Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Триста граммов тротил-гексогена и двести граммов пластида. Бризантная взрывчатка. Капризная сука, если говорить честно. Она не детонирует от огня, от удара молотком, от падения с высоты.

Для инициации нужен детонатор, капсюль-воспламенитель или мощный гидродинамический удар, который создаст в массе взрывчатки волну сжатия, достаточную для начала цепной реакции.

Бронебойная пуля калибра 12,7 миллиметров, летящая со скоростью восемьсот метров в секунду, несла в себе кинетическую энергию, от которой загоралась сталь и крошился бетон. При попадании в плотную среду вся эта энергия передавалась за микросекунды, создавая тот самый гидродинамический удар, от которого детонировал даже пластид. Я знал это не из учебника. Я видел это в Судане, когда снайпер второй роты попал в самодельный фугас, и вместо обезвреживания получился подрыв, который оставил на дороге воронку диаметром в четыре метра.

Теория? Проверенная. Практика? Сейчас будет.

Я не отрывал глаз от монокуляра. Карнотавры делали третий шаг, четвёртый, разгоняясь, и земля под их лапами загудела.

– Кира! В канистру! Бей! – Голос вышел хриплым, рваным. Я даже не повернул головы.

Кира лежала в метре справа, и ей не нужно было поворачивать голову тоже, потому что прицел снайперской винтовки уже смотрел в сторону завала, и единственное, что ей требовалось, это найти цель.

Секунда. Тишина, в которой я слышал скрежет ствола по камню, мягкое шуршание ткани, когда Кира чуть сместилась, подстраивая позицию. Перекрестие тепловизора скользило по ржавому металлу экскаватора, ныряло под гусеничную тележку, искало белый пластиковый прямоугольник среди сплетения шлангов и стальных балок.

– Нет угла, шеф, – констатировала она. Голос Киры был сухой, напряжённый, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. – Канистра за гусеничной тележкой. Металл там толщиной в палец. Уйдёт в рикошет.

Я посмотрел в монокуляр. Она была права. Канистра стояла в сплетении шлангов по ту сторону массивного стального катка, который перекрывал линию огня, как щит. Пуля на излёте, после полукилометра полёта, могла пробить тонкую сталь, но каток гусеницы был другой историей. Литая сталь, сантиметра три, закалённая для работы на скальных грунтах.

Пуля уйдёт рикошетом в камень каньона, и единственным результатом будет разозлённое эхо, три ещё более разъярённых карнотавра и мёртвый Джин.

Мне нужно было переместить канистру. Хотя бы на полметра. Вытащить из-за катка на линию прямой видимости, в просвет между первым и вторым катком гусеницы.

А сделать это мог только один человек. Тот, который лежал в полукилометре от меня, под днищем ржавого экскаватора, а девять тонн зубастого мяса пытались добраться до него через сталь.

В монокуляр я видел, как карнотавры сорвались.

Мгновенный переход от шага к галопу, от рычания к атаке. Три тонны мышц и костей на двуногих лапах разогнались с места до скорости, от которой в горле встал ком. Пятьдесят километров в час, на мой взгляд.

Джин не побежал. Ибо побежать по прямой значило подписать себе приговор. Карнотавр на открытом пространстве догонял лёгкий аватар за четыре секунды.

Сингапурец сделал единственное правильное: нырнул вниз. Его тело сложилось пополам, как складной нож, и Джин юркнул под ржавое днище экскаватора, протиснувшись между стальной балкой рамы и каменистым грунтом, в лабиринт гнилых гидравлических шлангов, катков и перекладин.

Первый карнотавр влетел в то место, где секунду назад стоял Джин. Трёхтонная туша врезалась в борт экскаватора. Ржавый металл загудел, как колокол, и звук прокатился по каньону гулким эхом, от которого с каменных стен посыпалась мелкая щебёнка.

Хищник отшатнулся. Мотнул рогатой головой. Слишком большой, чтобы пролезть в щель, в которую скользнул шестидесятикилограммовый «Сяо-Мяо». Слишком злой, чтобы отступить.

Доминант, крупный самец со шрамами, пошёл другим путём. Он разогнался на коротких пяти метрах и ударил лбом в борт соседнего самосвала. Костяные наросты над глазами, массивные, тупые, предназначенные именно для таких ударов, врезались в ржавую сталь с грохотом, от которого Кира рядом со мной дёрнулась.

Борт самосвала прогнулся внутрь. Металл толщиной в палец, проеденный ржавчиной до кружевного состояния, скрежетнул, смялся, и в обшивке появилась вмятина глубиной в полметра.

Рыжая пыль взвилась облаком. Доминант отступил на два шага, мотнул головой, стряхивая с рогов ржавые чешуйки, и ударил снова.

БАММ!

Борт вогнулся ещё глубже. Заклёпки полетели, как пули, звеня о камни. Ещё один удар, и самосвал поедет с места, сминая пространство, в котором прятался Джин.

Третий карнотавр зашёл с другого фланга. Этот был умнее. Или голоднее, что для хищника одно и то же.

Он опустил массивную вытянутую морду к земле и начал рыть. Когти, длинные, загнутые, рассчитанные на захват добычи, вгрызались в каменистый грунт под днищем экскаватора, выворачивая комья глины, рвя ржавые лианы и тонкие трубки, которые ещё связывали мёртвую машину с землёй.

Потом он просунул голову в щель.

Узкая, вытянутая морда карнотавра, созданная эволюцией для того, чтобы дотягиваться до добычи в узких местах, пролезла под днище экскаватора на полметра.

Челюсти раскрылись. Два ряда зубов, бритвенно-острых, загнутых внутрь, лязгнули в тридцати сантиметрах от ботинка Джина, и горячее тухлое дыхание хищника обдало его ноги волной гнили, от которой моего подопечного наверняка скрутило, хотя в монокуляр я этого не видел.

Джин лежал вдавленный в лужу антифриза. Над ним скрипел и стонал сминаемый доминантом металл. Сверху сыпалась ржавая крошка и хлопья сухой краски, которые оседали на его лице бурой маской. Снизу рыл третий хищник, и каждый удар его когтей по грунту отдавался вибрацией, которую Джин точно чувствовал всем телом.

Капкан. Стальной сверху, зубастый снизу и по бокам. Я видел, как трещины в ржавом борту самосвала расширяются с каждым ударом доминанта, и прикидывал: ещё три-четыре тарана, и борт проломится. Или гусеница экскаватора сдвинется с места под весом трёхтонной туши, наваливающейся сбоку. Любой из вариантов заканчивался одинаково.

Я перекатился на бок. Нащупал на поясе тактическую рацию. Не ту корпоративную дрянь с дальним радиусом, которую глушила аномалия. Короткую, проводную, внутреннюю тактическую линию, которая работала на другой частоте и на малых расстояниях пробивала даже магнитные породы. Надеялся, что пробивала.

– Джин! Слышишь? – проговорил я.

Треск. Статика. Потом ответил тихий, сдавленный, с фоновым лязгом зубов и скрежетом металла голос.

– Слышу, Кучер.

– Кира не видит бомбу. Канистра за катком. Выпни её на линию огня. На метр вправо, между первым и вторым катком гусеницы. Там просвет.

Пауза. Полсекунды, за которые Джин, лёжа в грязи, высчитывал расстояние, траекторию и тот факт, что для удара ногой по канистре ему нужно высунуть ступню из-под защиты стальной балки, прямо в зону, где щёлкали челюсти.

– Принял, – на удивление спокойно сказал он.

В монокуляр я видел, как Джин сместился. Чуть-чуть, на несколько сантиметров влево, подтягивая тело локтями, чтобы правая нога оказалась напротив канистры. Белый пластик с красным диодом стоял в полуметре от его ботинка, по ту сторону стальной перекладины, которая до сих пор защищала его от зубов.

Третий карнотавр сделал очередной рывок. Морда влетела под днище, челюсти лязгнули, вырвав кусок резинового шланга, и хищник мотнул головой, выплёвывая гнилую резину. Отдёрнулся для нового броска.

Полсекунды паузы. Динозавры поймали ритм. Бросок, лязг, отдёргивание, пауза. Бросок, лязг, отдёргивание, пауза.

Хищник отдёрнул голову.

И Джин ударил.

Нога выстрелила из-под балки, как поршень. Ботинок «Сяо-Мяо» врезался в ребристый пластик канистры, и смесь взрывчатки, болтов и биологического маяка поехали по мокрой глине с влажным, чавкающим звуком.

Канистра проскользила полметра вправо, оставляя в грязи широкую борозду, качнулась на неровности грунта, на секунду встала на ребро, и я перестал дышать, потому что если бы она опрокинулась горловиной вниз, антенна детонатора сломалась бы, и всё, весь план, вся операция, жизнь Джина…

Но канистра упала плашмя, правильной стороной вверх, и замерла точно в просвете между первым и вторым катком гусеницы.

Красный диод мигнул, отразившись в луже антифриза. Сигнал жив. Бомба на месте. Мишень открыта.

Карнотавр бросился. Морда влетела под днище, и на этот раз челюсти нашли цель. Зубы сомкнулись на штанине Джина, хитиновые лезвия прошли сквозь синтетическую ткань, как сквозь бумагу, и рванули.

Кусок комбинезона вместе с лоскутом подкладки оторвался с треском. Нога уже была убрана, подтянута под балку, и зубы щёлкнули на пустом месте, перемалывая ткань с хрустом, от которого у меня сжался желудок.

– Канистра на месте! – голос Джина раздался в рации. Чуть быстрее, чем раньше. Адреналин проел даже его выдержку. – Бейте, Кучер. Я под балкой. Терпимо!

«Терпимо» у человека, который только что чуть не лишился ноги, означало «делай что должен, я справлюсь». Перевод с языка профессионалов, который не нуждался в словаре.

– Кира, – обратился я.

Одно слово. Она поняла.

Снайперская винтовка сместилась. Тихий скрежет ствола по камню, как карандаш по бумаге. Тело Киры стало неподвижным, абсолютно, полностью, как становится неподвижным камень, на котором она лежала.

Дыхание замедлилось. Я видел, как её грудная клетка перестала подниматься, как замирает маятник перед тем, как качнуться обратно.

В оптике прицела, в полукилометре от дульного среза, между двумя ржавыми катками гусеницы экскаватора, лежала белая пластиковая канистра с мигающим красным диодом. Двадцать сантиметров в поперечнике. Мишень размером с арбуз на дистанции пятьсот метров, частично закрытая переплетением гнилых шлангов и стальных перекладин, за которыми лежал живой человек. Промах влево означал рикошет от катка.

Промах вправо означал пулю в грунт рядом с Джином. Промах вверх означал ничего. Промах вниз… Лучше не промахиваться вниз.

Для Киры это было далеко. Для её калибра это было на пределе. Для одного-единственного патрона, последнего в магазине, пятьсот метров были тем расстоянием, на котором ошибка в миллиметр при нажатии спуска превращалась в промах на двадцать сантиметров у цели.

Палец лёг на спуск. Первая фаланга, подушечка, мягко, как ложится перо на бумагу. Свободный ход начал выбираться, миллиметр за миллиметром, и я знал, что Кира сейчас не видит ничего, кроме перекрестия. Ни каньона, ни карнотавров, ни Джина. Только белый прямоугольник пластика в паутине ржавого металла и красную точку диода.

Щёлк-БУМ!

Выстрел ударил по ушам, как хлыст. Отдача подбросила ствол винтовки, и Кира качнулась, принимая импульс плечом, и мелкие камешки из-под сошки посыпались по склону.

Пуля пролетела полкилометра за долю секунды.

Я не успел моргнуть. Не успел даже подумать о том, попала ли Кира, потому что мир ответил раньше, чем мозг успел задать вопрос.

Вспышка. Ослепительная, белая, выжигающая тени на каменных стенах каньона. На долю секунды мир стал плоским, двухмерным, и я увидел силуэты экскаватора, самосвала, карнотавров, вырезанные на белом фоне, как чёрные бумажные фигурки.

Потом пришёл звук.

Ударная волна ударила в грудь «Трактора» на расстоянии полукилометра. Грохот заполнил каньон от стены до стены, отразился, наложился сам на себя, удвоился, утроился, и каменное ущелье превратилось в резонатор, который усилил взрыв до громкости, от которой заложило уши и в носу стало горячо.

Полкило бризантной взрывчатки. Полтора килограмма болтов и гаек, разлетевшихся шрапнелью. Направленный снизу удар прямо в поворотный круг экскаватора.

Стопорный палец лопнул. Ржавая сталь толщиной с мою руку, истончённая тридцатью годами коррозии, разорвалась, как лопается леденец, когда по нему бьют молотком. Звук был похож на пушечный выстрел, сухой, резкий, оглушительный.

Тридцать пять тонн верхней части экскаватора лишились крепления. Кабина, стрела, моторный отсек, ковш. Вся эта ржавая махина, которая тридцать лет стояла на поворотном круге, удерживаемая одним стопорным пальцем и привычкой, вдруг обнаружила, что держаться больше не за что.

Сила тяжести и остаточный импульс взрывной волны сделали остальное.

Верхняя часть поехала. Медленно, как кажется, когда падает что-то очень большое, потому что мозг не может осознать масштаб и замедляет картинку. Металл заскрежетал. Гидравлические шланги, последнее, что ещё связывало верх и низ, натянулись, лопнули с хлёсткими щелчками и из них хлестнул антифриз.

Тридцать пять тонн рухнули на соседний самосвал.

Удар вышел такой, от которого каменные стены каньона вздрогнули, и с верхнего края посыпались камни, мелкие, потом покрупнее, стуча по склону каменной дробью.

Самосвал не выдержал. Его колёса, каждое в рост человека, подломились, ступицы лопнули, и трёхосная махина завалилась набок с грохотом, который наложился на затухающее эхо взрыва, продлив его ещё на несколько секунд.

Ржавое домино. Самосвал, падая, ударил в борт бульдозера за ним. Бульдозер сдвинулся с места, его гусеницы, вросшие в глину, вырвались из грунта с чавканьем, и он поехал вбок, толкая следующую машину.

За бульдозером качнулся грейдер, за грейдером перекосилась ещё какая-то рухлядь, от которой осталась только рама с ржавыми колёсами. Грохот, лязг, скрежет, треск ломающегося металла и каменная крошка с каньонных стен слились в единый хаос звука, который длился секунд десять и прокатился по ущелью, как товарный поезд по мосту.

Пыль поднялась стеной. Рыжая, ржавая, густая, как дым от пожара, она заволокла горловину ущелья, и в этом облаке ещё что-то падало, стучало, скрежетало, доламывая то, что взрыв не доломал.

Карнотавры…

Шрапнель накрыла их в радиусе двадцати пяти метров. Полтора кило металлических осколков, летящих на скорости, при которой стальной болт М12 пробивает фанерный лист насквозь. Чешуя карнотавра не фанера, но и не броня.

Ближайший хищник, тот, что совал морду под экскаватор, получил осколки в бок. Я видел, как его отбросило, как он покатился по земле, визжа на частоте, которую я не ожидал от трёхтонной рептилии, высокой, пронзительной, больше похожей на крик раненой птицы, чем на рёв зверя.

Доминант, стоявший дальше, получил ударную волну в грудь. Его шатнуло, задние лапы подломились, и огромное тело рухнуло на бок, подняв облако пыли. Ящер забился, скребя когтями по камню, ошеломлённый, оглушённый, потерявший ориентацию в хаосе грохота и вспышек.

Третий выл где-то в пылевом облаке, и по звуку я определил, что он удаляется. Бежит. Шрапнель, взрыв и падение тридцати пяти тонн железа рядом с лежбищем оказались достаточным аргументом даже для трёхтонного хищника, переживавшего худшее утро в своей жизни.

Пыль медленно оседала. Солнечные лучи пробивались сквозь рыжую завесу косыми столбами, и в этих столбах кружились частицы ржавчины, мелкие, блестящие, похожие на золотую пыль в банке с водой.

Горловина ущелья раскрылась. Там, где час назад стояла сплошная стена ржавого металла, теперь зиял проход, метров шесть в ширину, заваленный обломками, но проходимый.

Для «Мамонта», который умел переезжать через вещи похуже, шесть метров мусора были не препятствием, а приглашением.

Я опустил монокуляр. Посмотрел на Киру.

Она лежала в той же позиции, глаз у прицела, и только тонкая полоска порохового дыма, вытекающая из казённика, говорила о том, что снайперская винтовка только что произвела самый важный выстрел за весь поход.

Кира не улыбалась. Снайперы не улыбаются после удачного выстрела. Они перезаряжают.

Только заряжать было нечем. Магазин пуст. Винтовка, которая минуту назад была самым ценным оружием в группе, превратилась в дорогую дубинку.

Кира молча закрыла затвор. Убрала палец со спуска. Посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло удовлетворение. Появилось и пропало.

– Уходим? – спросила она.

Одно слово. Вопрос, который содержал в себе всё: и «Джин жив?», и «карнотавры не вернутся?», и «проход открыт?», и «мы ведь не собираемся здесь оставаться?».

Я кивнул. Посмотрел в монокуляр в последний раз. В пылевом облаке, медленно оседавшем на камни каньона, я различил серый силуэт, выбирающийся из-под остова экскаватора. Джин. Целый. На двух ногах. Комбинезон чёрный от антифриза, лицо покрыто ржавой пылью, штанина оторвана до колена. Но живой.

Он посмотрел в нашу сторону. Поднял руку. Большой палец вверх.

– Уходим, – скомандовал я.

– Фид! Гони сюда! – рация хрустнула в ладони, и я услышал, как за моей спиной, в полукилометре, взревел дизель «Мамонта».

Пыль оседала. Рыжая взвесь редела, и сквозь неё проступали контуры того, что минуту назад было кладбищем экскаваторов, а теперь стало чем-то средним между свалкой и полем боя.

Ковш рухнувшего экскаватора, многотонный, чугунный, с зубьями длиной в локоть, лежал на земле, как перевёрнутый грузовик. Под ним, вдавленный в глину, расплющенный страшной тяжестью падающего металла, угадывался силуэт карнотавра. Одна задняя лапа торчала из-под ковша, вывернутая под углом, при котором кости уже не являлись целыми. Лапа не дёргалась. Этому повезло, если можно так сказать. Быстро умер.

Второй лежал в десяти метрах от эпицентра, отброшенный ударной волной. Бок хищника превратился в кровавое решето. Карнотавр бился в агонии, молотя хвостом по камням, и из его пасти рвался хрип, мокрый, булькающий, с каждым ударом тише. Он умирал, и это было лишь вопросом минут. Угрозы он не представлял. Только жалость. Если бы у меня были лишние патроны, я бы его добил. Из милосердия, не из необходимости.

Патронов не было.

Доминант. Я увидел его раньше, чем услышал. Старый самец, крупнейший из троицы, тот, что стоял дальше всех от эпицентра и получил ударную волну, ослабленную расстоянием и корпусом самосвала, который принял на себя часть удара. Он стоял на ногах. Шатаясь, покачиваясь, как пьяный боксёр в двенадцатом раунде, но стоял.

Половина костяного гребня на правой надбровной дуге была снесена осколком. Срез блестел белёсой костью, из которой сочилась тёмная кровь. Из слуховых отверстий за челюстными суставами текло, бурые дорожки, которые размывал мелкий дождь. Контузия. Барабанные перепонки, скорее всего, разорваны. Глаза мутные, но сфокусированные. На Джине.

Сингапурец выбирался из-под обломков гусеницы. Медленно, на четвереньках, измазанный антифризом и ржавчиной с головы до ног. Комбинезон разорван на правом бедре, штанина висела лоскутами.

Его шатало, и я видел, как он опирается рукой о каток, промахивается, хватается за воздух и чудом не падает. Контузия. Его тоже накрыло ударной волной, пусть стальное днище экскаватора и приняло на себя основной удар, но акустика замкнутого пространства добавила свои подарки.

Карнотавр увидел добычу. Ту самую, чей запах разбудил его десять минут назад. Ту, которая пряталась под железом, куда его рогатая голова не пролезала. Теперь добыча на открытом месте. Шатается. Не бежит. Не прячется.

Рёв прокатился по каньону. Густой, низкий, вибрирующий, полный боли и ярости, и в этом рёве я услышал то, что слышал сотни раз в земных войнах: звук живого существа, которому нечего терять, которое ранено, оглушено и хочет только одного. Убить.

Доминант бросился. Три тонны мяса, костей и ярости рванули с места, и даже контуженный, с разорванными перепонками и снесённым гребнем, он разгонялся с пугающей скоростью, набирая инерцию, и земля дрожала, и мелкие камни подпрыгивали на каждом ударе трёхпалых лап.

Джин поднял голову. Увидел. Слишком поздно, чтобы бежать. Слишком оглушён, чтобы нырнуть.

Он выставил перед собой пистолет-пулемёт и нажал спуск, и очередь ударила в грудь хищника на дистанции пятнадцати метров, и я видел, как пули высекают искры из чешуи, и чешуя не пробивалась, потому что девять миллиметров против грудной пластины карнотавра это всё равно что…

Из пыли вылетел «Мамонт».

Двадцать тонн дизеля и брони вырвались из рыжей завесы, как кулак из перчатки. Фид вёл машину на предельных оборотах, и рёв двигателя перекрыл рёв динозавра, и БТР ударил по тормозам за три метра до Джина.

Колёса заблокировались. Машину повело юзом по мокрым камням, и двадцать тонн стали проскользили по гравию с оглушительным скрежетом, оставляя на камне чёрные полосы резины. «Мамонт» встал боком между Джином и хищником, закрыв сингапурца бронированным бортом, как щитом.

Карнотавр не успел затормозить. Не хотел тормозить. Доминант влетел головой в борт «Мамонта» на полной скорости.

Удар. «Мамонт» качнулся на подвеске, наклонился на два градуса в сторону удара и вернулся обратно. На броне осталась вмятина глубиной в кулак и мокрый отпечаток рогатой морды, бурый, с прожилками крови.

Карнотавр отшатнулся. Мотнул головой. Из ноздрей хлестнула кровь, и обломок уцелевшего рога треснул, надломленный ударом. Но ящер не упал. Попятился, расставил лапы, готовясь к новому тарану.

Я бежал. Вернее, ковылял. Правая нога волочилась по камням с железным скрежетом, и ШАК бил по спине, и каждый шаг отдавался в колене электрическим разрядом. Но я добежал. Пятнадцать метров, которые показались километром.

Встал. Поднял ШАК. Упёр приклад в плечо. Прицелился.

Десять метров до цели. Рогатая голова, повёрнутая ко мне боком, с мутным жёлтым глазом, в котором плескалась ярость и боль. Массивный череп, покрытый костяными пластинами, которые на этой дистанции казались бронёй средневекового рыцаря.

Четыре патрона в магазине. Двенадцать и семь миллиметров, бронебойные. Калибр, который пробивал движок армейского джипа. Который крошил бетонные стены. Который на дистанции в десять метров нёс кинетическую энергию, достаточную, чтобы…

Первый выстрел. В череп. Чуть выше глазницы, туда, где костяная пластина была тоньше всего. Грохот ШАКа ударил по ушам, и в мире, который и так звенел от взрыва, добавилась ещё одна нота боли. Пуля вошла в кость. Костяная пластина лопнула, длинная трещина побежала от входного отверстия к основанию рога, и из трещины брызнуло тёмным.

Карнотавр дёрнулся. Замер на секунду, словно забыв, зачем стоит.

Второй. В шею. Ниже челюстного сустава, туда, где под чешуёй пульсировала артерия. Пуля прошла сквозь мышцу и ударила в шейный позвонок. Хруст, тяжёлый, влажный, как хрустит бревно, когда его перерубают топором.

Третий. Туда же, на два сантиметра ниже. Позвонок разлетелся. Голова доминанта мотнулась набок, и я увидел, как его глаза потеряли фокус, как зрачки расширились, заполнив жёлтую радужку чёрным.

Трёхтонная туша осела на задние лапы. Медленно, величественно, как оседает подорванная труба, которую минёр заваливает точным зарядом. Колени подломились, хвост ударил по земле, подняв облачко пыли, и доминант завалился на бок, и земля содрогнулась в последний раз.

Тишина.

Настоящая, полная, оглушительная тишина, которая бывает только после очень сильного шума. Ни рёва. Ни скрежета. Ни стрёкота насекомых, которых распугал взрыв. Только мелкий дождь, стучавший по броне «Мамонта» и по чешуе мёртвого хищника с одинаковым тихим шелестом.

Я опустил ШАК. Один патрон остался в магазине. Последний.

Выдох. Длинный, хриплый, от которого перед глазами на секунду потемнело. Я прислонился спиной к бронированному борту «Мамонта». Сталь была тёплой от работающего двигателя и холодной от дождя одновременно, и это сочетание ощущалось лопатками, как прикосновение чего-то живого.

Закрыл глаза.

– Ева. Метка? – мысленно спросил я.

Пауза. Полсекунды, за которые ИИ прогнала диагностику по всем доступным частотам, проверила спектрограмму, просканировала эфир.

Потом раздался голос в голове, и в нём звучало что-то новое. Облегчение:

– Испарилась в эпицентре вместе с канистрой, шеф. Биологический маркер уничтожен. Пастырь только что ослеп. Для его радара метка перестала двигаться, а затем исчезла в мощном тепловом всплеске. Он должен быть уверен, что мы подорвались на мине вместе с завалом. Соболезнования не прислал, но я не обижаюсь.

Я позволил себе три секунды стоять с закрытыми глазами, прижавшись к тёплой стали, чувствуя, как дождь стучит по визору, как гудят перегретые сервоприводы «Трактора», как колено пульсирует тупой болью. Три секунды, в которых умещалось всё: облегчение, усталость и понимание того, что отдыхать рано.

Дюк выскочил из кормовой аппарели с двумя пустыми канистрами в руках. Здоровяк пересёк завал в три прыжка, перемахивая через искорёженные обломки, как будто они были бордюрами на тротуаре.

Джин, всё ещё шатаясь, указал ему рукой. Разорванный взрывом гидравлический бак экскаватора висел на остатках крепления, наклонённый набок. Из рваной дыры в корпусе густой маслянистой струёй лился антифриз, тёмный, концентрированный, с резким химическим запахом, от которого щипало глаза на расстоянии.

Дюк подставил первую канистру. Струя ударила в пластик с гулким звуком, и канистра быстро наполнялась, тяжелея в его руках.

Двадцать литров. Крышка завинчена. Вторая канистра. Ещё двадцать. Сорок литров промышленного антифриза, который на Земле стоил копейки, а здесь стоил жизни. Радиатор «Мамонта» получит охлаждение. Двигатель не перегреется на следующем перегоне. Команда доедет до «Востока-5».

Если доедет.

– Грузимся! – голос мой, усиленный динамиками «Трактора», прокатился по каньону. – Время вышло!

Джин заковылял к аппарели, и Алиса уже тянула к нему руки из десантного отсека, готовая перевязывать, промывать, штопать.

Дюк забросил канистры внутрь, они стукнулись о настил с тяжёлым гулом.

Кира спустилась с позиции последней, неся снайперку стволом вниз, и её лицо было таким же каменным, как скалы каньона.

Я запрыгнул на аппарель. «Запрыгнул» было сильным словом для человека с заклинившим коленом и перегретыми сервоприводами. Скорее, перевалился через край, как мешок, который грузят в кузов. Металл аппарели лязгнул под весом «Трактора».

Фид дал по газам. «Мамонт» тяжело переваливался через искорёженные, дымящиеся остатки ржавых машин, и подвеска стонала на каждом препятствии, и колёса скрежетали по рваному металлу, и я чувствовал каждый обломок через настил десантного отсека, каждый кусок железа, который «Мамонт» перемалывал колёсами на пути к свободе.

Горловина ущелья осталась позади. Шесть метров расчищенного прохода, через которые двадцатитонный БТР протиснулся с зазором по тридцать сантиметров с каждой стороны, и ржавые борта мёртвых машин царапали броню «Мамонта» с визгом, от которого Шнурок под скамьёй заскулил и вжался в пол.

Каньон кончился. Резко, как кончается тоннель, когда поезд выскакивает из-под горы. Стены разошлись, потолок исчез, и «Мамонт» выкатился на широкое, открытое плато, и дизель перешёл на ровные обороты, и тряска прекратилась, и мир за бронестеклом смотровых щелей изменился.

Я открыл заслонку амбразуры. Посмотрел наружу.

Дождь стих, уступив место густому серому туману, который висел над землёй плотным слоем, не выше двух метров, как одеяло, наброшенное на мёртвую кровать. Лес здесь не рос. Деревья стояли, да, но это были не деревья. Чёрные обугленные стволы, лишённые коры, листьев, жизни. Голые, скрюченные силуэты, похожие на обглоданные кости, воткнутые в землю. Некоторые ещё стояли прямо. Другие наклонились, опираясь друг на друга, как пьяные, которые забыли, в какую сторону падать.

Земля под ними была серой, покрытой тонким слоем чего-то мягкого, пористого, похожего на мох, но мёртвого. Споры грибницы. Я узнал их по текстуре, по тому, как они лежали на поверхности, ровным однородным ковром, который поглощал звук и свет. Такие же споры покрывали стены в пещере Матки. Только там они были фрагментами, островками. Здесь они были всем.

Воздух за амбразурой был густым. Тяжёлым. Мёртвым. Ни стрёкота насекомых. Ни крика птиц. Ни шелеста листьев, потому что листьев не было. Ни одного звука живого мира, который окружал нас последние двое суток. Только гул дизеля «Мамонта» и тихое шипение спор под колёсами.

Васька Кот сидел в кабине рядом с Фидом. Его лицо, белое и без того, стало цвета того самого пепла, который покрывал землю снаружи. Засаленная карта лежала на коленях, но Кот не смотрел на неё. Он смотрел в бронестекло, и его глаза, красные, сухие, медленно обходили мёртвый пейзаж с выражением человека, который вернулся в место, откуда когда-то сбежал, и обнаружил, что стало хуже.

– Мы приехали… – голос его был тусклый, лишённый всякой окраски, как лишён окраски тот серый мир за стеклом. – Это Периметр Пастыря. Мёртвая зона.

Он сглотнул. Облизнул потрескавшиеся губы.

– Добро пожаловать в ад, командир, – добавил он.

Я смотрел на мёртвые деревья, на серую землю, на туман, который стелился по ней, как дым над пепелищем. Где-то впереди, за этим пепельным лесом, за Периметром Пастыря, стоял «Восток-5». И там меня ждал Сашка.

Глава 15

Дворники «Мамонта» скрипели по бронестеклу, размазывая грязную воду, смешанную с пепельной взвесью, которая оседала на машину с того момента, как мы выкатились из ущелья.

Скрип-скрип. Скрип-скрип. Монотонный, раздражающий звук, похожий на скрежет когтей по школьной доске, и каждый взмах дворника оставлял на стекле мутные полосы, сквозь которые мёртвый лес за лобовым бронещитком выглядел ещё мертвее.

Я смотрел в смотровую щель правого борта. Серый ковёр грибницы тянулся от горизонта к горизонту, ровный, плотный, поглощающий свет и цвет. Колёса «Мамонта» давили этот ковёр, и за машиной оставались глубокие, чёрные колеи, в которых обнажалась земля, влажная и тёмная, похожая на гнойную рану, вскрытую скальпелем.

«Сейсмическая Поступь» работала, хотя я её не просил. Перк считывал вибрации через днище «Мамонта», через рессоры, через скамью, на которой я сидел, и транслировал в нервную систему «Трактора» то, что чувствовала земля под двадцатью тоннами нашего БТР.

И земля чувствовала нас.

Мелкая, частая пульсация расходилась от колёс, как расходятся круги на воде от брошенного камня. Только эти круги не затухали. Они усиливались, передаваясь от спороносного слоя глубже, в грибницу, из грибницы в корневую сеть, из корневой сети в ту подземную нервную паутину, о которой говорила Ева.

Каждый оборот колеса, каждый удар подвески на кочке посылал вниз импульс, который грибница подхватывала, усиливала и передавала дальше.

Двадцать тонн железа, катящиеся по нервной системе планеты. Как слон, шагающий по минному полю.

Я вскочил. Колено хрустнуло, боль выстрелила до бедра, но мне было плевать. Кулак «Трактора» ударил в стальную переборку между десантным отсеком и кабиной. Лязг разнёсся по салону, как удар колокола, и Шнурок под скамьёй подпрыгнул, зашипев.

– Тормози! Глуши мотор! – велел я.

Фид среагировал мгновенно. Нога ударила по педали.