось по его трубе.

Он знал, что мы здесь. Но не знал, кто мы.

Пока не знал.

Разница между «пока» и «уже» для сапёра измеряется в граммах тротила и миллиметрах провода. Иногда этого хватает. Иногда нет.

Я открыл глаза. Жёлтые стробоскопы мигали в полумраке десантного отсека, заливая лица неровным тревожным светом. Все смотрели на меня и ждали.

Нажал тангенту интеркома на нагрудной панели и произнес:

– Фид. Глуши дизель до крейсерских. Пониженная передача, ровный ход. Фары выключить, турель в спящий режим. Едем тихо.

Секунда. Две.

– Принял, – голос Фида раздался из динамика, спокойный. Хороший боец. Не тот, что спрашивает «зачем», а тот, что делает и спрашивает только когда уже всё сделано.

Рёв дизеля опал, как опадает пламя, когда прикручиваешь горелку. Утробный низкий гул сменил натужный вой, и «Мамонт» перестал дрожать мелкой лихорадочной тряской, перейдя на ровное, плавное покачивание.

Каменистое дно каньона шуршало под покрышками мягче. Эхо от стен стало глуше, ленивее, и в десантном отсеке наступила обманчивая тишина, в которой стало слышно, как капает вода с разъеденного кислотой правого борта.

Кап. Кап. Кап.

– Ева, – мысленно позвал я. – Сигнал ослаб?

Пауза. Полсекунды.

– Амплитуда снизилась на двенадцать процентов. Магнитный фон каньона экранирует, но не блокирует. Он всё ещё нас чувствует, шеф. Просто хуже, – ответила Ева.

– Хуже ему достаточно. Мы для него сейчас кусок железа, который катится по трубе. Пусть так и думает.

– Оптимистично, – сказала Ева. – Мне нравится. Особенно слово «пусть». Очень уверенное слово для человека, которого сканирует существо, управляющее биосферой.

Я не ответил. Спорить с ИИ, когда она права, бессмысленно. Спорить с ИИ, когда она язвит от страха, неизвестно откуда взявшегося, бесполезно вдвойне.

Спектрограмма продолжала пульсировать. Я смотрел на неё, и сапёрская часть мозга перебирала варианты.

Биосигнал шёл через породу. Порода каньона была насыщена железистыми включениями, иначе магнитные аномалии не глушили бы электронику. Железо в породе экранировало. Не блокировало, но рассеивало, и чем толще прослойка между нами и поверхностью, тем хуже Пастырь нас «видел».

Значит, надо держаться низин. Оврагов. Каменных русел. Всего, где между двадцатью тоннами стали и грибницей лежал максимальный слой минерала.

Нехитрая мысль. Но в нехитрых мыслях бывает разница между живыми и мёртвыми.

[НАВЫК «СЕЙСМИЧЕСКАЯ ПОСТУПЬ» ФИКСИРУЕТ УСТОЙЧИВЫЙ НИЗКОЧАСТОТНЫЙ СИГНАЛ. ИСТОЧНИК: ПОДЗЕМНЫЙ, ГЛУБИНА ОЦЕНОЧНО 200–400 МЕТРОВ. КЛАССИФИКАЦИЯ: БИОЛОГИЧЕСКИЙ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ИЗБЕГАТЬ ОТКРЫТЫХ ПРОСТРАНСТВ]

Спасибо, система. Ценное наблюдение. Почти такое же полезное, как совет не совать пальцы в розетку.

Вместо этого я повернул голову к Коту.

Контрабандист сидел на скамье, привалившись спиной к переборке. Гипс загипсованной руки лежал на колене, здоровая рука комкала край грязной куртки. Его не трясло, как десять минут назад, но лицо в мигающем жёлтом свете выглядело восковым, как у покойника, которому забыли закрыть глаза.

– Кот. Карту, – велел я.

Он вздрогнул. Моргнул, возвращаясь из какого-то внутреннего ада, в котором, судя по выражению лица, было тесно и жарко. Здоровая рука полезла за пазуху и вытащила сложенный пластик.

Я подвинулся, освобождая место рядом. Между скамьями стоял металлический ящик с боекомплектом, плоский, как столешница, и я смахнул с него пустую гильзу и кусок бинта, оставшийся от работы Алисы.

Кот сел рядом. Развернул карту, прижав край гипсом.

Тусклая лампа над головой гудела, заливая мятый пластик желтоватым больничным светом. Контурные линии высот, синие нитки рек, бурые пятна возвышенностей. Ручная работа, не спутниковая съёмка. Человек, который чертил эту карту, ходил этими маршрутами своими ногами и помечал повороты короткими значками, понятными только ему.

– Сколько до «Пятёрки»? – спросил я.

Кот облизнул потрескавшиеся губы. Маркер с обгрызенным колпачком появился в здоровой руке.

– По прямой, четыреста кэмэ. По корпоративной бетонке доехали бы за пять часов. – Маркер ткнулся в жирную линию, пересекавшую карту с запада на восток. – Но бетонка перекрыта. Вышки наблюдения через каждые двадцать километров, блокпосты, сканеры массы. БТР с отключённым маяком они засекут раньше, чем мы увидим первый шлагбаум. Сожгут и спишут как контрабанду.

Он замолчал, прикидывая что-то в голове. Потом маркер пополз по карте, выписывая кривую черную линию, которая петляла между отметками высот, ныряла в синие полоски рек и огибала бурые пятна, как огибают минное поле.

– По «Слепой тропе». Через болота на юг, потом предгорья, потом вдоль русла мёртвой реки до самой базы. – Маркер остановился. Кот посмотрел на меня. – Минимум трое суток. Если не застрянем.

Трое суток. В двадцатитонном бронированном термосе, набитом восемью телами, одним троодоном и запасом сухпайков, рассчитанным от силы на двое. Через территорию, которую контролировал человек, переставший быть человеком.