Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Ствол вернулся ко мне.

– Так это ты, – сказал я. Голос был хриплым, севшим, чужим. – Ты слила координаты Ядра «серым». Ты мазала по тварям в коллекторе. Ты тянула время у завала.

Констатация фактов.

Кира даже не моргнула.

– Ничего личного, Кучер. – Её голос был ровным, деловым, почти скучающим, голосом человека, который озвучивает рабочий регламент. – Синдикату нужен Абсолют, а Пастырю нужен минерал. Вы просто мусор на путях большой эволюции. Брось нож. И отдай Ядро. Хозяин заберёт своё.

В разбитое стекло кабины я видел, как гигантский кетцалькоатль равняется с конвертопланом в воздухе, шагах в двадцати за бортом, и перепончатые крылья молотили воздух в одном ритме с нашими турбинами.

Пастырь стоял на его спине, ровный, спокойный, вросший в ящера багровыми кабелями, и его мёртвые чёрные глаза смотрели сквозь бронестекло прямо на Киру.

Внизу разверзлась пропасть. Конвертоплан летел над обрывом, и облака клубились где-то под брюхом машины.

Алиса, сгорбившись над спасённым парнем, прижимала ладонь к его груди и смотрела на Киру расширенными от ужаса глазами. Трубка в ране пузырилась розовой пеной.

А я стоял на коленях, с ножом в руке и дулом пистолета у лба, и понимал одно.

Я привёл в дом к собственному сыну худшего из возможных врагов. Впустил в ближний круг, накормил, обогрел, прикрывал спину. И враг оказался тем единственным человеком в группе, которому я доверял безоговорочно.

Сапёры не ошибаются дважды. Это старая присказка.

Значит, я больше не имею права на ошибку.

Глава 22

Двигатели завыли не в такт. Левый взвинтил обороты, правый просел, и разницу в тяге я почувствовал всем телом, потому что конвертоплан начал медленно, неумолимо заваливаться на правый борт. И пол под коленями накренился на три градуса, потом на пять, и в ушах загудело от перепада давления.

Пастырь менял шаг винтов. Через багровый кабель, впившийся в шину данных, он перенастраивал бортовую электронику, и конвертоплан послушно умирал, разучиваясь летать.

Я стоял на коленях с ножом в левой руке и дулом ПМ у визора. Стальной кружок мушки упирался в бронестекло в двух сантиметрах от моего левого глаза. Мозг работал.

ПМ в упор по визору «Трактора». Калибр 9×18 Макаров, начальная скорость пули 315 метров в секунду. Визор треснут, но это армированный композит, рассчитанный на осколки и рикошеты. Пуля пробьёт стекло, потеряет энергию, ударит в лобную кость аватара. Тяжёлый инженерный аватар. Усиленный череп. Сотрясение мозга оператора, контузия, временная потеря координации. Но не смерть.

А вот кабель в щитке убьёт всех через тридцать секунд. Двигатели уже расходились, и если Пастырь перевернёт машину над пропастью…

Кира смотрела на меня своими пустыми снайперскими глазами, и палец лежал на спусковом крючке, и она ждала ответа. Ждала, что я брошу нож. Ждала, что отдам Ядро.

Плохо знала сапёров.

Я открыл рот, чтобы сказать что-то, сам не знаю что, может, попрощаться, может, выматериться, потому что иногда между этими двумя вещами нет разницы…

Как вылез Шнурок.

Серо-зелёная молния вылетела снизу, из-под ног Кота, который сидел, скрючившись, у переборки. Маленькое тело троодона пронеслось по рифлёному полу бесшумно, стремительно, на полусогнутых задних лапах, прижав передние к груди.

Шнурок не видел пистолета. Не понимал тактической обстановки. Не знал слов «предательство» и «заложник». Он видел одно: существо угрожает вожаку. Шестьдесят пять миллионов лет эволюции сжались в один бросок.

Маленький динозавр вцепился бритвенными зубами в незащищённую полоску синтетической кожи между бронепластинами на икре Киры.

Звук был… мокрым. Хруст прокушенной мышечной ткани, треск рвущихся волокон, и Кира вскрикнула, резко, коротко. Скорее от неожиданности, чем от боли.

Её палец дёрнулся на спуске.

Грохот. В замкнутом салоне конвертоплана выстрел из ПМ ударил по барабанным перепонкам, как кувалда по рельсу.

Пуля чиркнула по визору «Трактора», вспоров композит, и по бронестеклу пошла паутина трещин, густая, ветвистая, мгновенно залившая левый глаз белой слепой мутью. Удар мотнул мою голову назад, затылок впечатался в край переборки, и мир на полсекунды превратился в гудящую, звенящую темноту.

Полсекунды.

Я ударил.

Левая рука с тактическим ножом пошла не вперёд, не на Киру. Широкий боковой взмах, от бедра, по дуге, и лезвие рассекло воздух с тихим свистом и врезалось в багровый кабель Пастыря у самого входа в технический щиток.

Ощущение было, как рубить мокрый электрический провод под напряжением. Нож вошёл в плоть кабеля, и мицелий оказался плотным, волокнистым, пружинящим под лезвием.

Я провернул кисть, вгоняя сталь глубже, и кабель лопнул с влажным чавкающим звуком. Из обрубка брызнула чёрная густая слизь, горячая, пахнувшая прелой землёй и медью, и ударила мне в грудь, залив треснувший визор и нагрудную пластину. Из обрубка посыпались искры, жёлтые, с треском замкнувших контактов в щитке.

Кабель забился.

Обрубленный хвост, оставшийся в салоне, затрясся в конвульсиях, хлестнул по полу, ударил по стене, оставляя бурые полосы слизи на переборке. Кончик, торчавший из щели аппарели, дёрнулся наружу и исчез в ледяном воздухе за бортом.

Но Пастырь успел.

Левый двигатель взвыл на запредельных оборотах, и конвертоплан резко, жестоко кренился вправо. Пол ушёл из-под колен. Меня швырнуло на правую переборку, и я ударился плечом о ребро жёсткости, и треснувший визор хрустнул, выдавив осколок композита, который полоснул по щеке аватара, оставив длинный неглубокий порез. Гражданских покатило по салону, как мешки с песком. Кто-то кричал. Раненый на носилках сполз набок, и Алиса навалилась на него всем телом, удерживая трубку в ране.

Дюк действовал. Штурмовой аватар, прижатый креном к правой стене, развернулся с медвежьей тяжёлой грацией. Кира лежала на полу, скорчившись, обеими руками вцепившись в прокушенную икру, и Шнурок отскочил в сторону, ощерившись, с кровью на морде.

Дюк упал на Киру сверху. Сто двадцать килограммов штурмового аватара впечатали лёгкий снайперский корпус в рифлёный металл. Колено в поясницу. Левая рука заломила ей правый локоть за спину, до хруста, до того мерзкого звука, когда сустав проворачивается на грани вывиха. Правая нога выбила пистолет из ослабевших пальцев, и ПМ заскользил по полу, ударился о скамью и замер.

Шнурок рычал рядом, низко, утробно, и в этом рыке было больше ненависти, чем в целом арсенале «Ископаемых».

Я поднялся. Или попытался подняться, цепляясь за панель щитка пальцами, с которых капала чёрная слизь мицелия. Треснувший визор показывал мир сквозь паутину трещин, левая половина почти слепая, правая мутная, как дно грязного стакана. Я сорвал визор с головой, отшвырнул, и прохладный салонный воздух ударил по лицу.

В проём заклиненной аппарели врывался ледяной ветер. Створки стояли, полуоткрытые, с застрявшим обрубком когтя и бурыми пятнами слизи на краях. Полуметровая щель. За ней, за рёбристым краем бронеплиты, висело небо.

И в этом небе, в двадцати метрах от борта, висел гигантский кетцалькоатль.

Он заходил на таран. Перепончатые крылья сложились назад, длинный зубастый клюв нацелился на открытую щель аппарели, тварь набирала скорость, ветер свистел в рваных отверстиях на перепонках, и на спине ящера стоял Пастырь, и его мёртвенно-белое лицо было неподвижным, терпеливым, вечным. Из рукавов рваного корпоративного плаща выстреливались новые жгуты мицелия, тонкие, щупальцевидные, тянущиеся к конвертоплану, как пальцы утопленника к спасательному кругу.

Лишившись цифрового подключения, Пастырь шёл на физический контакт. Протаранить. Вцепиться. Забрать.

– Батя! – раздался голос Сашки. Хриплый, сорванный, прорезавший рёв ветра и турбин.

Я обернулся.

Мой сын стоял рядом, в двух шагах, и в его руках был ШАК-12. Тот самый тяжёлый крупнокалиберный карабин, который я бросил на площадке как бесполезную трость, пустой, отстрелянный.

Сашка держал его за цевьё, и его худые пальцы геолога, привыкшие к буровым кернам и спектрометрам, обхватывали ребристое пластиковое цевьё с неловкой, неправильной хваткой гражданского. Но в окне экстрактора, в том месте, где секунду назад зиял пустой патронник, блестел латунный капсюль снаряженного патрона.

Один. Единственный. Двенадцать и семь десятых миллиметра.

Откуда… Видимо, взял у охранника. Того самого, с пустыми глазами, которого Алиса вела за локоть. Он снял разгрузку, когда попал на борт летательного аппарата, а Сашка подобрал.

– Батя! Бей! – Сашка кинул ШАК.

Карабин пролетел два метра по воздуху, тяжёлый, неуклюжий, и я поймал его левой рукой за ствольную коробку. Пальцы сомкнулись. Правая рука легла на пистолетную рукоять, палец нашёл спусковую скобу.

И тут же я понял проблему.

Правая нога мертва. Колено заклинило окончательно, шарнир провернулся и застыл под углом, и я не мог встать в стрелковую стойку. Левая рука дрожала после перегрузок, после блокировки суставов, после ретрактора. ШАК-12 весил двенадцать килограммов. Крупнокалиберный карабин, рассчитанный на стрельбу с упора, с сошки, с бронированной турели. Стрелять из него одной рукой, с трясущейся опорой…

Сашка упал на одно колено передо мной. Развернулся лицом к щели аппарели. Подставил плечо, левое, костлявое, обтянутое грязной тканью лёгкого технического комбинезона.

– Упирай! – вскрикнул он.

Я положил тяжёлый ствол ШАКа на плечо сына.

Горячий металл ствольной коробки лёг на худую ключицу. Сашка дёрнулся от веса, стиснул зубы и упёрся обеими руками в пол, расставив колени для устойчивости. Его тощая спина напряглась под комбинезоном, лопатки выступили, как крылья подстреленной птицы.

Живая сошка. Идеальная? Нет. Костлявая, дрожащая, с ушибленным плечом и негнущимися ногами. Но единственная, которая у меня была.

Сапёр работает с тем, что есть.

Я прижался щекой к прикладу. Прицел ШАКа, тяжёлая оптика с просветлёнными линзами, поймал проём аппарели, ветер, небо и летящую на нас смерть.

Кетцалькоатль заполнил прицел целиком. Серо-чёрная кожа, покрытая грибным налётом. Раскрытый клюв с рядами зубов. Пульсирующие кабели мицелия вдоль шейных позвонков. Маленькие красные глаза, неподвижные, не знающие страха, потому что страх это привилегия свободного разума, а эта тварь давно не принадлежала себе.

Пастырь на спине, вросший в ящера, протянувший жгуты мицелия вперёд, к нам, и его чёрные пустые глаза смотрели прямо в мой прицел.

Я не целился в Пастыря.

Я целился в грудной сустав правого крыла кетцалькоатля. Массивный костный узел, где плечевая кость соединялась с лопаткой, где крепились мышцы-разгибатели, те самые мышцы, которые держали двенадцатиметровое крыло в воздухе на скорости сто двадцать километров в час. Несущий элемент конструкции. Точка напряжения.

Сапёрская логика. Не ищи, что убить. Ищи, что сломать.

Выдох.

Грохот.

Отдача ШАКа вбила приклад мне в плечо, прошла через ствол, через плечо Сашки, и я услышал, как сын вскрикнул от удара, короткий сдавленный звук сквозь стиснутые зубы. Пуля покинула ствол, пересекла двадцать метров открытого пространства за долю секунды и вошла в грудной сустав кетцалькоатля.

Влажный хруст. Сустав разлетелся. Обломки хряща и осколки кости выбило наружу, вместе с фонтаном густой бурой крови, которая мгновенно разлетелась каплями в набегающем потоке воздуха. Мышцы-разгибатели, лишённые точки опоры, разошлись. Правое крыло, двенадцать метров перепонок и костей, дёрнулось, потеряло натяжение и начало складываться.

Аэродинамика не прощает асимметрии.

Встречный поток воздуха вдавил сломанное крыло внутрь, как вдавливает сломанный зонт порыв ветра. Левое крыло продолжало работать, толкая тварь вперёд и влево, а правое волочилось, и гигантское тело кетцалькоатля начало вращаться. Медленно, сначала почти красиво, потом быстрее, и траектория, направленная на приоткрытую рампу конвертоплана, изогнулась, ушла вниз, и вращающийся клубок из кожи, костей и перепонок пронёсся мимо аппарели в трёх метрах, обдав салон ударной волной вонючего, влажного воздуха.

Пастырь мелькнул в проёме рампы. На долю секунды наши глаза встретились. И в чёрных провалах его зрачков не было ничего человеческого. Только то же бесконечное терпение, которое было там с самого начала. Терпение существа, которое мыслит категориями геологических эпох и для которого отдельная человеческая жизнь значит не больше, чем отдельная спора мицелия.

Потом его закрутило.

Вращающийся ящер ушёл вниз, в пропасть, и я видел, как он уменьшается, как серо-чёрная точка, кувыркаясь, падает к скалам Мёртвой зоны, и бесполезное левое крыло хлопает на ветру, как тряпка на бельевой верёвке.

Удара о скалы я не увидел. Облака сомкнулись и поглотили падающее тело, как поглощают всё, что падает с достаточной высоты.

Тихо стало не сразу.

Сначала выровнялись двигатели. Левый сбросил обороты, правый набрал, и вой перешёл в ровный, мощный гул, от которого задрожал корпус, но задрожал правильно, симметрично, как дрожит машина, которая снова слушается пилота.

– Тяга возвращается! – Фид с облегчением заорал из кабины. – Блок снят! Выравниваю!

Крен пошёл назад. Пол медленно вернулся в горизонталь, и незакреплённые ящики перестали ползти по салону, и гражданские, сбившиеся в кучу у правой переборки, начали расцеплять руки, которыми хватались друг за друга.

Алиса дотянулась до резервного пульта на левой стенке. Ударила ладонью по кнопке. Гидравлика створок аппарели заскрежетала, застонала, и искорёженные бронеплиты пошли навстречу друг другу, перемалывая застрявший обрубок когтя кетцалькоатля с хрустом дробимой кости.

Створки сомкнулись. Лязг. Щелчок запорного механизма.

Ледяной ветер отрезало, как выключателем.

В салоне наступила тишина. Не абсолютная, нет. Ровный гул турбин, мерное посвистывание вентиляции, тихие стоны раненых. Но после рёва ветра, грохота выстрелов и визга умирающих ящеров эта тишина ощущалась, как вата в ушах.

Парень с пневмотораксом дышал. Грудная клетка поднималась и опускалась, ровно, медленно, и трубка в дренажном разрезе пузырилась розовой пеной, но пузырилась тихо, лениво, как пузырится остывающий суп. Алиса сидела рядом с ним на полу, уронив руки на колени, и её плечи вздрагивали от мелкой, едва заметной дрожи.

Дюк стянул руки Киры за спиной пластиковой стяжкой. Затянул до щелчка. Кира лежала на животе, щекой к рифлёному полу, и молчала. Глаза открыты. Смотрела в стену. Лицо было каменным, начисто лишённым выражения. Профессионал, который провалил задание и теперь ждёт следующего хода.

Шнурок чихнул. Пороховая гарь и запах мицелиевой слизи всё ещё висели в воздухе, густые, прогорклые, и маленький троодон потряс головой, чихнул ещё раз и ткнулся мокрым носом мне в ладонь. На его морде подсыхала кровь Киры, бурая, густая. Я машинально почесал его за гребнем.

Очень хороший мальчик.

Я снял ШАК с плеча Сашки. Осторожно, медленно, стараясь не задеть его ушибленную ключицу.

Сашка тяжело осел на пол, привалился спиной к переборке и начал растирать левое плечо правой рукой. На его грязном, измазанном чужой кровью и бетонной пылью лице появилась слабая, надломленная улыбка. Улыбка человека, который только что держал на своём костлявом плече двенадцатикилограммовый карабин во время выстрела и теперь пытается понять, не вывернуло ли ему руку из сустава.

Я сел рядом.

– Стрелять ты так и не научился, – сказал я, поворачивая к нему лицо без визора, со свежим порезом на щеке и пороховым ожогом на лбу. – Зато подставка из тебя отличная.

Сашка хрипло рассмеялся. Смех был тихим, коротким, с привкусом истерики и облегчения, и от этого смеха у меня что-то сжалось в груди, что-то, чему я не знал инженерного названия.

– Весь в тебя, старик, – сквозь смех ответил он.

Я хотел ответить. Хотел сказать… Но не мог. Не умел. Тридцать лет в сапёрном деле учат разминировать фугасы, а не собирать слова, когда горло перехвачено и глаза щиплет от пороховой гари.

Из кабины вышел Фид. Вытер пот со лба рукавом, оставив на загорелой коже грязную полосу. Его глаза были красными от напряжения, зрачки сужены. Он посмотрел на связанную Киру. На Дюка, сидевшего рядом с ней, как цепной пёс. На Кота, вжавшегося в угол. На Алису над раненым. На меня и Сашку у переборки.

– Командир. Автопилот на последне издыхании, иду преимущественно на ручном. Сбежал, чтобы доложить, – Фид вытер ладони о штаны. – Мы вышли из зоны глушилок. Нас сейчас начнут видеть радары Корпорации. Куда летим? На «Четвёрку»?

Я посмотрел на спасённых людей. Гражданских, которые сидели, лежали, стояли, прижавшись друг к другу, и их лица были серыми от пережитого, и в глазах ещё плескался ужас, но уже разбавленный робкой, осторожной надеждой. На бесценное Ядро в подсумке на бедре, маленькую чёрную сферу, за которую Синдикат послал крота, а Пастырь послал армию.

На связанную наёмницу, молчавшую с каменным лицом. На своего сына, растиравшего плечо, живого, сидящего рядом.

Надо бы нам в идеале вернуться на базу Корпорации. На «Восток-4», к майору Грише, к бетонным стенам и корпоративным протоколам. Сдать Ядро по описи. Написать рапорт. Пойти под трибунал за угнанный конвертоплан, за трупы СБшников в коллекторе, за десяток нарушений устава, каждое из которых тянуло на пожизненный запрет.

Отдать всё. Ядро, людей, себя. И надеяться, что та же Корпорация, которая списала «Восток-5» со всеми живыми, поступит по-честному.

«Надеяться»…

Однако Сапёры не надеются. Сапёры считают.

– Нет, – сказал я. – На базу нам путь закрыт. Ищи слепые зоны на радаре. Мы уходим в тень.

Глава 23

Облака ползли за бортом молочной мутью, и в салоне конвертоплана установилась та специфическая тишина, которая наступает после большого шторма, когда все живы, все устали и никто ещё не придумал, что сказать.

Гул турбин. Мерное посвистывание вентиляции. Тихое хныканье женщины из лаборантов, лежавшей на скамье, свернувшись калачиком, с закрытыми глазами.

Запах в салоне был густым: пороховая гарь, от которой першило в горле, мицелиевая слизь с её прелым грибным духом, кровь, подсыхающая на рифлёном полу, и озон от перегревшейся электроники щитка, в который впивался кабель Пастыря. Коктейль, от которого в мирное время вызывали бы токсикологов, но здесь на него никто не обращал внимания, потому что к запаху привыкаешь после первых двух вдохов, а на третьем он становится фоном, частью реальности, которую нет сил менять.

Алиса перевязывала раненого охранника, того самого, с пустыми глазами, и её руки двигались на автопилоте хирургической памяти, быстро, точно, не глядя, потому что взгляд был направлен совсем в другую сторону.

Я сидел на рифлёном полу, привалившись спиной к переборке, и держал Ядро в ладони. Кристаллизованная чёрная сфера, с мой кулак размером, пульсировала багровым светом в глубине. Тяжелее, чем должен быть камень такого размера. Плотность, которая не укладывалась в привычные категории минералогии. Хотя какая минералогия, когда речь идёт о биологическом процессоре, выращенном грибницей инопланетного сверхорганизма.

Напротив, в трёх метрах, на полу лежала Кира. Лицом вниз, руки стянуты за спиной пластиковой стяжкой, щека прижата к рифлёному металлу. Укус Шнурка на икре уже не кровоточил, засох бурой коркой между бронепластинами, и по тому, как Кира старалась не двигать правой ногой, было видно, что маленький троодон поработал на совесть.

Дюк сидел рядом на ящике, скрестив массивные руки на груди, и смотрел на неё сверху вниз с выражением человека, который охраняет ядовитую змею и точно знает, что если отвернётся, она укусит.

Сашка сидел справа от меня, привалившись к тому же куску переборки, и растирал ушибленное плечо. Джин стоял у входа в кабину, прислонившись к косяку, скрестив руки. Кот так и не вылез из своего угла.

Шнурок лежал у моих ног, положив морду на передние лапы, и его жёлтые глаза следили за Кирой с ленивой, сытой настороженностью хищника, который уже попробовал добычу на вкус и остался доволен.

– Объясни мне одну вещь, – сказал я, глядя на Киру. – Зачем Синдикату камень, если Пастырь и так контролировал всю фауну на планете?

Кира молчала секунд пять. Потом повернула голову, прижавшись другой щекой к полу, и посмотрела на меня снизу вверх. В её глазах не было злости. Холодный, оценивающий взгляд профессионала, который потерял фигуру, но ещё не проиграл партию. Я знал этот взгляд. Видел его у пленных командиров в Судане, у перехваченных диверсантов под Алеппо. Взгляд человека, который прикидывает, какую информацию можно обменять на улучшение условий.

– Пастырь был инструментом, Кучер. Полезным сумасшедшим. – Голос ровный, глуховатый от неудобного положения. – Он слился с планетой, потому что верил в свою великую эволюцию. Фанатик, помешанный на единении с биосферой. Синдикату его религия была до лампочки.

Она шевельнула плечами, проверяя стяжку. Пластик врезался в запястья, и на коже вокруг уже наливались сизые полосы.

– Синдикату нужна технология, – продолжила она. – Ядро это биологический квантовый процессор. Живая вычислительная матрица, которая управляла целым Ульем, координировала тысячи мутантов одновременно. Тот, кто расшифрует его архитектуру, получит ключ к производству «Берсерка» нового поколения. Стимулятор, который не выжигает нервную систему оператора. Идеальные солдаты-аватары, которые регенерируют в бою, подчиняются командам, не бунтуют. Плюс полный контроль над местной фауной. Приручённые тираннозавры вместо БТРов. Кетцалькоатли вместо вертолётов.

Она усмехнулась. Тонко, одним уголком рта.

– Монополия, Кучер. Тот, кто это получит, выкинет «РосКосмоНедра» с рынка за одно десятилетие. Праймий станет побочным продуктом. А настоящая валюта будет ходить на четырёх лапах и летать на перепончатых крыльях, – закончила Кира.

Я повертел Ядро в пальцах. Багровая пульсация стала чуть ярче, словно камень чувствовал разговор о себе и решил поучаствовать. Шнурок поднял морду, ткнулся носом в мою ладонь и тихо заскулил, тянясь к чёрной сфере, как тянулся к ней всегда, с тех пор как мы вытащили её из мёртвой Матки в шахте, и в этом инстинктивном, генетическом притяжении было что-то, что я пока не мог объяснить.

– Она врёт, Корсак, – послышался голос Алисы. Тихий, усталый, надтреснутый.

Она закончила перевязку, села на пол рядом с раненым и вытерла руки о штанины, оставив на ткани бурые разводы.

– Или просто не знает всей правды, – добавила Алиса.

Кира скривилась. Дюк покосился на Алису, потом на меня. Сашка выпрямился.

– Расскажи, – сказал я.

Алиса помолчала. Потёрла переносицу большим и указательным пальцем. Парень с пневмотораксом спал рядом с ней, и ровное дыхание раненого, которого она собственными руками вытащила из смерти час назад, казалось, придало ей решимости.

– Я не полевой хирург, Корсак. Вернее, не только. – Она опустила руки на колени. Пальцы подрагивали. – На Земле я была ведущим нейробиологом проекта «Химера». Второй отдел, лаборатория адаптивных нейроинтерфейсов. Я разработала прототипы нейронных мостов, те самые, на основе которых потом сделали прошивку «Генезис».

– Шеф… – Голос Евы в голове был тихий. Напряжённый.

Я мысленно попросил подождать.

– Изначальная задача была простой, – продолжала Алиса, и голос её обрёл ту ровную, отстранённую интонацию, которой учёные пользуются на конференциях, когда докладывают о результатах, вывернувших им душу наизнанку. – Ускорить регенерацию аватаров в полевых условиях. Мы изучали, как биологические нейросети местной фауны обрабатывают сигналы регенерации, и пытались адаптировать эти алгоритмы для человеческих нейрочипов. Красивая наука. Чистая. Я была идиоткой и верила, что она останется чистой.

Она замолчала на секунду. Конвертоплан качнулся на воздушной яме, и раненый на носилках застонал.

– Потом проект забрали у нас и передали военным. Штерну. – При этом имени лицо Алисы дёрнулось, коротким непроизвольным спазмом. – Он решил, что адаптировать алгоритмы слишком долго. Проще скрестить напрямую. Человеческие нейросети с динозавровыми. Живые гибриды, управляемые через мицелиевую сеть.

В салоне стало тихо. Даже женщина-лаборант перестала хныкать.

– Я видела результаты. Операторов, вживлённых в динозавров. Людей, у которых сознание было размазано между человеческим мозгом и рептильным стволом. – Алиса говорила ровно, монотонно, глядя на свои руки. – Они кричали, Корсак. Одновременно двумя глотками. Человеческим ртом и зубастой пастью. Два голоса в унисон. Когда я закрывала глаза, мне казалось, что стены лаборатории ревут…

Она оборвала себя. Сглотнула. Тишина в салоне стала вязкой, как мазут.

– Я попыталась слить данные парламентской комиссии на Земле. Собрала доказательства, зашифровала, нашла канал через старого однокурсника в министерстве. Меня раскрыли на третий день. – Алиса усмехнулась, коротко, горько, усмешкой человека, который давно пережил собственное поражение и носит его привычно, как старый шрам. – Тюрьма или контракт «Омега». Мне стёрли часть допусков, обнулили научные публикации и сослали сюда, на «Четвёрку», штопать расходников. Нейробиолог с тремя патентами и индексом цитирования выше крыши, который три года подряд зашивает порезы и меняет дешёвые чипы в медблоке размером с чулан.

Контракт «Омега». Я вспомнил, как Док спрашивал её об этом в «Мамонте», и как она отрезала: «Закрой тему». Теперь тема открылась сама, и внутри оказалось ровно то, что я подозревал с самого начала. Слишком хорошие руки для полевого медика. Слишком точные разрезы. Слишком глубокое знание нейроинтерфейсов, проявляющееся каждый раз, когда она чинила мой аватар.

Нейробиолог, запертая в клетке контракта, как запирают птицу, которая умеет летать, чтобы она не улетела с чужими секретами.

Алиса посмотрела на Ядро. Багровый свет окрасил её усталое лицо в красноватые тона.

– Ядро это не просто квантовый процессор, Кучер. Это живой архив. В нём записана полная структура мицелиевой сети, все алгоритмы управления, все протоколы регенерации. Всё, что Штерн и его люди пытались получить вручную, расчленяя живых операторов. – Она помолчала, и следующие слова произнесла с тяжёлой, уставшей уверенностью человека, который знает свою область лучше всех в этом салоне. – Корпоративные боссы на Орбите удавятся, но не дадут ему пропасть. Для них это не камень. Это миллиарды кредитов, запечатанные в скорлупу.

Я молча перекатил Ядро с ладони на ладонь. Пульсирующее. Тяжёлое.

Миллиарды кредитов. Рабские контракты. Парламентские комиссии. Гибриды, кричащие двумя глотками. Мой сын, сидящий рядом, живой, с ушибленным плечом и грязным лицом. Двадцать три спасённых специалиста в этом салоне. Связанная наёмница на полу. Маленький троодон, лижущий мне пальцы. И чёрный камень в ладони сапёра, который за всю жизнь не заработал и десятой доли того, что стоила эта штука.

Идеальный рычаг. Нужно только найти точку опоры.

Сапёры не ищут чудес. Сапёры ищут точки напряжения.

– Командир! – Фид крикнул из кабины. – На радаре засветка! Нас ведут орбитальные системы наведения. И… рация ожила. Защищённый канал!

Я убрал Ядро в подсумок. Застегнул клапан. Поднялся, и колено хрустнуло. Нога почти не держала, но я дошёл до кабины, опираясь о переборки, чувствуя, как вибрация корпуса передаётся через ладони, через плечи, через весь побитый, изношенный каркас «Трактора». Упал в кресло второго пилота.

Приборная панель мерцала зелёными и жёлтыми индикаторами, а на центральном экране радара ползла яркая отметка, висевшая точно за хвостом конвертоплана на расстоянии сорока километров. Орбитальный зонд слежения. Или ракетный перехватчик. Или и то, и другое.

Отметка держала дистанцию, не приближаясь, не отдаляясь, просто шла следом.

Рация шипела на защищённом канале. Я взял тангенту. Холодный ребристый пластик лёг в ладонь привычно. Нажал кнопку передачи.

– Кучер на связи, – проговорил я.

Пауза. Треск статики. Потом голос. Знакомый, хриплый, злой.

– Рома, твою мать.

Гриша. Майор Григорий Епифанов. Мой старый боевой друг, честный служака, зажатый рамками гнилой системы. И сейчас его голос звучал так, как звучит голос человека, которого разбудили среди ночи и сообщили, что его лучший друг ограбил банк.

– Орбита приказала сбить вас над горами. Вы угнали борт, нарушили дюжину директив, у вас на борту неопознанные гражданские и труп радарной системы. Сдавайтесь, я попробую выбить вам трибунал вместо расстрела на месте, – спешно объяснил он.

Я смотрел на радарную отметку. Сорок километров. На этой высоте перехватчик догонит конвертоплан за три минуты. Ракета «воздух-воздух» долетит за тридцать секунд.

Три минуты. Или меньше. В зависимости от того, насколько нервный палец лежит на кнопке пуска.

Но нервный палец это про солдат. А на Орбите сидят не солдаты. На Орбите сидят менеджеры. Люди, которые считают деньги быстрее, чем пули летят. И для них двадцать семь собственных специалистов в салоне этого конвертоплана стоят дороже, чем ракета, которая их убьёт. Потому что ракету можно списать, а иски от семей и скандал в прессе списать нельзя.

Вот она. Точка напряжения.

– Гриша, – сказал я ледяным тоном. – Я знаю, что Орбита слушает канал. Пусть слушают. Внимательно.

Тишина в эфире. Только тихое потрескивание статики.

– На борту двадцать семь спасённых специалистов’РосКосмоНедра', которых Корпорация бросила на «Востоке-5» умирать. Доктор Алиса Скворцова, ведущий нейробиолог проекта «Химера», автор трёх патентов на нейроинтерфейсы, которые ваши люди у неё украли. Живая наёмница Синдиката «Семья», готовая к допросу, – я сделал паузу. Долгую, выверенную. Потому что следующее слово стоило больше, чем всё, что я произнёс до этого. – И Ядро Матки. Абсолют.

Тишина стала другой. Плотной, звенящей. Я почти слышал, как на Орбите кто-то уронил стакан.

– Гриша, Ядро лежит в канистре. Вокруг него полкило бризантной взрывчатки и радиодетонатор, завязанный на мой пульс, – добавил я.

Это было враньё. Но радиодетонатора на пульсе не существовало. Однако люди на Орбите не знали этого. А проверять блеф ракетой «воздух-воздух», когда в салоне их специалисты и бесценный биологический артефакт, было бы… непопулярным решением. Даже для корпорации, которая списывала целые базы.

– Если конвертоплан тряхнёт от ракеты, или если мой аватар умрёт, Ядро превратится в пыль. Миллиарды кредитов и годы исследований Корпорации сгорят за полсекунды, – сказав это, я ненадолго замолчал.

Представил, как на Орбите сейчас переглядываются люди в дорогих костюмах. Как кто-то тянется к калькулятору. Как у кого-то потеет лоб. Хорошее было представление. Почти компенсировало сломанное колено и пулевую борозду на визоре.

– Мои условия. Зелёный коридор до Орбитального Шпиля. Экстренный подъём на Землю для всего экипажа и спасённых специалистов. Полная аннуляция контрактов «Омега» для доктора Скворцовой и Василия Котова. По миллиону кредитов подъёмных на земные счета для трёх бойцов моей группы: Фида, Дюка и Джина. Чистые документы для моего сына Александра Корсака и для меня.