![](/files/books/160/oblozhka-knigi-ognennaya-vyuga-154722.jpg)
Текст книги "Огненная вьюга"
Автор книги: Александр Одинцов
Жанр:
Военная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)
– Ты прав, Иван Александрович, – сокрушенно покачал головой Шевченко. – Сколько таких могил в лесах под Велижем осталось. Их теперь и не отыщешь ни за что. Помнишь старшину Ковезу? Настоящий герой был. А похоронили его наспех, в глухом лесу.
…Уже было темно, когда отряд прибыл на свою стоянку. Оставшаяся там команда для охраны неприкосновенного запаса патронов, взрывчатки, продовольствия и ухода за ранеными радостно встретила лыжников. Но задерживаться здесь не стали, а, забрав всех с собой, направились в деревню Власково. Здесь колхозники приготовили десантникам горячий ужин и в каждой избе определили места для ночлега бойцов в тепле.
Радист отряда застал командира, комиссара и начальника штаба за чаем в одном из домов в центре деревни. Протянул капитану Шевченко листок радиограммы.
– Вам срочная из штаба фронта.
Командир отпустил радиста, поднес листок поближе к коптящему огоньку керосиновой лампы и вслух прочитал:
«Благодарим за смелый, умелый совместно с авиацией бой на шоссе Клин – Новопетровское. Вы оказываете большую помощь в разгроме фашистов под Москвой. Отличившихся представьте к правительственным наградам. Продолжайте уничтожать склады горючего, боеприпасов, в чем остро нуждается враг, не допускайте подвоза резервов противника к фронту. Нашими войсками освобожден Клин. В связи с этим отряду перейти в леса на юго-запад, в район высоты 282,0 севернее Деньково и действовать вдоль Волоколамского шоссе. Желаем дальнейших боевых успехов».
– Вот это здорово! – воскликнул комиссар. – Поздравляю, командир!
– И тебя, комиссар, и тебя, начальник штаба. Выходит, неплохо мы повоевали.
– Получается так. Видать, летчики обо всем доложили, а то и сфотографировали нашу работу. Надо сегодня же представить отличившихся к наградам.
– Может, отложим это до возвращения домой? – спросил Ергин.
– Ни в коем случае, – горячо возразил Огнивцев, – откладывать нельзя. Сегодня же нужно обсудить кандидатуры наиболее достойных с командирами и отправить представления по радио. И, конечно же, назвать их имена всему личному составу! Это очень важно.
– Быть посему, – согласился капитан Шевченко. – Через часик соберемся и обсудим. Заодно доведем до командиров содержание телеграммы, нацелим их на переход в новый район.
29. КОРТЕЖ ШМИДТА
Начальнику оперативного отдела 4-й танковой группы генералу Шмидту, посланному на передний край лично разобраться в обстановке под Клином, было приказано явиться с докладом в штаб к рассвету. Однако шел уже десятый час, а его все еще не было и это раздражало командующего группой генерала Хюпнера. Он сам позвонил в штаб танкового корпуса и спросил, был ли там генерал Шмидт. Командир корпуса доложил, что беседовал с ним и в девять часов утра проводил его. Генерал добавил, что он выехал в своей машине в сопровождении двух танков и взвода автоматчиков на бронетранспортере.
Значит, он заблудился и где-то отогревается. Его, конечно, можно понять. Мороз, снегопад, незнакомые и отвратительные дороги… Но он не на прогулке в австрийских Альпах, черт возьми! Теперь, когда решается судьба сражения за Москву, когда дорог каждый час, нельзя медлить. Генерал должен был разобраться в положении дел на левом фланге наступающих дивизий группы: действительно ли войска выдохлись или это паника перед появившимися свежими сибирскими дивизиями и лютым внезапным морозом? Видимо, если бы обстановка там была тревожной, генерал Шмидт немедля бы примчался в штаб, но раз никакой угрозы нет, он и не торопится. Не исключено, что отсыпался где-нибудь в вонючей, но теплой русской избе и теперь не спеша следует в штаб.
Думая так, генерал Хюпнер обманывал себя. Он прекрасно знал Шмидта как великолепного штабиста, пунктуальнейшего человека, просто неспособного нарушить свой долг. Что же касается гостя командующего генерала Мюллера, прибывшего к нему вчера из Смоленска из штаба группы армий «Центр», то у него никаких иллюзий на этот счет не было. Чутье старого многоопытного разведчика подсказывало ему, что с генералом Шмидтом что-то произошло либо на переднем крае, либо по пути в штаб группы. С уважением к своей предусмотрительности он подумал: «Как хорошо, что сам я не поехал под Клин. Незачем лишний раз искушать судьбу, без крайней нужды подвергать себя опасности. Да еще какой! В здешних лесах орудуют партизаны и лыжные отряды, заброшенные Жуковым через линию фронта. Они уже причинили немало неприятностей тылам танковой группы. А сейчас они, конечно же, повысят активность своих действий. И от них можно ожидать всего…»
Сидя в мягком кожаном кресле, генерал Мюллер повернул голову и посмотрел в затянутое ледяной коркой окно. Наступал ясный, морозный день. Где-то на соседнем дворе, предвещая не то пожар, не то покойника, завыла собака. Ее услышал и командующий. Нервно нажал кнопку звонка, раздраженно бросил возникшему, как дух, адъютанту:
– Убрать… эту мерзость.
Раздался стук в дверь и в кабинет командующего, сверкая крахмальной курткой и хорошо отрепетированной почтительной улыбкой, вошел молодой, не в меру тучный повар с серебряным подносом в руках, на котором пускал легкий парок, расточая пряный аромат, фарфоровый кофейник.
– Разрешите, господин генерал, – щелкнул каблуками сапог и поклонился повар.
Он ловко, не пролив мимо ни капли, наполнил японские тонкого фарфора чашечки, поставил их перед Хюпнером и гостем.
Мюллер, отхлебнув глоток, похвалил кофе, Хюпнер же, попробовав, поморщился:
– Дерьмо. Слишком горчит. Повар ни к черту не годится. Надо отправить его на выучку в окопы.
Хюпнер был явно не в духе. Он резко отодвинул чашку в сторону, встал и зашагал из угла в угол по мягкому и почему-то явно сырому, черт бы побрал всю эту обленившуюся штабную челядь, ковру.
В горницу без стука вошел адъютант. Лицо его было бледным, растерянным.
– Что случилось, в чем дело? – гневно закричал генерал, возмущенный вольностью этого вылощенного бездельника.
– Мой генерал! – вытянувшись, произнес он. – Начальник оперативного отдела генерал Шмидт… прибыл!
– Так зовите его, – все еще раздраженно, но уже мягче проговорил командующий. – Пусть войдет.
– К сожалению, он не может, – невнятно пробормотал адъютант.
– Что значит, не может?! – вскричал Хюпнер. – Он что, пьян?.. Обморожен?..
– Он… Он, господин генерал, убит.
Адъютанты успели только накинуть на плечи Хюпнера кожаное на меху пальто. Путаясь его полами в узкой двери, Хюпнер поднялся в штабной автобус, стоящий у дома. Следом за командующим туда вошел успевший одеться гость из абвера. Молча снял фуражку, по-стариковски сгорбился.
Генерал Шмидт лежал на полу автобуса на окровавленном брезенте. Его совсем новенький генеральский реглан, тот самый, в котором он собирался въехать в Москву, являл собой ужасное зрелище: одна пола до самого плеча была изрешечена осколками в клочья, другая – обуглена и спеклась в бесформенный ком. Кто-то из солдат охраны, внесший убитого в автобус, сложил ему руки на груди и старательно причесал его белесые негустые волосы. Хюпнеру на миг показалось, что начальник оперативного отдела вовсе не убит, а просто прилег отдохнуть.
– Бомба с русского самолета разорвалась в тот момент, – пояснял офицер с забинтованной головой, – когда господин генерал выскочил из бронетранспортера и бросился в кювет. Когда я подбежал к нему, он еще был жив и крепко сжимал в руке портфель с документами. Он успел только сказать: «Вот и конец».
– О, это было ужасно! – продолжал другой офицер с забинтованной рукой. – Партизаны сделали лесной завал и на дороге скопилось множество машин. Мы попали в ловушку и не смогли выбраться из этой каши. Внезапно налетели русские самолеты. Они бомбили нас и расстреливали в упор, о, мой бог!
«Это и впрямь ужасно, – подумал Хюпнер. – Что я теперь скажу фрау Магде – вдове Шмидта. Совсем недавно она приезжала в действующую армию в составе делегации женщин национал-патриоток и вручала подарки солдатам фюрера. И он на банкете, устроенном по этому поводу, обещал ей, что с головы ее милого Гюнтера, кажется, он так и сказал, не упадет ни один волос. Что ж, – мелькнула дикая мысль, – волосы у него действительно целы. О, эта кошмарная Россия! Весь путь по ней усеян трупами. И что еще ждет армию впереди?»
Хюпнер торопливо, зябко поеживаясь, выхватил из рук раненого офицера портфель Шмидта и поспешил из пропахшего гарью и кровью автобуса.
Генерал Мюллер не стал просматривать документы, доставленные его сотрудниками из дивизий первой линии, хотя ему было небезынтересно знать, каково настроение солдат, ведущих тяжелые оборонительные бои под Клином. В конце концов, за плохое знание боевого духа с него не спросят. Боевой дух поднимают речи фюрера, доктора Геббельса и его пропагандистов, находящихся в войсках. А вот за дерзкие действия русских лыжников, орудующих в тылах армий «Центр», отвечать придется ему. К сожалению, он поспешил и сам доложил фон Боку об их появлении. И за каким дьяволом он проявил эдакую объективность. Мог бы сослаться на какую-либо выходящую из окружения группу и конец. А теперь вот надо ловить их, а для этого, как минимум, надо знать, где они…
Взобравшись по крутым железным ступенькам в автобус армейских радистов, генерал подошел к передатчику. Радист – длинный сухой фельдфебель, в легонькой пилотке с матерчатыми наушниками, быстро уступил ему круглый металлический табурет и даже ухитрился щелкнуть сухими (в автобусе было тепло) каблуками.
– С кем прикажете связать, господин генерал?
– С отрядом авиационной разведки, – буркнул тот.
Радист пощелкал рычажками на приборном щитке:
– Отряд на связи.
– Говорит «Беркут-десятый», – захрипел в микрофон простуженным голосом Мюллер. – Поднять звено поисковых самолетов и еще раз прочесать до единого квадратного метра леса в квадратах «а», «б», «г», «и», «с»… и во что бы то ни стало установить маршруты русских десантников и их дневные стоянки. Все, до мельчайших деталей докладывать мне немедленно. Все!
На душе у генерала стало немного легче. Хоть один реальный шаг к поимке лыжных отрядов сделан. Недельное бездействие, связанное с дьявольской метелью, кончилось. В небе ни облачка. Словно сам бог пришел на помощь многострадальным войскам фюрера и открыл наконец солнце. О-о!!! Теперь вряд ли кто скроется в этих бандитских лесах. Хоть где-то на поляне, просеке, у деревни да появится след диверсантов. А уж дым от костров непременно. В такой мороз без них – гибель даже для русских.
С чувством исполненного долга и вспыхнувшей верой в скорую удачу Мюллер двинулся к двери автобуса, но его остановил радист:
– Вас, господин генерал! Аэродром просит вас.
– Что им еще не ясно? – не скрывая вновь нахлынувшего раздражения, спросил генерал.
– Не могу знать! – щелкнул каблуками радист.
Генерал слушал голос дежурного офицера стоя. С ближнего аэродрома, расположенного где-то в пятидесяти километрах от переднего края, майор, фамилию которого Мюллер не разобрал, докладывал, что взлетно-посадочная полоса занесена снегом и весь обслуживающий состав усердно занимается его расчисткой. К сожалению, на это потребуется немало времени. К тому же двигатели подводят, не заводятся на таком морозе.
– Много спите, майор! – бешено закричал генерал. – Герои фюрера под Москвой день и ночь, обливаясь кровью, добывают великой Германии победу. А вы чем были заняты в теплых землянках? Пили шнапс? Играли в карты? Ловили вшей? Немедля расчистить аэродром! А самолеты разогревайте хоть своим дыханием, дьявол бы вас побрал!!
Зло распирало Мюллера. Шагая по узкой тропе вдоль длинного ряда занесенных сугробами штабных машин, он яростно проклинал и снег, и мороз, и не подготовившихся к полетам аэродромных крыс, и фанатичное упорство русских, а под конец пути к своему автобусу разрядил раздражение бранью на погибшего генерала:
«Старый осел. Голова, набитая дерьмом. Какой дьявол понес тебя в эту заваруху перед лесным завалом? Куда торопился? Зачем?.. Неужели ты не знал, сколько погибло в подобных ситуациях солдат, офицеров? Может, уверовал в генеральскую неуязвимость? В надежность охраны?.. Поделом тебе! Ах, генерал! Как ты подвел всех нас! С кого спросят за твою идиотскую смерть? Конечно же с абвера. А если прикажут ему, Мюллеру, сопровождать твой гроб до Берлина, где совсем рядом цепкие руки Гиммлера? «А ну-ка, извольте держать ответ, как случилось, что под носом абвера орудуют разведчики русских?»
Но вот из-за гряды запушенного снегом леса выскочил, словно принюхиваясь к земле мутным диском пропеллера, темный с желтым брюхом «мессершмитт». Генерал остановился, с надеждой глядя в небо.
– О, мой бог! Помоги этому бездельнику обнаружить убийц генерала, а там… Но что там? Как прорваться к их стоянкам по таким сугробам? Да и времени нет, чтобы гоняться за ними. Тяжелые дни настали для солдат фюрера.
Над шефом абвера угрожающе навис козырек огромного, по самую крышу дома, свежего сугроба. По его острому хребту со свистом мела поземка, хвост ее вдруг закрутился и едва не свалил генерала с ног.
30. В НОВОМ РАЙОНЕ
Ранним утром, еще затемно отряд на лыжах двинулся во вновь назначенный район и к исходу дня сосредоточился в восьми километрах севернее шоссейной дороги Москва – Волоколамск. Стояла ясная морозная погода. С востока доносились раскаты артиллерийской канонады. Усердно выбивали наши батарейцы оккупантов из их опорных пунктов. Начавшееся декабрьское наступление войск Калининского и Западного фронтов успешно развивалось. Рушилась надежда солдат и офицеров вермахта отогреться в Москве, отоспаться в тепле, раздобыть теплую одежду, отмыться от грязи, избавиться от вшей. Их ожидала тяжкая дорога отступления, снежные сугробы, промороженные блиндажи, пепелища и руины, оставленные самими же «завоевателями».
Сознание того, что войска рейха потерпели крах под Москвой, вызвало падение дисциплины, подорвало стойкость солдат, породило у них глубокое разочарование и уныние.
14 декабря в журнале боевых действий третьей танковой группы появилась запись:
«Вокруг то и дело можно видеть поодиночке двигающихся солдат, кто пешком, кто на санях, кто с коровой на веревке… Вид у людей безразличный, безучастный… Трудно сказать, когда снова восстановится линия фронта. Если даже такие отличные соединения, как 1-я и 7-я танковые дивизии, находятся теперь под угрозой полного уничтожения, то это является достаточным мерилом того, насколько высоко перенапряжение сил наших войск».
В первые же дни контрнаступления Красная Армия нанесла врагу ряд сильных ударов севернее и южнее Москвы. Прямым следствием этих ударов явился приказ Гитлера, отданный 8 декабря, о переходе к обороне. Однако противнику не удалось этого сделать. Его войска продолжали откатываться от Москвы. Чтобы спасти положение, командование вермахта стало принимать драконовские меры для наведения порядка в армии. Взбешенный Гитлер снял с постов группу высших военачальников, незадачливых авторов и исполнителей плана «Тайфун». В отставку были отправлены командующий группой армий «Север» генерал-фельдмаршал Лееб, отстранен от должности генерал Гудериан. В ночь на 16 декабря Гитлер уволил «по состоянию здоровья» Браухича и сам занял пост главнокомандующего сухопутными войсками. А 17 декабря было предложено подать прошение о длительном отпуске «для восстановления здоровья» и фон Боку.
На правом крыле Западного фронта части Красной Армии, ломая упорное сопротивление гитлеровцев, быстро продвигались на запад. 8 декабря они заняли поселок и станцию Крюково. 12 декабря войска 20-й армии освободили Солнечногорск.
Упорное сопротивление противник оказал на истринском рубеже, где им были построены сильные заграждения. Во избежание больших потерь командующий 16-й армией генерал Рокоссовский решил обойти водохранилище с флангов, создав для этого подвижные группы. 11 декабря наши войска очистили от фашистов Истру. На другой день подвижные группы обошли водохранилище с севера и юга. Враг вынужден был отступить. 15 декабря войска 30-й армии во взаимодействии с 11-й армией освободили Клин, а войска, наступающие вдоль Волоколамского шоссе, – станцию и поселок Румянцево восточнее Новопетровского.
Таким образом, линия фронта под натиском наших войск быстро приближалась к району, где находился отряд разведчиков. С освобождением Новопетровского и наступлением на Волоколамск десантники могли оказаться в тылу своих войск. Учитывая это, было решено к боевым действиям приступить незамедлительно. Расположившись в лесу, отряд выслал разведку в Деньково, Чисмену и другие села, расположенные вдоль шоссе. Сведения поступали из разных источников, вырисовывалась вполне ясная картина. Сплошного фронта обороны у гитлеровцев здесь не было. Они размещались в селах, наскоро превращенных в опорные пункты, где были танки и артиллерия, но их количества установить не удалось. Были обнаружены и еще «непуганые», нетронутые гарнизоны… Части же передней линии, сильно потрепанные, откатывались на запад, яростно огрызаясь.
…В отдельном шалаше собралось командование отряда. Обсуждая разведывательные данные, прикидывали разные варианты возможных действий. Атаковать опорные пункты у отряда не хватало сил. Поэтому было решено придерживаться прежней тактики – засады, нападения на небольшие вражеские колонны, артиллерийские подразделения на огневых позициях.
– У меня из головы не выходят слова Жукова: «Будет удобный случай, захватите в плен немецкого генерала. Если не удастся – хотя бы ухлопайте, а мундир его доставьте к нам», – говорил Шевченко. – Сейчас подходящая обстановка для этого. Немецкие войска отступают, кое-где поспешно и в беспорядке. Подготовленных пунктов управления нет и немецкие генералы вынуждены управлять подчиненными на ходу, перемещаясь по дорогам на различных видах транспорта, включая и легковые автомобили.
Комиссар и начальник штаба поддержали командира и предложили поохотиться за легковушками на Волоколамском шоссе.
– Коли мы едины во мнении, то остается замысел привести в действие, – сказал Шевченко.
Разговор их прервал прибывший из разведки старший лейтенант Алексеев. Он рассказал, что все населенные пункты вдоль шоссе Чисмена – Теряево заняты оккупантами. Мародеры отбирают у колхозников все, что съедобно. Дома превращают в огневые точки. На станции Чисмена расположился предположительно штаб полка. Артиллерии на огневых позициях не обнаружено. В ходе поиска был захвачен «язык», но его не удалось доставить в отряд.
– Что же случилось? У вас ведь опытные разведчики, – строго сказал командир.
– Сержант Михайлов с одним бойцом схватил его у крайней избы в деревне Колпаково, когда он гонялся за теленком. Но помешал вражеский гусеничный арттягач с немцами. Солдата пришлось убрать и разведчики еле унесли ноги.
– Плохо, значит, безграмотно действовали твои разведчики, – резко бросил командир. – Нам «язык» позарез нужен.
Увидев расстроенное лицо Алексеева, Огнивцев примирительно сказал:
– Всякое, конечно, бывает, но это не оправдание. Придется вам, Николай Федорович, исправить эту оплошность, если не сейчас, то позже. Пусть это послужит для вас уроком.
Настроение командования отряда поднялось после возвращения из разведки взвода Брандукова. Его разведчики привели с собой пленного ефрейтора одной из частей 5-й танковой дивизии.
– Допросим его позже, – сказал Шевченко. – Вначале ты сам расскажи, что наблюдал на Волоколамке.
– Обстановка сложная, товарищ капитан, – начал Брандуков. – Чувствуется близость переднего края. Движение по шоссе оживленное. К фронту идут машины с пехотой, артиллерийские орудия, отдельные танки и броневики… На Волоколамск – машины, нагруженные различным барахлом и много санитарных автомобилей. Видать, наши здорово поддают фрицам. В сторону фронта прошли и четыре легковые машины, сопровождаемые бронетранспортерами с пехотой.
– Где захватили в плен немца? – спросил командир.
– На северной окраине деревни Шаблычкино, в бане. Затопить он ее пытался, замерз, видать, здорово. Тут мы его и накрыли.
– Какие данные сообщил при допросе?
– Мы его не допрашивали. У переводчика, который должен был идти с нами, в начале пути сломалась лыжа и мы остались без него.
– Давайте его сюда. Переводчика ко мне!
Боец Зуйков и переводчик привели ефрейтора к командиру. Это был очень худощавый, изможденный, беспрестанно чихавший немец. Но почему-то казалось, что чихает он не от простуды, а от сильного потрясения. У одних оно проявляется икотой, а у этого, вишь ты, вон как – «испуг выходит».
– Он уже полумертвый от страха, – сдерживая улыбку, шепнул командир комиссару. – Как бы до времени не окочурился.
– Ничего, жив будет, – ответил Огнивцев и распорядился, чтобы пленному из фляги дали кружку горячего чаю. Опасливо сделав несколько глотков, немец немного успокоился и довольно связно ответил на вопросы, касающиеся лично его. Назвал свое имя, год и место рождения, срок призыва. Когда же его спросили, из какой он части, в какую дивизию она входит и где дислоцируется, он внутренне подобрался и, успокоенный тем, что его не только не бьют и не пытают, а даже угощают чаем, довольно нагло заявил, что он «солдат великой Германии и помнит о присяге».
Капитан Шевченко укоризненно поглядел на Огнивцева, дескать, испортил ты все своей ненужной гуманностью, минуту помолчал и резко крикнул Хохлову, и на этот раз оказавшемуся здесь в качестве конвоира:
– Убрать!
– Есть! – рявкнул боец.
Заставив немца вздрогнуть всем телом, он подошел к нему, повернулся к командирам спиной, скорчил зверскую гримасу, увидев которую схватился бы за живот весь отряд, и зловеще прошептал:
– Все, фриц, хана, значит, аллес капут по-вашему, – и выразительно повел стволом автомата, указывая на дверь.
Немец помертвел и не смог подняться из-за стола, с ужасом глядя на бойца. Затем замахал руками и что-то так быстро залопотал, что переводчик не смог разобрать ни слова.
– Хохлов, – строго сказал капитан Шевченко, – о чем это вы с пленным разговариваете?
– Так себе, об жизни, товарищ командир – невинным голосом ответил боец. – Ну и посоветовал ему, чтоб не упрямился… Кажись, он правильно меня понял…
– Станьте на свое место, – прервал бойца Шевченко. – Не можете вы без фокусов.
Но тут пленный заговорил более внятно и, даже не дожидаясь наводящих вопросов, сообщил, что он ефрейтор артиллерийского дивизиона 5-й танковой дивизии.
– После тяжелых боев под Истрой, – продолжал ефрейтор, – в дивизионе осталось пять орудий и менее половины личного состава. Убиты командир дивизиона и два командира батареи. В настоящее время дивизиону приказано занять огневые позиции на южной окраине деревни Шаблыкино. Блиндажей и укрытий нет. Для обогрева личного состава приказано использовать крестьянские избы.
– Какую задачу получил дивизион?
– Подробности мне неизвестны, но командир батареи сказал, что мы не должны пропустить русских на запад по Волоколамскому шоссе.
Переводчик повернулся к умолкшему на минуту командиру:
– О чем спрашивать дальше, товарищ капитан?
– По-моему, достаточно. Уведите его, а то околеет у нашего шалаша.
– А вы, Михаил Михайлович, не заметили никаких оборонительных работ у деревни Шаблыкино? – спросил у Брандукова комиссар.
– Кое-что заметил. Гитлеровцы оборудовали снежные окопы и облили их брустверы водой. А вот орудий и площадок для них не видел.
В командирский шалаш вошли командир третьего взвода Шкарбанов, Увакин и Кожевников.
– Итак, друзья мои, – продолжая разговор, сказал Шевченко, – подведем итоги сегодняшнего дня и наметим действия на завтра и послезавтра. Разведчики поставленную задачу выполнили. Нам удалось уточнить обстановку в новом районе. Определился и объект для нападения. В тылу фашистов нам остается быть, видимо, не больше двух дней. А затем встреча с нашими.
– Вот это здорово! – воскликнул Брандуков. – Значит, скоро будем в Москве.
– Здорово-то здорово, Михаил Михайлович, – раздумчиво проговорил Огнивцев. – Но эти два дня будут, пожалуй, самыми напряженными. В оставшееся время мы не можем отсиживаться в лесах, а должны активнее помогать нашей армии.
– Верно, – подтвердил командир отряда. – Начнем с артиллеристов, а затем через денек поохотимся и за большими фашистскими начальниками. А сейчас хорошенько просушиться, отдохнуть, а завтра с наступлением темноты начнем сабантуй.