Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Даже не то что рёв. Удар. Звуковой удар, от которого лопнули стёкла в верхних диспетчерских будках, и осколки посыпались вниз хрустальным дождём, зазвенев о металлические решётки пола. Воздух загудел, как загудел бы колокол собора, если бы в него врезался грузовик.

Я почувствовал, как бронепластины «Трактора» завибрировали в резонанс, и пыль, осевшая на визоре, подпрыгнула и слетела.

Тварь повернула бронированную морду, усеянную костяными шипами, в сторону лифта. В сторону Алисы, Дока, Сашки, двадцати трёх человек, карабкающихся на платформу.

Пять шагов. Столько отделяло «Таран» от лифта. Пять шагов существа, каждый из которых покрывал три метра, и на каждом шаге бетон трескался под когтями, а металлические решётки пола прогибались.

– Рассредоточиться! – заорал я, и динамики «Трактора» выплюнули мой голос в ангар, отразив его от стен, от потолка, от бронированной башки ящера. – По глазам и лапам! Отвлекаем!

Дюк метнулся вправо, за ближайший контейнер. Фид влево, за колонну. Джин просто исчез, растворился среди обломков и контейнеров, как умел только он.

Дробовик Дюка рявкнул первым. Картечь ударила ящеру в правый глаз, и свинцовые шарики высекли искры из костяного надбровного гребня, защищавшего глазницу, как козырёк бронешлема. Тварь мотнула головой, рефлекторно зажмурив глаз, и рёв сменился утробным ворчанием, злым, раздражённым.

Автомат Фида застрекотал слева. Короткие очереди 5,45, по суставам задних лап, туда, где костяная броня была тоньше. Пули не пробивали, но каждое попадание выбивало облачко белёсой крошки и заставляло тварь переступить, потерять ритм, развернуться к источнику раздражения.

«Таран» развернулся к стрелкам. Хвост, длинный, толстый, обшитый хитиновыми пластинами, прочертил дугу по ангару и снёс два пустых стальных контейнера, как кегли. Металлические коробки, каждая весом в тонну, полетели через зал, кувыркаясь, и Дюк едва успел откатиться, прежде чем ближайший контейнер врезался в стену в метре от его головы. Бетон лопнул. Контейнер сложился пополам.

Дюк вскочил, передёрнул цевьё. Клац-бум! Картечь в морду. Ящер мотнул башкой, фыркнул и сделал выпад вперёд, щёлкнув челюстями в воздухе, в полуметре от контейнера, за которым прятался здоровяк. Зубы, каждый длиной с ладонь, лязгнули, как лязгает медвежий капкан.

Я не стрелял.

ШАК лежал в ладонях, тяжёлый, заряженный, готовый. Но я не стрелял, потому что костяная броня на черепе «Тарана» была толщиной в ладонь, и 12,7-миллиметровый бронебойный пробивал кость карнотавра, но карнотавр весил три тонны и не носил хитиновых накладок Улья.

Эта тварь весила раз в пять больше, и её броня была усилена биоинженерией Пастыря, и единственное, чего я добился бы прямым выстрелом в голову, это потратил патрон и разозлил двенадцатитонного хищника до состояния, в котором он перестанет отвлекаться на мелкую стрельбу и просто затопчет всех.

Дефектоскопия.

Мир обесцветился. Серые градиенты структурного зрения легли на ангар, и «Таран» в этом режиме потерял всякую биологическую видимость, превратившись в конструкцию. Массивную, тяжёлую, бронированную конструкцию, в которой скелет работал как каркас, мышцы как гидравлика, а костяные пластины как навесная броня. Непробиваемую конструкцию.

Но сапёр не бьёт по броне. Сапёр ищет узел.

Я поднял голову. Сканировал ангар.

Прямо над головой ящера, метрах в двенадцати, под потолком проходила толстая красная труба промышленной системы пожаротушения. Магистральная, диаметром в двадцать сантиметров, с техническим давлением, которое подавало воду на все этажи бункера. Я видел в структурном зрении, как труба пульсировала напором, потому что генератор, который мы только что запустили, включил и насосы водоснабжения.

Рядом со стеной, в двух метрах от задней лапы ящера, искрил выдранный из креплений распределительный щит. Силовой кабель, толстый, в чёрной оплётке, свисал из стены, и на его обнажённом конце потрескивали голубые искры, сыпавшиеся в лужу под ногами.

Мы подали на этот кабель напряжение минуту назад, когда рванули рубильник в подвале. Промышленное напряжение. Триста восемьдесят вольт.

А под лапами «Тарана» лежали металлические решётки пола. Стальные, рифлёные, отлично проводящие ток. Залитые водой из пробитых труб.

Вода. Электричество. Металл.

Простая арифметика, которую проходят на первом курсе любого инженерного вуза. И на первом году службы в сапёрном батальоне.

Я поднял ШАК. Поймал в перекрестие красную трубу над бронированной башкой ящера. Задержал дыхание. Палец на спуске.

Выстрел.

Грохот 12,7-миллиметрового калибра в замкнутом ангаре ударил по ушам, как кувалда. Бронебойная пуля прошила толстый металл трубы, и два отверстия, входное и выходное, брызнули рыжей крошкой окалины. Секунду ничего не происходило.

Потом труба лопнула.

Вода под техническим давлением ударила вниз сплошным столбом, и звук был такой, будто включили пожарный гидрант размером с дом. Белый ревущий поток обрушился на бронированную морду «Тарана», залил глаза, ноздри, пасть, и ящер запрокинул голову, взревев, мотая башкой из стороны в сторону, ослеплённый, оглушённый водопадом, который бил в его костяной панцирь с силой, от которой мелкие хитиновые пластинки на морде затрещали.

Вода хлынула на пол. Заполнила ячейки металлических решёток. Растеклась лужей, мгновенной, расширяющейся, и в три секунды стальные решётки под лапами двенадцатитонного ящера оказались залиты слоем воды в два пальца толщиной.

«Таран» ревел, мокрый, ослеплённый, стоя двумя лапами на залитой водой металлической решётке. В двух метрах от его правой задней лапы искрил обнажённый кабель, и голубые молнии сыпались в расширяющуюся лужу, подбираясь к стальной решётке, на которой стояла тварь.

Метр. Полметра.

Я опустил ШАК. Посмотрел на кабель. Посмотрел на воду. Посмотрел на ящера.

Провод и лужа. Два компонента, между которыми стояла пауза длиной в один шаг, один толчок, одно точное усилие в правильной точке.

Сапёрская задача. Классическая.

Я перевёл дымящийся ствол ШАКа на распределительный щит. Покорёженный металлический ящик на стене, из которого свисал обнажённый кабель и сыпались искры. Защитный кожух, промышленный, стальной, прикрывал узлы высокого напряжения, до которых ток ещё не добрался, потому что кожух, как ни странно, делал свою работу даже в полуразрушенном состоянии.

Палец нашёл спуск. Перекрестие легло на центр кожуха. Выстрел.

12,7-миллиметровая бронебойная разнесла защитный кожух щитка в клочья. Стальные обломки разлетелись, обнажив узлы высокого напряжения, медные шины, контакторы, сплетение проводов, которые мгновенно оказались открыты воздуху, воде, и всем законам физики, которые не знают пощады.

Законы физики не подвели.

Ток нашёл кратчайший путь. Через пробитую трубу, через льющуюся воду, через мокрые металлические решётки пола, прямо в двенадцать тонн живого мяса, стоящего на этих решётках мокрыми лапами.

Вспышка.

Ослепительная синяя молния вольтовой дуги ударила в мокрую тушу «Тарана», и свет был таким, что визор «Трактора» автоматически затемнился до максимума, а я всё равно зажмурился, потому что через затемнённый визор молния выглядела как раскалённая трещина в реальности, белая, с синими краями, пляшущая по костяной броне ящера и уходящая в решётки пола россыпью голубых змеек.

Звук пришёл следом. Треск. Оглушительный, сухой, похожий на звук ломающегося дерева, только громче, электрический, с подвыванием, от которого волоски на предплечьях «Трактора» встали дыбом.

«Таран» не заревел. Рёв предполагает работающую нервную систему и функционирующую гортань. Электричество прошило гиганта насквозь за секунду, и костяная броня, которая отбивала пули и картечь, оказалась бесполезна перед током, потому что ток не бьёт по поверхности. Ток идёт внутрь, по мышцам, по крови, по нервам, по грибнице Улья, пронизавшей тело ящера до последнего капилляра.

Мышцы «Тарана» сократились одновременно. Все разом. Гигантское тело выгнулось дугой, задние лапы подломились, передние впились когтями в решётку, и я услышал хруст ломающихся костей, мокрый, множественный, потому что двенадцать тонн мышц, сократившихся в спазме, генерировали силу, от которой собственный скелет разрушался, как разрушается рамка, которую сжали в тисках.

Конвульсии длились три секунды. Может, четыре. Хвост хлестнул по полу, выбив искры из решётки и снеся ещё один контейнер. Бронированная голова мотнулась вбок, ударилась о бетонную колонну и проломила её, обрушив на себя каскад штукатурки и арматуры.

Челюсти захлопнулись с лязгом, перекусив собственный язык, и из пасти хлынула чёрная, дымящаяся жидкость, похожая на кровь, только гуще и с запахом, от которого желудок попросил о капитуляции.

Электричество выжигало грибницу Улья внутри ящера. Я видел это в режиме Дефектоскопии, видел, как багровые нити мицелия, пронизывавшие тело твари, вспыхивали одна за другой, сгорая, коротя, превращаясь в обугленные волокна.

Нервная система ящера, и его собственная, и паразитная сеть Пастыря, гибла одновременно, и разница между ними в этот момент не имела значения, потому что триста восемьдесят вольт промышленного тока убивали всё живое с демократичной беспристрастностью.

Ангар заполнился вонью. Густой, тошнотворной, многослойной. Палёное мясо. Жжёный хитин, едкий, химический, похожий на запах горящей пластмассы. Озон, острый, металлический. И что-то ещё, сладковатое, органическое, от чего горло сжалось и глаза заслезились.

Туша рухнула.

Двенадцать тонн мёртвого мяса, костяной брони и обугленной грибницы обрушились на бетонный пол, и удар сотряс ангар так, что с потолка посыпались последние уцелевшие куски штукатурки.

Металлические решётки под тушей прогнулись и лопнули, стальные прутья разошлись в стороны, и «Таран» провалился на полметра, вмявшись в бетонную подложку. Искры от разорванных решёток взлетели веером, голубые, оранжевые, и угасли в облаке пара, который поднимался от раскалённой туши, смешиваясь с цементной пылью.

Тварь мертва. Ни пульсации мицелия, ни сокращения мышц, ни судорожного подёргивания хвоста. Двенадцать тонн обугленного мяса на сломанных решётках, от которых поднимался пар и валил густой чёрный дым.

Свет в ангаре начал бешено мигать. Трансформаторы взвыли от перегрузки, и этот вой, высокий, металлический, звучал как сирена, предупреждающая о том, что электросеть, которую мы запустили пять минут назад, уже работает на пределе и вот-вот сгорит.

– В лифт! – заорал я, бросая пустой ШАК на ремень за спину. Бесполезный. Последний патрон ушёл в щиток. – Все в лифт! Бегом!

Дюк выскочил из-за контейнера. Фид метнулся от колонны. Джин возник из ниоткуда, как всегда. Мы побежали по залитому водой, искрящему полу, перепрыгивая через дымящиеся кабели, обходя лужи, в которых ещё потрескивали остатки разряда, и каждый шаг по мокрому металлу был маленькой русской рулеткой, потому что ток в решётках ещё не погас и мог ударить в любой ботинок, наступивший не туда.

Пятьдесят метров до лифта. Сорок. Тридцать.

Сашка стоял у пульта лифта, и его рука лежала на огромном рубильнике, старом, чугунном, с красной рукояткой. На платформе, за его спиной, в дальнем углу, сидели раненые, сбившись в кучу. Алиса перевязывала кому-то руку, не переставая работать даже на трясущейся платформе. Док придерживал носилки, на которых лежал парень с рваной грудью. Кира стояла у края платформы, пистолет в руке, ствол направлен на ангар, и её глаза, спокойные, холодные, сканировали пространство за нашими спинами.

Кот сидел в углу, обхватив колени, и трясся. Шнурок сидел рядом с Котом и, видимо, утешал его, тыкаясь мокрой мордой в локоть контрабандиста с настойчивостью, в которой было что-то трогательное и совершенно неуместное.

Двадцать метров. Десять.

Мы заскочили на платформу, тяжело дыша, мокрые, пропахшие палёным мясом и озоном. Дюк рухнул на колено, привалившись к ограждению. Фид согнулся, упёршись руками в бёдра. Джин стоял, как стоял всегда, ровно, собранно, и только частое дыхание выдавало, что сингапурец живой, а не механизм.

Сашка со всей мочи дёрнул за рычаг, чтобы поднять платформу вверх, но тот не поддавался.

А в проломе главных ворот ангара, за обугленной тушей «Тарана», туман рассеивался.

Я увидел это первым. Или Кира. Потому что её пистолет, направленный на ангар, замер, и палец, лежавший вдоль скобы, переместился на спуск. Медленно. Плавно. Как перемещается палец снайпера, когда в прицеле появляется цель.

Из пепельной мглы Мёртвой зоны, из рваного тумана, освещённого мигающими лампами ангара, выступила фигура.

Человек.

Высокий и неестественно худой, с длинными конечностями, непропорциональными, марионеточными. Остатки чёрного корпоративного плаща висели на нём, как висит тряпка на заборе, и под ними проступало бледное, мертвенно-белое тело, в котором каждый позвонок, каждое ребро читалось сквозь кожу, как читается арматура сквозь тонкий слой бетона. Лицо абсолютно белое, восковое, безэмоциональное. Глаза, чёрные провалы, в которых не было ни зрачка, ни радужки, ни белка, только тьма, густая, осязаемая, смотрящая.

В его позвоночник и основание черепа вросли толстые, пульсирующие кабели Улья, багровые, влажно блестящие. Они тянулись за ним по земле длинным живым шлейфом, и в местах, где кабели касались бетона, поверхность чернела, покрываясь мицелием на глазах, как покрывается инеем стекло на морозе.

Нулевой Оператор.

Пастырь.

Я видел его второй раз. Первый был на «Четвёрке», размытый силуэт в стелс-вертолёте, сбрасывающий Гризли с шасси. Тогда он казался далёким, абстрактным, персонажем чужой истории.

Сейчас он стоял в тридцати метрах от меня, и от его присутствия воздух в ангаре стал тяжелее. Физически тяжелее, как тяжелеет воздух перед грозой, когда давление падает и уши закладывает.

Пастырь не достал оружие. Оно ему было не нужно. Он сделал шаг в ангар, переступив через обломок стальной створки, и протянул бледную руку к лежащей туше «Тарана». Длинные пальцы, серые, с чёрными венами, проступавшими под кожей, как корни под почвой, потянулись к обугленному затылку мёртвого ящера.

С кабелей Пастыря сорвалась искра. Багровая, яркая, живая. Она перескочила с его ладони на затылок мёртвого динозавра и исчезла в обугленной плоти.

Секунда тишины.

Потом чёрные нити мицелия хлынули из точки контакта, как хлещет кровь из перерезанной артерии. Тонкие, быстрые, они впивались в мёртвую плоть, проникали в сгоревшие мышцы, обвивали сломанные кости.

Биомасса разрасталась на глазах, затягивая обугленные участки свежей чёрной тканью, стягивая переломы, заменяя уничтоженную током нервную систему собственной сетью.

Я смотрел на это и понимал, что вижу невозможное. Мёртвое тело, в котором электричество выжгло всё живое до последней клетки, оживало. Грибница Улья заменяла нервы, мышцы, сухожилия, превращая тушу в оболочку, в панцирь, управляемый не мозгом, а мицелием. Гигантская мясная марионетка, в которой не осталось ничего от живого существа, кроме формы.

«Таран» издал звук. Синтетический, дребезжащий, вибрирующий хрип, исходивший не из гортани, а из грудной клетки, из сотен чёрных нитей, которые вибрировали на частоте, от которой по спине побежали мурашки.

Он начал подниматься.

Передние лапы, обвитые чёрной грибницей, впились когтями в сломанные решётки. Задние упёрлись в бетон. Огромное тело, обугленное, дымящееся, с трещинами в костяной броне, из которых сочилась чёрная жидкость, поднималось с пола, ломая обломки ворот, и каждое движение сопровождалось хрустом собственных костей, которые грибница использовала как каркас, не заботясь о том, что они сломаны.

Пастырь поднял пустые чёрные глаза.

Посмотрел на меня. Через тридцать метров ангара, через пар и дым, через мигающий свет умирающих ламп. Посмотрел прямо в визор «Трактора», и в этом взгляде, безэмоциональном, мёртвом, нечеловеческом, я прочитал ровно одно.

Терпение.

Ему было некуда торопиться. Он был частью планеты, и планета никуда не денется, и мы никуда не денемся, и бункер никуда не денется. Рано или поздно.

– ЖМИ!!! – заорал я, и голос, усиленный динамиками «Трактора», загрохотал по ангару, ударившись о стены, потолок, о бронированную тушу воскрешённого ящера.

Я подскочил к Сашке, который не мог справиться в рубильком сам. Надавил. И тот поддался. Вместе мы рванули рубильник вниз.

Глава 20

Створки грузового лифта пошли навстречу друг другу с тяжёлым, скрежещущим стоном, от которого задрожали зубы и завибрировали стенки шахты.

Три метра зазора. Два. Полтора.

Удар пришёл снизу.

Платформа подпрыгнула, и я не устоял на мёртвой правой ноге, рухнув на колено. Кто-то из гражданских закричал. Створки, не успевшие сомкнуться, разошлись на полметра от вибрации, и в этот проём, в мигающий свет аварийных ламп ангара, вломилась морда.

Гигантская, обугленная, сшитая чёрными нитями грибницы, которые пульсировали на месте выгоревших мышц, как живая штопка на разорванном мешке. Верхняя челюсть, вся в трещинах и потёках чёрной жидкости, врезалась в смыкающиеся створки с такой силой, что металл прогнулся внутрь двумя горбами. Нижняя челюсть ударила в основание платформы, и я почувствовал, как решётчатый пол подо мной вспучился, выгибаясь вверх.

Бритвенные, обломанные, некоторые вывернутые из гнёзд и вросшие обратно под неправильным углом зубы клацнули в воздухе в сантиметрах от ботинок Сашки. Сын отшатнулся, споткнулся и упал на спину.

В лицо ударила вонь. Жжёная плоть, кислая гниль мицелия и что-то ещё, химическое, аммиачное, от чего глаза заслезились мгновенно, а горло перехватило спазмом.

Я схватил Сашку за шиворот комбинезона и рванул к себе, подальше от створок. Слишком лёгкий для взрослого мужика. Истощённый.

Створки продолжали давить. Ролики выли, моторы под потолком шахты гудели на запредельных оборотах, и стальные решётки медленно, неумолимо вжимались в обугленную морду ящера.

Тварь не чувствовала боли. Мёртвому больно не бывает. Грибница, управлявшая этой двенадцатитонной марионеткой, просто давала команды мышцам, мышцы сокращались, челюсти сжимались, и когти скрежетали по бетону внизу, и всё это не имело отношения к жизни, как не имеет отношения к жизни гидравлический пресс, которому задали программу.

Услышал лязг.

Створки сомкнулись на морде, сдавив её с двух сторон. Зубы заскрежетали по стали, оставляя белые борозды на решётках. Из трещин в костяной броне выдавилась чёрная жидкость, похожая на машинное масло, и потекла по створкам вниз, капая на платформу тяжёлыми, дымящимися каплями.

Рывок.

Платформа дёрнулась и поползла вверх. Промышленные лебёдки, рассчитанные на двадцать тонн горнодобывающего оборудования, не заметили сопротивления. Для них двенадцатитонный ящер был статистической погрешностью в графе «нагрузка», и стальные тросы, толщиной каждый в моё запястье, натянулись, загудели, и платформа пошла вверх равнодушно, неумолимо, как поднимается грузовой механизм, которому безразлично, что именно он везёт.

Тварь не отпускала. Челюсти, вцепившиеся в створки, держали, и «Таран» повис на лифте, раскачиваясь в проёме шахты всей тушей. Тросы натянулись сильнее. Лебёдки взвыли на тон выше. Платформа продолжала ползти, и вместе с ней полз вверх двенадцатитонный труп, подвешенный на собственных зубах.

Я смотрел вниз сквозь решётку пола. Ангар уходил в глубину, мигающие лампы уменьшались, и за тушей «Тарана», далеко внизу, в клубах пара и дыма, стояла неподвижная белая фигура с багровыми кабелями, уходящими в бетон. Пастырь стоял, запрокинув голову, и его пустые чёрные глаза провожали уходящую платформу с бесконечным, нечеловеческим терпением.

Нулевая отметка.

Бетонное перекрытие надвинулось на шахту, как диафрагма затвора, и я понял, что сейчас произойдёт, за секунду до, потому что тридцать лет сапёрной работы учат видеть точки разрушения раньше, чем они разрушаются.

Край перекрытия впечатался в верхнюю челюсть «Тарана».

Хруст. Глухой, тяжёлый, многослойный, с которым ломается не кость, а целая архитектура костей, черепная коробка, сросшаяся с костяной бронёй, обвитая мёртвым мицелием.

Бетон давил, вминал, и промышленная гильотина перекрытия шахты работала тупо, механически, неизбежно, как пресс на металлобазе, когда в него суют швеллер.

Тварь издала звук. Булькающий, синтетический визг, который шёл не из глотки, а из грудной клетки, из вибрирующих нитей грибницы, и в этом звуке не было ничего живого, только обратная связь повреждённой сети, сигнал ошибки, которую мицелий не мог обработать.

Челюсти разжались.

Двенадцать тонн обугленной мёртвой плоти сорвались вниз, и грохот удара о дно шахты прокатился по бетонным стенам тяжёлой волной, от которой задрожала платформа и с потолка посыпалась цементная крошка. Звук отскакивал от стен, множился, затухал, и через несколько секунд стих, растворившись в ровном гудении лебёдок.

Темнота. Платформа уходила в глухую бетонную шахту, и единственным источником света осталась тусклая жёлтая лампа под потолком кабины, которая раскачивалась от вибрации, бросая маятниковые тени на сгрудившихся людей.

Стены шахты ползли мимо, серые, мокрые, с потёками ржавчины и плесени, и воздух становился холоднее с каждым метром подъёма, как становится холоднее воздух в горах, когда уходишь от долины.

Снизу, сквозь гул лебёдок, сквозь скрип тросов и далёкое эхо шахты, доносился рёв. Глухой, бессильный, удаляющийся. Тварь орала в пустоту, и Пастырь стоял рядом с ней, и оба они оставались там, внизу, в разрушенном ангаре, в мёртвой зоне, в тумане и дыму.

Мы вырвались.

Я откинул голову на решётку стены и закрыл глаза. Веки дрожали. Пальцы левой руки, всё ещё сжимавшие ворот Сашкиного комбинезона, разжались сами, медленно, по одному, как разжимаются пальцы человека, который очень долго нёс слишком тяжёлый груз.

Тусклая жёлтая лампа под потолком лифта качалась из стороны в сторону, и тени двигались по лицам людей, как стрелки часов, которые сошли с ума и больше не показывают время.

Платформа десять на десять метров. Примерно тридцать человек. Из них боеспособных, по моей грубой прикидке, шестеро. Остальные были ранеными, контужеными, обессилевшими гражданскими специалистами в рваных комбинезонах, и их стоны, тихие, монотонные, заполняли шахту таким же ровным фоном, каким заполняет пустую квартиру гул холодильника.

Я сполз по решётчатой стене на пол. Медленно, контролируя спуск левой рукой, потому что правая нога «Трактора» была мертва окончательно. Коленный шарнир заклинило в полусогнутом положении, и нога торчала перед мной негнущейся железякой, бесполезная, как лом, приваренный к бедру. Я просто вытянул её, упёрся пяткой в пол платформы, и мёртвый сустав лязгнул в последний раз, прощаясь с подвижностью.

Помятая, залитая слизью и антифризом броня «Трактора» выглядела так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом решили не выбрасывать, а починить изолентой. Нагрудная пластина треснула по диагонали, и в трещину сочилась мутная жидкость системы охлаждения. Левый наплечник вмят внутрь, и каждый вдох отзывался тупым давлением на рёбра, там, где деформированный металл упирался в синтетическую плоть.

Пустой ШАК-12 упал рядом, стукнув прикладом о решётку. Бесполезная железка в четыре кило, из которой я расстрелял последний патрон в электрощит ангара. Я посмотрел на карабин и почувствовал тоску, острую, физическую, как смотришь на пустую флягу в пустыне. Привычка. Тридцать лет с оружием учат относиться к нему, как к части тела. Потерять ствол для сапёра примерно как потерять руку.

Фид сидел на перевёрнутом пластиковом ящике, привалившись спиной к ограждению, и жадно хватал ртом холодный воздух шахты. Визор поднят, лицо открытое, бледное, с запёкшейся полоской крови от виска к подбородку. Глаза закрыты. Грудь ходила часто, мелко.

Дюк рухнул на соседний ящик, и ящик жалобно хрустнул под его весом, но выдержал. Широченные плечи обвисли, руки свесились между колен, и здоровяк дышал хрипло, с присвистом, как дышат люди после запредельной нагрузки, когда лёгкие работают на пределе, а воздуха всё равно не хватает.

Джин стоял у дальнего ограждения и молча проверял магазин своего пистолета-пулемёта. Выщелкнул обойму, пересчитал патроны пальцами, вставил обратно, передёрнул затвор. Тихий металлический щелчок. Всё. Сингапурец был готов к следующему бою, хотя предыдущий закончился двадцать секунд назад. Иногда я завидовал людям, устроенным так просто. Проверил магазин, значит, живой. Живой, значит, воюем.

Док и Алиса работали прямо на металлическом полу. Руки двигались синхронно, слаженно, на автопилоте. Пьеса называлась «не дать умереть», и инструментами были зажимы, жгуты и последние ампулы обезболивающего.

Алиса накладывала жгут охраннику бункера, широкоплечему мужику с серым, землистым лицом, который лежал на спине и смотрел в потолок остановившимися глазами. Руки девушки были по локоть в крови, чужой, разной, наслоившейся за последние часы до такой плотности, что перчаток не видно, только красные пальцы, быстрые, точные, делающие своё дело с автоматизмом хирурга, который давно перешагнул порог усталости и работает на одном упрямстве.

Док вколол что-то женщине-биологу, которая тихо плакала, прижимая к груди перебинтованную руку. Инъектор зашипел, женщина вздрогнула, и плач стих, перейдя в мерное, сонливое дыхание. Док убрал пустую ампулу в карман, достал следующую, посмотрел на свет, выругался сквозь зубы и убрал обратно.

Последняя.

Кира стояла у края платформы с пистолетом в опущенной руке. Ствол смотрел вниз, в темноту уходящей шахты, и я видел, как её глаза, холодные, спокойные, ничего не выражающие, продолжали сканировать пространство под ногами. Снайпер, который прикрывает отход, не расслабляется до тех пор, пока последний человек не окажется за стеной. А стены пока не было. Была шахта, и темнота, и далёкий рёв, который мог стать близким в любую секунду.

Кот сидел в углу, обхватив колени, маленький, тощий, сжавшийся в комок. Шнурок лежал рядом, положив острую морду на колено контрабандиста, и время от времени тыкался носом в его локоть, будто проверяя, жив ли. Хвост троодона, длинный, гибкий, обмотался вокруг ноги Кота, как обматывается якорная цепь вокруг кнехта.

Сашка подошёл ко мне. Медленно, на ватных ногах, и в жёлтом свете лампы его лицо выглядело старше, чем на тридцать два года. Впалые щёки, острые скулы, трёхнедельная щетина, которая на его светлых волосах смотрелась пыльной дымкой. Глаза красные, воспалённые, с кровяными прожилками на белках.

Он опустился на пол рядом со мной. Привалился плечом к бронепластине «Трактора», и я почувствовал сквозь изуродованную броню, как дрожит его тело, мелко, ритмично, на грани судороги.

Я поднял левую руку. Стальные пальцы, заляпанные чёрной слизью и бурой кровью, легли на его плечо.

Слов не было. Несколько лет я придумывал, что скажу ему, когда увижу. Вообще всё это время на этой проклятой планете я репетировал фразы, одну мудрее другой. И вот он рядом, живой, и все фразы испарились, как испаряется роса с брони на рассвете, быстро и навсегда.

Сашка судорожно выдохнул. Весь воздух, который копился в лёгких, вышел одним длинным рваным толчком. Он уткнулся лицом в ладони, плечи его затряслись, и я почувствовал эту дрожь через стальные пальцы, через сервоприводы, через синтетическую кожу аватара, и дрожь эта была настоящей, живой, человеческой, такой, от которой у пятидесятипятилетнего сапёра, циника, фаталиста и профессионального разрушителя, горло сжалось раскалённым обручем, и глаза защипало, и это не антифриз.

Лампа качалась. Лифт полз вверх. Тросы гудели. Где-то внизу затихал рёв мёртвого ящера и стоял Пастырь, мицелий рос, и планета ждала.

Но здесь, на грязной металлической платформе, в тусклом жёлтом свете, сидели отец и сын. Отец держал руку на плече сына, и этого было достаточно на ближайшие тридцать секунд.

Адреналин отпустил на четвёртом ярусе подъёма.

Он уходил медленно, волнами, как отлив, и с каждой волной возвращались вещи, которые боевая химия организма загнала на задворки сознания. Боль в правом бедре, тупая, глубокая, от сустава до паха. И мысли…

Бой закончился. Ящик открылся.

Я повернул голову к Сашке. Он сидел рядом, закрыв глаза, откинув затылок на решётку. Дыхание выровнялось. Дрожь ушла. Тремор в пальцах стих. Он выглядел спящим, но я знал, что не спит, потому что при каждом стуке лебёдки его веки подрагивали.

Вопросы. Их скопилось много. Они стояли в очереди, как раненые в коридоре медблока, и каждый требовал внимания, и каждый мог подождать, кроме одного.

Того, который не давал мне покоя с момента, когда Сашка крикнул «отец» в коридоре бункера. С момента, когда он назвал мой позывной. С момента, когда он упомянул Ядро.

Я понизил голос. На платформе хватало людей, которым не стоило слышать этот разговор.

– Сашка.

Он открыл глаза. Медленно, с усилием.

– Объясни мне одну вещь, – сказал я тихо. – Откуда ты знал про Ядро? Откуда ты знал мой позывной и что я в тяжёлом инженерном аватаре? Связи с внешним миром у вас не было всё время осады.

Сашка посмотрел на меня. Красные, воспалённые, усталые глаза, в которых мелькнуло что-то похожее на вину. Или на страх. Граница между ними тонкая.

– Связи не было, – хрипло подтвердил он. – Для нас не было. Глушилки рубили всё в радиусе пятидесяти километров, каждый диапазон.

Он замолчал. Потёр лицо ладонями, размазывая грязь, которая не размазывалась, потому что давно высохла и стала частью кожи.

– Но неделю назад на мой личный геологический коммуникатор пробился сигнал. Узконаправленный, зашифрованный, на военном канале Корпорации, – продолжал он.

Геологический коммуникатор. Малая мощность, узкий луч, предназначен для передачи данных сейсморазведки на спутник-ретранслятор. Теоретически, военным частотам он не обучен. Практически, любой приёмник можно научить чему угодно, если знать прошивку и иметь доступ к кодам.

– Кто? – спросил я.

– Он не назвался. Представился как человек из командования Восток-4.

Командование Восток-4. Гриша. Или кто-то над Гришей. Или кто-то рядом с Гришей, в тех коридорах штаба, куда я не заглядывал, потому что мне хватало проблем в тех коридорах, куда я заглядывал.

– Что он сказал? – спросил я.

Сашка сглотнул. Кадык на тощей шее дёрнулся вверх и вниз, как поплавок.

– Он сказал, что мой отец на планете. Что у него тяжёлый аватар и бесценный артефакт. Что он… что ты… старой закалки и идёшь ко мне. И что если ты попрёшь в лоб, ты сдохнешь, и они потеряют Ядро.

Он недолго помолчал. Лебёдки гудели. Лампа качалась.

– И что мне нужно убедить тебя, – Сашка говорил тише, почти шёпотом, – отдать камень их спецназовцам. «Серым». И тогда они вывезут нас обоих.