Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Армия. Восемь человек, включая меня, один динозавр, пустые магазины и рюкзак лекарств. Жалкое зрелище, если смотреть со стороны. Непобедимая сила, если знать, через что они прошли, чтобы оказаться здесь.

– Я здесь, – сказал я. И голос наконец дрогнул, потому что сапёрный контроль хорош на минных полях, но плох с собственным сыном, и я устал его держать. – Опусти ствол, сынок.

Сашка смотрел на Ядро. На багровый свет, который пульсировал в моей ладони, окрашивая стены камеры в цвет запёкшейся крови. Потом посмотрел на меня. На полтора центнера грязного, побитого, скрежещущего «Трактора», из которого сиплым голосом сапёра говорил его отец.

Я видел, как работала его голова. Видел, как сухая, безжалостная арифметика, которую я выложил перед ним, просачивалась сквозь панцирь осадного безумия и добиралась до мозга. «Серые» не эвакуируют. Термозапекание. Заварят дверь. Счёт, который не обналичишь, если ты мёртв.

До него дошло. Адреналин ушёл из Сашки, как уходит воздух из проколотого шарика, медленно, со свистом, забирая с собой всё, что держало его на ногах.

Пистолет в его руке задрожал сильнее. Ствол описал широкую дугу, ушёл от моего визора вправо, вниз, и рука бессильно упала вдоль бедра. «Грач» повис на указательном пальце, как ёлочная игрушка на ветке, и Сашка отступил на шаг, ударившись лопатками о стальной косяк гермодвери.

Потом сполз по нему вниз. Колени его подогнулись, спина проехала по ржавому металлу, и он сел на порог, уронив руки на колени. Ладони, грязные, потрескавшиеся, закрыли лицо. Плечи дрогнули.

Звук, который он издал, не был плачем. Плач предполагает слёзы, а у Сашки, похоже, не осталось влаги даже на это. Сухой, надсадный, сдавленный хрип, похожий на звук, который издаёт двигатель, когда в баке кончается топливо и поршни бьют по сухим стенкам цилиндра.

Охранники за его спиной переглянулись. Красные нити лазеров дрогнули, сместились с груди Фида и Дюка, потом медленно опустились, прочертив косые линии по стене и полу. Стволы пошли вниз. Один охранник, старший, с седой бородой и рваным шрамом через левую бровь, посмотрел на сломленного Сашку, потом на меня, на Ядро в моей ладони, и что-то в его воспалённых, загнанных глазах изменилось. Плечи опустились. Ствол опустился следом.

Мексиканская ничья разошлась, как расходятся грозовые тучи, не пролив дождя.

Я перешагнул порог.

Левая нога, правая. Скрежет колена. Ботинок «Трактора» ступил на сухой бетон бункера, и звук шага отличался от всех предыдущих за этот день. Твёрдый, чистый, лишённый чавканья ила, хлюпанья воды и хруста щебня. Бетон «Востока-5». Мы дошли.

– Внутрь, все, – велел я. – Задраить дверь.

Команда двинулась. Фид вошёл первым, обогнув Сашку, который сидел на пороге и не видел ничего, кроме собственных ладоней.

Кира скользнула следом, бросив на охранников быстрый профессиональный взгляд, оценивший стволы, позиции, состояние. Джин прошёл мимо бесшумно, как тень на стене.

Дюк и Фид втащили Кота, который не мог идти сам, потому что ноги наконец отказали ему окончательно, и контрабандист повис на их руках, как мокрая тряпка на верёвке.

Док протиснулся, прижимая к себе рюкзак, и его глаза, сощуренные от яркого света, уже бегали по залу за спинами охранников, считая раненых. Алиса вошла последней из людей, и её взгляд, жёсткий, хирургический, зафиксировал то же, что увидел Док: тела на матрасах, кровь, бинты, запах.

Шнурок перемахнул через порог одним прыжком, приземлился на сухой бетон и встряхнулся, разбрызгивая остатки канализационной воды. Потом деловито обнюхал ближайший угол, фыркнул, обнюхал следующий, удовлетворённо пискнул и устроился рядом с моей правой ногой, как верный сторожевой пёс, который проверил периметр и признал его условно безопасным.

Два охранника навалились на колесо-вентиль. Ржавый металл заскрежетал, спицы провернулись, и гермодверь поехала обратно, тяжело, медленно, неумолимо. Толстая стальная плита встала в проём с глухим ударом, от которого вздрогнул пол. Засовы вошли в гнёзда. Четыре щелчка. Лязг стопорного механизма.

Тишина.

Мы были внутри.

Я повернулся. И увидел «Восток-5».

Огромный зал резервного управления, в прошлой жизни, видимо, служивший командным центром. Высокий потолок с рядами люминесцентных ламп, половина которых не горела. Бетонные стены, покрытые подтёками конденсата.

Мёртвые мониторы на пультах управления, чёрные прямоугольники, в которых отражались лампы и силуэты людей. Кабели, протянутые по полу скотчем, спутанные, оборванные, ведущие от аварийного генератора к вентиляции, и генератор тарахтел в углу тихим дизельным бормотанием на последних литрах топлива.

Вдоль стен на грязных, засаленных матрасах лежали люди.

Я считал. Профессиональная привычка, от которой не избавишься, даже если хочешь. Двадцать три человека. Из сотни, которая когда-то работала на «Востоке-5».

Истощённые биологи в рваных лабораторных халатах, покрытых пятнами, природу которых я предпочитал не угадывать. Инженеры в комбинезонах, висевших на них, как на вешалках, потому что тела под комбинезонами уже усохли до размеров, которые ткань не предусматривала. Техники, лежавшие на матрасах с закрытыми глазами, и по их серым заострившимся лицам было невозможно определить, спят они или уже перешли ту границу, за которой сон становится постоянным.

Кто-то тихо стонал в дальнем углу, монотонно, на одной ноте, как стонет раненое животное, которое устало кричать. Кто-то кашлял, и в кашле клокотала жидкость, которая не должна была находиться в лёгких.

Алиса остановилась на полушаге. Я видел, как её глаза обежали зал, зафиксировали каждого раненого, каждого лежащего, каждый источник запаха и стона, и хирургический мозг за этими глазами уже сортировал пациентов по степени тяжести, по шансам, по тому безжалостному принципу медицинской триады, которая гласит: сначала те, кого ещё можно спасти.

Она сбросила рюкзак с плеча одним движением.

– Док! – голос хирурга был командный, хлёсткий, он прорезал тишину зала, и двадцать три головы повернулись к ней. – Коагулянты и антибиотики, живо! Вон тот, с рваной раной на груди, я беру его!

Док не спорил. Он уже стоял на коленях рядом с ближайшим матрасом, и толстые пальцы медика расстёгивали рюкзак молниеносно, отточенно, как расстёгивают после тысяч полевых операций. Ампулы, перевязочные пакеты, шприц-тюбики с цветовой маркировкой выстроились на бетонном полу аккуратным рядом, как патроны в обойме. Красные, синие, жёлтые.

Алиса уже была у дальней стены. Присела рядом с молодым парнем, который лежал на матрасе с грязной, пропитанной кровью повязкой на груди, и из-под повязки сочилось что-то, от чего даже на расстоянии хотелось отвернуться. Её пальцы, тонкие, точные, пальцы нейрохирурга, которая зашивала капилляры в спинном мозге, осторожно отвернули край бинта, и то, что она увидела, заставило её сжать губы.

Потом она вколола обезболивающее. Быстро, точно, в шею, куда игла входит быстрее всего, и парень на матрасе выдохнул, обмяк, и на его измученном лице впервые за долгое время появилось что-то, отдалённо напоминающее покой.

Женщина в лабораторном халате, сидевшая у соседнего матраса, смотрела на Алису и Дока. Смотрела на чистые ампулы, на белые перевязочные пакеты, на руки, которые знали, что делают. По её щекам потекли слёзы, и она не вытирала их, просто сидела и плакала, беззвучно, от облегчения, которое бывает сильнее боли.

Дюк крякнул. Здоровяк полез в подсумки, вытащил оттуда три серых углеводных крекера из сухпайка «РКН», те самые, со вкусом картона и несбыточных обещаний, и молча протянул ближайшему технику, который сидел у стены, обхватив колени руками, и смотрел на нас глазами, в которых не осталось ничего, кроме голода.

Техник взял крекер трясущимися руками. Поднёс ко рту. Откусил и замер, жуя, закрыв глаза, и на его лице было выражение человека, который только что попробовал лучшую еду в своей жизни. Хотя это был сухпаёк «РКН», и лучшей едой он мог считаться только по сравнению с голодной смертью.

Дюк молча достал ещё два крекера. Раздал. Потом ещё. Суровое, бородатое лицо техасца не выражало ничего, кроме той угрюмой деловитости, с которой большие сильные мужчины делают добрые дела, когда не хотят, чтобы их за это благодарили.

Шнурок обнюхивал углы бункера с деловитой тщательностью, переходя от стены к стене, от матраса к матрасу, и каждый угол получал порцию внимания в виде двух-трёх глубоких вдохов и одного критического фырканья. Проверка периметра.

Когда троодон закончил обход, он вернулся ко мне и уселся у правой ноги, прижавшись боком к ботинку «Трактора». Хвост на несколько секунд обвил мою лодыжку. Перья на загривке опустились. Вердикт маленького хищника: чужих нет, можно оставаться. Условно.

Охранники бункера стояли у закрытой гермодвери и смотрели. На Алису, вкалывающую обезболивающее раненому. На Дока, перевязывающего чью-то загноившуюся руку чистым бинтом. На Дюка, раздающего еду. На Джина, который тихо, методично заклеивал трещину в вентиляционном коробе армированным скотчем, найденным в кармане, потому что сингапурец, видимо, считал, что любую проблему с воздуховодом нужно решать немедленно. На Фида, который проверял засовы гермодвери, простукивая каждый стыковой узел костяшками пальцев. На Киру, которая уже поднялась на антресольный ярус и легла у щели в бетонной стене, сканируя окрестности через прицел снайперки.

Взгляды охранников менялись. Медленно, слой за слоем. Враждебность, паранойя, животный страх чужаков уходили, уступая место чему-то иному. Надежда.

Я стоял посреди зала, привалившись плечом к мёртвому пульту управления. Шнурок отошел к стене и улегся. ШАК за спиной, пустой, бесполезный, тяжёлый. Ядро Матки в набедренном контейнере, закрытом обратно на фиксатор.

Мы дошли. Три дня, мёртвая зона, армия ютарапторов, канализация, миноги и пистолет собственного сына. Мы дошли…

Сашка сидел у гермодвери. Ладони на коленях, голова опущена, волосы свисают грязными прядями, закрывая лицо. Он просто сидел, и в его позе была усталость, которая копилась не дни и не недели, а месяцы, и которая наконец получила разрешение выйти наружу.

Я смотрел на него. На своего сына, тридцатидвухлетнего мужчину, который заключил сделку с ЧВК, чтобы выжить, и чуть не прострелил голову собственному отцу ради кристалла из мёртвого Улья.

Я его понимал. И это, пожалуй, было страшнее всего.

Подошёл к нему. Тяжело, медленно, волоча правую ногу по бетону. Сервоприводы гудели на каждом шаге, и этот гул в тишине зала звучал как жалоба старого механизма, который слишком долго работал на износ.

Опустился рядом, и «Трактор» приземлился на бетон с таким грохотом, что Шнурок, уже задремавший у стены, дёрнул хвостом и приоткрыл один янтарный глаз.

Стальная ладонь аватара легла на тощее плечо сына. Грязный комбинезон геолога под пальцами «Трактора» казался тонким, как бумага, и под ним прощупывалась кость, выпирающая, острая. Сашка исхудал так, что ключица торчала под тканью, как ребро жёсткости под обшивкой.

– Рассказывай всё, – сказал я.

Сашка поднял воспалённые глаза. Красные, с жёлтыми белками, с мелкими лопнувшими сосудами, которые расчертили склеры багровой паутиной.

– Это началось больше недели назад, не знаю точно – голос его был тихий, сиплый, сорванный. – Пастырь отключил внешние вышки связи. Грибница просто сожрала кабели. Медленно, за ночь, как корни деревьев разрушают фундамент. Утром мы проснулись глухие и слепые. А потом из джунглей вышел Рой.

Он сглотнул. Кадык на тощей шее дёрнулся.

– Они не нападали сразу, – продолжил Сашка. – Они просто взяли нас в кольцо. Мелкие рапторы вырезали патрули. Тихо, ночью, по одному. Дейнонихи гнали персонал внутрь периметра, как овчарки гонят овец. Методично. Терпеливо. Он запер нас здесь.

– Пастырь, – констатировал я.

Сашка кивнул. Потом сжал кулаки, и я видел, как побелели костяшки на грязных пальцах.

– Связи нет. Еда кончилась, кажется, три дня назад. Вода из резервных баков гниёт. Я… – он запнулся. Облизнул потрескавшиеся губы. – Я вышел на частоту наёмников через старый геологический сканер. Частоты низкие, через породу пробиваются. Думал, я самый умный. ЧВК обещали сбросить транспортную капсулу с орбиты в обмен на Ядро.

Пауза. Длинная, тяжёлая, провисшая между нами, как натянутый провод.

– Я продал тебя, пап, – сказал Сашка. И посмотрел мне в визор, прямо, не отводя глаз, потому что трусом мой сын не был, даже когда делал то, за что потом будет стыдно до конца жизни. – Я сказал «серым», что Ядро у старика в тяжёлом аватаре, который скоро попрётся через Красную зону. Думал, ты не дойдёшь.

Вот оно. Пятеро «серых» в экзоскелетах на гауптвахте «Четвёрки», которые пришли за свидетелями. Капитан-особист, впустивший их через чёрный ход. Стрельба, кровь на полированном бетоне, сломанная шея на краю щитка.

Это был странный ответ. Я пока не понимал, как Сашка вообще узнал, что Ядро у меня. Он не мог знать таких подробностей, вплоть до типа аватара. Не мог знать, что я приехал сюда за ним, поскольку связи не было.

Складывалось впечатление, будто в моих рядах есть предатель. Который всё видел своими глазами и изначально знал обо мне больше, чем нужно. А возможно и не один – ведь никто из моей команды не мог связаться с Сашкой, значит это сделал кто-то другой.

Но пока я об этом говорить не стал. Не время.

Рука, лежавшая на его плече, сжала чуть крепче. Не больно, но так, чтобы он почувствовал сквозь ткань комбинезона, что стальные пальцы «Трактора» держат, а не давят.

– Ты выжил, – сказал я. – Ты торговался за жизни этих людей.

Кивнул в сторону зала, где Алиса бинтовала грудь раненого парня, а Док вкалывал антибиотик женщине с загноившейся рукой, и двадцать три пары глаз следили за каждым их движением с голодной, измученной благодарностью.

– В этой грязи нет белых, Сашка. Ты сделал то, что должен был. Теперь моя очередь, – закончил я.

Сашка закрыл глаза. Плечо под моей ладонью мелко задрожало, потом дрожь прошла, и он выдохнул.

Мы сидели рядом. Отец и сын.

Тишину разорвал удар. Физический, осязаемый, от которого пол бункера дрогнул под ботинками «Трактора», и вибрация прошла через подошвы вверх по голеням, через колени, через таз, до поясничных сервоприводов, которые на секунду замолчали, сбившись с частоты.

С высокого бетонного потолка посыпалась цементная пыль, густая, серая, и крупные куски штукатурки полетели вниз, стукаясь о матрасы, о пол, о мёртвые пульты. Лампы аварийного освещения мигнули, погасли на секунду и зажглись снова, и в этой секунде темноты по залу прокатился стон, тихий, коллективный, стон людей, которые каждый раз, когда гаснет свет, думают, что он погас навсегда.

БУУУМ.

Глухой, чудовищный удар обрушился откуда-то сверху и сбоку, со стороны главного входа в бункер, и по силе вибрации я понял, что бьют не в нашу гермодверь, а во что-то гораздо большее. Главные бронированные ворота нулевого уровня.

Вода в лужах на полу подпрыгнула, рябью разбежалась от центра, и мелкие круги столкнулись друг с другом, рисуя на грязной поверхности интерференционную картину, которую оценил бы физик, если бы физику в этот момент не было настолько страшно, что он бы забыл про науку.

Охранники побледнели. Все трое одновременно, как по команде, и стволы штурмовых винтовок задрались к потолку, к источнику звука, к тому невидимому ужасу, который бил в стены их крепости снаружи. По залу прокатились женские крики, и один из биологов вскочил с матраса и бросился к дальней стене, споткнулся о кабель и упал на четвереньки, заскулив.

Сашка тоже вскочил. Его глаза, только что закрытые, полные усталости и облегчения, теперь были огромными, с расширенными зрачками, в которых плясал страх, привычный, обжитой, как старая болячка, с которой живут так долго, что она становится частью тебя.

– Он пришёл… – голос Сашки сорвался. – Пастырь перестал ждать.

– Что? – спросил я, поднимаясь на ноги, и колено заскрежетало так, что Шнурок, оказавшийся рядом, шарахнулся в сторону.

– Рапторы были нужны только чтобы держать нас взаперти, – Сашка говорил быстро, глотая окончания, и слова налезали друг на друга, как вагоны при крушении поезда. – Для вскрытия самого бункера он растил «Таран». Осадную тварь. Гигантский тираннозавр, пап. Он… он обшит костяными и хитиновыми бронепластинами. Пастырь управляет им напрямую, как бульдозером, а звук идет со стороны главных ворот базы. Скоро доберётся до нас.

БУУУМ.

Второй удар оказался сильнее первого. Скрежет рвущегося металла донёсся сквозь бетонные перекрытия, приглушённый, далёкий, но отчётливый, как скрежет гвоздя по стеклу.

Металл поддавался. Ворота, рассчитанные на артиллерийский обстрел, прогибались под чем-то, что было тяжелее артиллерийского снаряда и упрямее осадного орудия.

– Шеф, – голос Евы в голове был собранным, деловым, лишённым обычного сарказма. Так она говорила, когда юмор кончался и начиналась математика выживания. – Подключилась к уцелевшим камерам бункера. Главные ворота прогнулись на полметра внутрь. Замковые узлы деформированы, три из шести петель лопнули. Ещё три-четыре удара такой силы, и створки сложатся. У нас минут десять.

Я посмотрел на зал. Двадцать три гражданских, из которых половина не могла стоять без посторонней помощи. Мой отряд, вымотанный до предела, с пустыми магазинами и ножами. Полтора километра дренажного коллектора за спиной, по которому тащить толпу истощённых людей означало похоронить их в бетонной трубе.

Бункер обречён. Это я понял за секунду, потому что сапёры быстро считают прочность конструкций, и то, что я слышал в скрежете металла наверху, было звуком конструкции, которая доживает последние минуты.

Начальник охраны, седой мужик с перевязанной головой, из-под бинтов которого сочилась сукровица, шагнул ко мне. Он прихрамывал на левую ногу и опирался на винтовку, как на костыль, но глаза были ясные.

– Есть грузовой лифт, – прохрипел он. – В дальнем крыле. Ведёт на скрытую вертолётную площадку на пике горы, над облаками. Туда рапторы не залезут. И там стоит старый корпоративный транспортник. Если он ещё цел…

– Лифт, – повторил я.

– Обесточен, – вклинился Сашка. Его голос дрожал, но в нём появилась структура, логика геолога, привыкшего мыслить пластами и горизонтами. – Чтобы его запустить, нужно спуститься на минус-первый технический этаж и вручную переключить рубильник резервного генератора. А минус-первый…

Он замолчал. Облизнул потрескавшиеся губы.

– Он затоплен, – закончил Сашка. – И Пастырь пустил туда свои корни через канализацию. Там уже неделю кто-то воет в темноте.

БУУУМ.

Третий удар сотряс бункер так, что с потолка сорвался кусок бетонного перекрытия размером с обеденный стол. Плита рухнула на пустой матрас, смяв его в лепёшку, и облако серой пыли взметнулось к лампам, заволакивая зал мутной завесью. Кто-то закричал. Кто-то полз к стене, волоча за собой раненую ногу.

Наверху, над головой, за слоями бетона и стали, ворота бункера издали протяжный, визгливый стон разрываемого металла. Петли сдавали. Замки трескались.

Я встал.

Полтора центнера «Трактора» распрямились, и скрежет колена на этот раз прозвучал почти торжественно. Я подошёл к ближайшему охраннику, молодому парню с трясущимися руками и автоматом, в магазине которого, судя по окошку, оставалось патронов двадцать. Не автомат мне был нужен.

Я посмотрел на его разгрузку. Боковой подсумок, оттопыренный, тяжёлый, с характерными очертаниями. Протянул руку. Парень инстинктивно дёрнулся, но встретил мой взгляд через визор и замер. Я расстегнул клапан его подсумка и вытащил то, что искал.

Полный магазин 12,7-миллиметровых патронов. Крупнокалиберных, бронебойных, тех самых, под которые был сделан ШАК. Тяжёлый, латунный, увесистый магазин лёг в ладонь «Трактора» с приятной солидностью предмета, созданного для одной цели и созданного хорошо.

Я вытащил из-за спины ШАК. Выщелкнул пустой магазин. Вогнал полный. Затвор лязгнул, досылая первый патрон, и звук этот в тишине зала прозвучал как приговор. Или как обещание. Зависело от того, с какой стороны ствола ты стоишь.

Я повернулся к своим. Семь лиц в пыльном мерцающем свете, грязные, усталые, побитые, но живые.

– Джин, Фид, Дюк, – мой голос вышел ровным, командным. – Идём зажигать свет. Алиса, Док, готовьте людей к лифту. Сашка, ты за старшего. Ждите нас у створок.

Наверху ворота бункера издали протяжный, страшный визг. Металл рвался. Петли лопались одна за другой, и каждый разрыв отдавался вибрацией в стенах, в полу, в костях, в зубах.

Таймер пошёл.

Глава 19

Лестничная клетка уходила вниз, в темноту, и металлические ступени под ботинками «Трактора» звенели, как клавиши расстроенного рояля. Я скользил по ним, перехватив перила обеими ладонями, и полтора центнера инженерного мяса неслись вниз по спирали, набирая скорость, которую правое колено категорически не одобряло, но которую таймер в голове категорически требовал.

Десять минут. Минус одна на дорогу. Минус одна на генератор. Минус одна на обратный путь. Арифметика, от которой хотелось пересчитать.

Дюк грохотал позади, и его широкие плечи скрежетали по стенам узкого пролёта. Фид летел через три ступеньки, лёгкий «Спринт» едва касался металла. Джин бежал бесшумно, как всегда, и в темноте его присутствие выдавалось только плеском воды, когда она начала появляться на нижних ступенях, сначала тонкой плёнкой, потом лужами, потом сплошным слоем, поднимавшимся с каждым пролётом.

Последняя ступенька. Прыжок.

Громкий всплеск. Ледяная вода обхватила «Трактор» по пояс, и холод пробился сквозь синтетическую кожу аватара мгновенно, резко, до судороги в тех мышцах, которые ещё умели сокращаться.

Джину вода добралась до груди, и сингапурец приподнял пистолет-пулемёт над головой, держа его на вытянутых руках, как держат ребёнка при переходе вброд. Разница в росте у них была значительная.

Вонь ударила в лицо. Озон, гнилая вода, плесень, и под всем этим тяжёлый химический фон промышленных стоков, от которого перехватывало горло и слезились глаза.

Лучи фонарей прорезали затхлую темноту подвала, выхватывая ржавые остовы старых насосов, обрывки кабелей, свисающих с потолка, как мёртвые лианы, и стены, покрытые бурым налётом и чёрными побегами грибницы, которая и здесь нашла себе дорогу, пролезла в каждую щель, в каждый стык, как пролезает вода в трюм тонущего корабля.

Времени на стелс не осталось. Мы побежали прямо через воду, поднимая фонтаны грязных брызг, и плеск загрохотал по подвалу оглушительным эхом, от которого с потолка посыпалась ржавая крошка.

Мелкие бледные твари, похожие на тех миног из коллектора, только мельче, шарахнулись в стороны от наших фонарей, юркнув за трубы и под обломки оборудования.

Одна, крупнее остальных, вцепилась в ботинок Дюка, обвив бледным телом лодыжку. Здоровяк поднял ногу, схватил миногу за голову и просто раздавил как помидор, после чего швырнул в сторону, и та отлетела в темноту, шлёпнувшись о стену с мокрым звуком.

Генераторная. Луч моего фонаря нашёл дверной проём, разбухший от влаги, с оторванной дверью, которая плавала в воде рядом, как маленький плот. За проходом виднелась ступенчатая лестница наверх. Мы поднялись по ней, на в комнату куда не добралась вода, но влага от неё наводила на нехорошие мысли. Лучи четырёх фонарей скрестились на главном распределительном щите у дальней стены.

Огромный металлический рубильник, рассчитанный на промышленные токи, стоял мёртвый, тёмный, заросший.

Чёрная грибница Улья облепила щит сплошным слоем, толстым, влажно блестящим, пульсирующим слабым багровым светом, который мерцал в глубине мицелия, как угли в прогоревшем костре. Толстые жгуты мицелия оплетали контакты, вросли в пластиковый кожух, проникли в щели между клеммами и корпусом, и вся конструкция выглядела так, будто рубильник пытался сожрать живой организм и подавился.

Грибница питалась остатками электричества. Ева сказала бы что-нибудь про паразитный симбиоз, но она молчала, потому что здесь, на минус-первом, сигнал нейрочипа слабел, и ИИ экономила ресурс.

Ножи? Долго. Минута на зачистку мицелия, минута, которой у нас не было.

Я подошёл вплотную к щиту. Активировал «Живой Домкрат».

Гидравлика «Трактора» взвыла, поясничные сервоприводы загудели на нижнем регистре, и мышцы инженерного аватара напряглись, вздувшись под бронепластинами. Стальные пальцы вошли под слой живого мицелия, впились в зазор между грибницей и металлом щита, и я почувствовал, как тёплая, влажная масса сжалась вокруг моих пальцев, пульсируя, выделяя кислую слизь, которая зашипела на суставах «Трактора», оставляя белёсые следы на синтетической коже.

Надо рвать.

Мицелий сопротивлялся. Толстые жгуты натянулись, как канаты, и по их поверхности побежала рябь пульсаций, быстрая, тревожная, совсем другая, чем ленивое мерцание спящей грибницы.

Где-то глубоко в корневой сети сигнал ушёл наверх, к Пастырю, к тому, кто контролировал каждый отросток мицелия на этой мёртвой базе. Мне было уже плевать. Пусть знает.

Я рванул.

Омерзительный, мокрый, рвущийся звук заполнил генераторную. Грибница отошла от щита целым пластом, вместе с куском пластикового кожуха, и чёрная масса повисла на моих пальцах, подёргиваясь, роняя капли кислой слизи на бетонный пол. Я стряхнул дрянь с ладоней, и куски мицелия шлёпнулись как мокрые тряпки.

Голый металлический рычаг рубильника торчал из щита, в потёках слизи, с рифлёной рукояткой, на которой виднелась красная маркировка «ВКЛ» и стрелка вниз. Простой, надёжный, спроектированный людьми, которые верили, что в конце концов всё всегда сводится к рычагу и руке, которая его дёрнет.

Я ухватился за рычаг. Дёрнул вниз.

Тяжёлый лязг фиксирующего механизма прокатился по генераторной, и на мгновение показалось, что ничего не произошло, что рубильник мёртв, что генератор сгорел за недели простоя, что проводку замкнуло, что…

Гул.

Глубокий, утробный, нарастающий гул оживающих трансформаторов заполнил подвал, поднимаясь от пола к потолку, вибрируя в стенах, в воде, в костях «Трактора».

Электричество побежало по кабелям, и я чувствовал, как вибрация нарастает, переходя от гудения к ровному, мощному рокоту, от которого вода пошла мелкой рябью.

Свет вспыхнул.

Мощные промышленные люминесцентные лампы под потолком затрещали, мигнули, вспыхнули ослепительным белым залпом. Подвал, который секунду назад существовал только в жёлтых конусах фонарей, обрушился на нас целиком, во всей своей ржавой, затопленной, заросшей грибницей красе.

Лампы горели на лестничной клетке. Лампы горели в коридорах. Лампы горели наверху, в бункере, и я знал это, потому что сквозь потолок донёсся приглушённый, но отчётливый крик, и в этом крике было столько облегчения, сколько вмещает человеческое горло, когда из темноты возвращается свет.

База запитана. Лифт активен.

И в ту же секунду сверху, сквозь толщу бетона, обрушился грохот.

Не удар. Катастрофа. Потолок генераторной вздрогнул, с него посыпались куски штукатурки, и по бетонной плите перекрытия побежала трещина, длинная, кривая, зловещая.

Голос Сашки ворвался в эфир, громкий, срывающийся, перекрикивающий визг металла, и рация хрипела и захлёбывалась статикой:

– Он проломил внешнюю створку! Мы уходим в транспортный ангар к лифту!

– Наверх! – заорал я. – Выдвигаемся на перехват!

Мы рванули обратно. Через воду, через темноту, которой уже не было, потому что аварийные лампы горели, и в их мертвенном красном свете подвал оказался ещё страшнее, чем в темноте, но бояться было некогда.

Ступени лестницы загрохотали под восемью ботинками, и мы летели вверх, перепрыгивая через две, через три ступеньки, и Фид обогнал меня на первом же пролёте, потому что «Спринт» на лестнице работал быстрее любого лифта.

Нулевой уровень. Боковые двери транспортного ангара, металлические, с облупленной жёлтой маркировкой «ГРУЗОВАЯ ЗОНА», распахнулись от удара плеча Дюка. Здоровяк вышиб обе створки одновременно, и мы влетели в ангар.

Масштаб остановил меня на полсекунды.

Колоссальное помещение, метров пятнадцать в высоту, с бетонным потолком, на котором висела массивная промышленная кран-балка, ржавая, на рельсах, ещё советского вида, от которого захотелось проверить дату постройки. На полу металлические решётки дренажа, рифлёные, с ячейками, в которых стояла мутная вода. Брошенные грузовые контейнеры Корпорации, штук двадцать, разбросанные по залу, как детские кубики, оставленные великаном.

В дальнем конце, метрах в пятидесяти, находилась открытая платформа грузового лифта. Алиса и Док лихорадочно заталкивали на неё носилки с ранеными. Сашка тащил за руку женщину-биолога, которая не могла идти сама. Охранники волокли ящики с остатками припасов.

Двадцать три человека, измотанных, раненых, напуганных, карабкались на платформу, которая должна была поднять их на вершину горы, к вертолётной площадке, к транспортнику, к спасению.

Если бы им дали время.

Им не дали.

Главные гермоворота ангара, пятиметровые стальные створки, рассчитанные на въезд тяжёлых вездеходов, были вырваны. Искорёженный металл, скрученный, вмятый внутрь, как фольга, которую смяли кулаком, торчал рваными лепестками по краям проёма.

Петли, каждая толщиной с мою руку, лопнули, и их обрубки свисали из бетона, оплавленные чудовищным давлением. Замковые узлы вывернуты из гнёзд. Бетонная рама проёма покрыта трещинами, расходящимися от центра удара, как паутина.

В проломе, в клубах оседающей цементной пыли, стоял «Таран».

Мозг потратил секунду на то, чтобы осознать масштаб. Тираннозавр. Я видел их в базе данных Евы, видел реконструкции, видел скелеты в корпоративных отчётах. Живого видел впервые. И живым это существо можно было назвать только с большой натяжкой.

Семь метров в холке. Пятнадцать в длину от носа до кончика хвоста. Массивный череп, размером с «Мамонт», покрытый толстыми костяными бронепластинами, серо-белыми, ребристыми, сросшимися в сплошной панцирь, в который вросли чёрные хитиновые узлы Улья, пульсирующие тусклым багровым светом.

Спина, бёдра, загривок были обшиты такой же бронёй, и тварь напоминала ходячий танк, облицованный костью и хитином вместо стали. Из затылка торчали обрывки толстых кабелей грибницы, оборванные, свисающие, как оборванные провода из пробитой стены.

Пастырь управлял этой горой напрямую. Кабели были обрезаны, видимо, при проломе ворот, но тварь продолжала двигаться, и в её маленьких, глубоко посаженных глазах горел тот же пустой, механический огонь, который я видел в глазах управляемых ютарапторов. Команда уже была загружена. Убить всё, что внутри.

«Таран» сделал шаг в ангар. Тяжёлая когтистая лапа опустилась на брошенный электропогрузчик, и металл смялся под ней, как жестянка из-под пива, с протяжным скрежетом, от которого зубы заныли. Ящер выпрямился, задрал бронированную морду к потолку и издал рёв.