Текст книги "Колокольня Кваренги: рассказы"

Автор книги: Александр и Лев Шаргородские

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– Я долго болтался по морям, – ответил я.

– Я писала тебе, – сказала Аполлония, – Ленинград, бочка Диогена…

Я улыбнулся ей, потом помахал рукой и пошел в порт…

На губах у меня был вкус ее поцелуя…

Мы плыли долго. Пароход был весь белый. Я тоже – брюки, рубаха, голова. Наконец, мы прибыли в Малагу.

Узкими, жаркими улицами я пошел к моему дому. Он белел под белым солнцем. Я поднялся по ступеням его и остановился у двери. Медный лев смотрел на меня. Я мог войти. Я это знал – сейчас я мог войти. Нажать на бронзовую ручку – и оказаться внутри. Ничто не мешало мне…

Я нажал на нее. Двери скрипнули… и вдруг, необъяснимо и фантастически, я оказался на балконе, в третьем ряду, в кинотеатре «Титан»…

Через три ступеньки я сбежал по выщербленной лестнице, вылетел на вечерний Владимирский, прямо перед громыхающим трамваем перебежал его, влетел на второй этаж, в нашу темную комнату, в нашу бочку Диогена, где пахло оладьями и «Беломором», к молодым маме и папе, которые улыбались мне.

– Простите, я задержался, – сказал я, – я задержался…

КЛАССИК КАЦ

Школьный инспектор сел на заднюю парту, и двоечники успокоились – они точно знали, что сегодня их никто не спросит. Даже Баранов, проводивший половину времени за дверью, мог спокойно сказать, что будет дальше: сейчас Нина Антоновна попросит не ударить в грязь лицом, затем скажет, что вызовет первых попавшихся, и, ткнув наугад пальцем в журнал, вызовет, как всегда, Мальцеву и Каца.

Начался урок. Нина Антоновна улыбнулась и, оглядев класс, сказала:

– Прошу вас не ударить в грязь лицом. Сегодня я вызову первых попавшихся, так что все собирайтесь с мыслями.

Она раскрыла журнал, глядя на инспектора, ткнула пальцем в список фамилий и – инспектор мог биться об заклад с кем угодно, что она попала или в Каца, или в Мальцеву.

– Мальцева! – произнесла Нина Антоновна.

Инспектору стало скучно – только за последний год он слушал Мальцеву семь раз! – «За что?» – подумал он.

Их было семнадцать, инспекторов, многие из которых в глаза не видели Мальцеву, но сюда присылали именно его.

Бодрым задорным голосом Мальцева рассказала о всемирно-историческом значении комедии Гоголя «Ревизор», отметила ее огромную обличительную силу, попутно сообщила о разложении русского дворянства первой половины девятнадцатого века и, назвав комедию бессмертной, а Гоголя великим, замолчала. Инспектор был несколько разочарован – он ожидал, что Мальцева назовет комедию бессмертной минимум два раза; меньше обычно никто из читавших ее не называл. Не читавшие называли по восемь-десять раз!

– А теперь к доске пойдет…, – учительница стала внимательно просматривать список.

«Кац! – хотелось крикнуть инспектору. – Что ты там мучаешься?.. Кац пойдет к доске… Кац!»

– К доске пойдет Кац, – произнесла Нина Антоновна.

Кац встал и пошел к столу.

– Ну, что ж, Александр, ответь нам… – начала Нина Антоновна.

– Виссарион Григорьевич Белинский, – не дослушав, произнес Кац, очень высоко оценивал бессмертную…

– Кац!!! – Нина Антоновна покраснела. – С чего ты взял, что я тебя хотела спросить об оценке Гоголя Белинским?

Она действительно хотела об этом спросить, но произошла накладка – Кац несколько поторопился – и сейчас Нина Антоновна лихорадочно искала другой вопрос.

– Вот что, Александр, – сказала она, – я хочу тебе задать несколько необычный вопрос… Хм… Назови нам, пожалуйста, своих любимых классиков и коротко расскажи о каждом.

Мальчик начал перечислять: Чехов, Гоголь, Грибоедов, Сухово-Кобылин…

Нина Антоновна торжествующе посмотрела на инспектора.

– Достоевский, Толстой и Кац, – закончил Кац.

В классе раздался смешок.

– В чем дело? – спросила учительница, – Александр, повтори, что ты сказал?

– Достоевский, Толстой и Кац.

– Это кто – Кац? – мягко спросила она.

– Папа, – ответил мальчик. – Кац – это мой папа…

Нина Антоновна собрала волю и широко улыбнулась.

– Я знаю, ты – шутник, Александр, – сказала она, – но здесь не место…

– Я не шучу! – произнес мальчик.

Наступила пауза. Ни в одной из инструкций ни слова не говорилось о том, что делать в подобных случаях.

– Ты хочешь сорвать урок, – сказала она. – Пожалуйста, срывай!

– Мой папа – классик! – повторил мальчик.

– Александр, я знаю, твой папа пишет, но… он – не классик. Он – хороший, но не классик.

– Нет, классик! – возразил Кац. – Вы не знаете…

Наступила пауза.

– Александр, поверь мне, – наконец, выдавила Нина Антоновна, – я таю всех классиков, но твоего папы нет среди них… При всем моем уважении к нему. Ты не виноват… Он не виноват, – сказала она в сторону инспектора. – Он просто не знает, что такое классик.

– А вы его что-нибудь читали? – спросил Кац-младший. – Что вы читали?

Нина Антоновна Каца не читала, но, конечно, никак не хотела обнаружить это перед инспектором.

Напишет там в своем отчете «Не читала Каца» – иди потом, выкручивайся. А вдруг он, действительно, ничего пишет?

– Почти все, – сказала она, сверля глазами Каца-младшего, – и тем не менее я считаю, что он – не классик. А как вы считаете, Ян Петрович?

Она не думала обращаться к инспектору. Видимо это произошло от сильного волнения.

– Мне кажется, – ответил инспектор, – что Кац – классик…

Он улыбнулся. Учительница остолбенела. Она поняла шутку инспектора, она знала, как он не любил ходить на ее уроки, как он страдал на них, как ему надоело прослушивать одних и тех же, и, тем не менее, месть была жестокой.

– Ну, видите, – ляпнул Кац. И это было последней каплей.

– Выйди вон, – сказала Нина Антоновна, – и без родителей не являйся!

Кац-младший, гордо откинув голову, вышел.

Папа работал. Он писал вступительный фельетон для двух эстрадных артистов, недавно вернувшихся из поездки по Азии и Африке. В тех краях их давно любили, и поэтому они выступали там гораздо чаще, чем дома. Местных жителей особенно поражала способность актеров исполнять куплеты на их родных языках, включая племенные.

Актеров принимали вожди племен, шейхи, падишахи, а в последнюю поездку вождь одного племени им даже подарил часы. Это так растрогало артистов, что, возвратившись на родину, они попросили папу написать для них стихотворный фельетон, который обязательно начинался бы со слов: «Шейх Мухаммед нам подарил часы».

Папа бился над рифмой. Вообще-то рифма для папы не была проблемой. Папа на спор моментально придумывал к любому слову десять-пятнадцать рифм, что приводило в изумление даже известных поэтов. Вот и сейчас у него мелькнула неплохая третья строка: «И улыбнувшись в черные усы», – но были ли они у Мухаммеда?

Папа снял телефонную трубку. Вошел сын.

– Здравствуй папа, – сказал он, – тебя вызывают в школу.

– О Боже, – произнес папа. – Что ты уже натворил?

– Я сказал, что ты – классик.

Папа отодвинул листки и положил трубку.

– Зачем ты это сделал?! Мне надо кончать фельетон. Мне нужно давать маме деньги на жизнь. Зачем ты это сделал? Я тебя всегда считал умным мальчиком. Посмотри на меня, какой я классик?! Я пишу пьесы, которые никто не ставит!

– Всех классиков ставили после смерти, – сказал Кац-младший, – и Грибоедова, и Сухово-Кобылина, и…

– Не торопи меня, паршивец! – громко сказал папа. – Я еще хочу пожить и постараться сделать из тебя человека!

Папа сел к столу и уперся глазами в фельетон.

– Золя умер под забором, – напомнил сын.

– Ты у меня дождешься! – вскочил папа. – Ты у меня дождешься, Саша! – он ударил ладонью по столу. – Как звать учительницу?

– Нина Антоновна, – ответил Саша.

Папа засопел и нервно заходил по кабинету. Он был расстроен не только тем, что его обозвали классиком. Это полбеды! Папе, наконец, сегодня была назначена аудиенция у режиссера театра, на сцене которого папа мечтал увидеть свою пьесу.

У режиссера была одна особенность: он терпеть не мог авторов. Не как людей, нет, а за то, что они пишут пьесы. Он ненавидел читать пьесы. Однако спектакли получались блистательные…

– Талант, – говорили кругом, – талант.

Папа ловил его полгода, и как поймал – для всех оставалось секретом, кажется, даже для самого папы.

И вот сейчас летел под откос титанический полугодовой труд. И все из-за какого-то классика.

Папа подошел к телефону и набрал номер.

По тону, каким папа начал разговор, сын сразу понял, что отец беседует с режиссером.

Папа рассказывал про какую-то автомобильную катастрофу, про какой-то кювет и необычайное обледенение дороги, про ушибленную руку, осколок ветрового стекла и еще что-то, и просил получасовой отсрочки. Режиссер долго думал и разрешил.

…Нина Антоновна решила подготовиться к встрече. Сразу же после урока она пошла в библиотеку и долго рылась в каталоге.

В каталоге было три Каца: А. Ж., И. Г., и У. Д…

Нина Антоновна не знала инициалов своего Каца и, на всякий случай, просмотрела все книги. Их было немного. Одна из них в доступной форме рассказывала о высокогорном животноводстве, другая была посвящена борьбе народа Зимбабве, третья являлась пособием по педиатрии для медицинских училищ. И хотя все они были написаны хорошим литературным языком, но, по всей видимости, не могли быть отнесены к классическим произведениям.

Когда Нина Антоновна вошла в учительскую, папа уже ждал ее.

– Я – отец Саши, – сказал он, – здравствуйте, – и протянул руку. – Илья Григорьевич.

«И. Г., – промелькнуло в голове у Нины Антоновны. – Высокогорное животноводство в Киргизии!..»

– Очень приятно, – сказала она, – я с детства знакома с вашим творчеством.

Она волновалась.

Папа был поражен. Это был первый человек, который знал его творчество и не стеснялся в этом признаться. Значит, есть люди, которым нужно то, что он пишет, и которые любят его произведения.

– Спасибо, – сказал папа и поцеловал учительнице руку.

Нина Антоновна еще больше разволновалась и неожиданно для себя стала говорить о его блестящем языке, необычной композиции удивительно добром взгляде на жизнь. Она чувствовала, что ее понесло, но остановиться уже не могла.

Нина Антоновна восхваляла стиль, музыкальность, поэтичность, философичность и образность его произведений и вдруг почувствовала, что так она говорила только о классиках, скажем, о Салтыкове-Щедрине или Гоголе, и ей стало страшно.

Она внезапно замолчала и, глядя папе прямо в глаза, сказала:

– И все-таки вы – не классик…

Папа оторопел. Ему стало неловко.

– Упаси Бог! – сказал он, – Какой я к черту классик!

Нина Антоновна облегченно вздохнула.

– Очень хорошо, – сказала она, – я рада, что мы нашли общий язык… Поверьте, меня сильно взволновало то место, где вы описываете спасение отары овец при внезапном похолодании, и все же классик бы это описал иначе…

Папа оторопел вторично.

– Простите, Нина Антоновна, я никогда об овцах не писал… Я их, если честно признаться, почти не видел…

Тут оторопела Нина Антоновна. Она лихорадочно стала перебирать в голове инициалы: А. Ж., И. Г., снова А. Ж., – …и, окончательно запутавшись в них, вдруг сказала:

– Я с удовольствием прочла ваше пособие по самбо и считаю, что…

Папа рассмеялся и сказал:

– Что вы? Я пьесы пишу. И кое-что для эстрады… Но пьесы никто не ставит.

Нине Антоновне вдруг стало легко. Она почувствовала, что может помочь этому человеку.

– Знаете что, – задорно сказала она, – приносите… Мы поставим. Наш драмкружок занял второе место по району. Приносите ваши пьесы.

– Спасибо, – сказал папа, – я очень признателен, но они у меня для взрослых.

– А мы и Достоевского ставили, – сказала Нина Антоновна. – Она похлопала папу по плечу. – А Александра не ругайте. Он – не хулиган. Он просто не подумал.

Папа поблагодарил Нину Антоновну, обещал принести пьесу и вышел.

Он шел по улице, светило солнце. Папе было хорошо!

Режиссер его уже ждал. Это был еще молодой, но уже сытый человек. Он встал из-за стола, подошел к папе и крепко обнял его. Папа был тронут – он впервые видел этого человека.

– Я давно искал такую пьесу, как ваша, – начал режиссер. – Это то, что нужно именно нашему театру. Животрепещущая тема, неожиданное решение, яркий язык, сочные характеры! К тому же, бездна юмора! Огромное вам за нее спасибо. – Режиссер протянул папе пьесу. Папа обалдел.

– Я надеюсь, вы меня понимаете, – сказал режиссер.

Папа ничего не понимал. Он переводил взгляд с режиссера на пьесу и обратно и ничего не понимал.

Режиссер понимающе улыбнулся.

И тут папа заметил, что конверт, в котором он прислал пьесу в театр, не распечатан.

Папе стало невыносимо весело. Таким веселым он был всего дважды в жизни, и оба до того, как начал писать. Первый, когда познакомился с будущей женой; второй, когда после операции ему сказали: «Будете жить!».

Папа начал хохотать, и вдруг сказал:

– А вы знаете, я того… – классик…

Режиссер перестал хвалить пьесу и уставился на папу.

– Классик, классик, – повторял папа. – Можете не сомневаться.

– Не понял, – сказал режиссер.

– А вы подумайте, – ответил папа, встал и вышел.

Когда папа пришел домой, Саша сказал ему, что звонил режиссер.

– Ну и черт с ним! – бросил папа, чем страшно удивил Сашу.

Весь вечер папа вел себя крайне странно и непоследовательно. Вновь позвонил режиссер и умолял папу дать прочитать пьесу, но папа не дал! Потом папа позвонил сам и сказал кому-то, что ни о каких часах писать не намерен!

– Кому Мухаммед подарил, тот пусть и пишет! – сказал папа и бросил трубку.

Затем он подошел к Саше и вручил подарок – беговые коньки.

– За что? – растерялся Кац-младший, но вместо ответа получил подзатыльник. Затем папа встал посредине комнаты, расставил ноги, скрестил на груди руки и начал читать:

 
Белеет парус одинокий
В тумане моря голубом.
Что ищет он в стране далекой,
Что кинул он в краю родном?..
 

Папа читал весь вечер. Сначала он читал поэзию, затем перешел на прозу. К полуночи папа выдохся.

– Вот это – классика! – сказал он и попросил чаю с лимоном.

На следующее утро на втором этаже школы, где учился Кац-младший, на стене, где висели портреты классиков русской литературы, между Чернышевским и Гоголем появился портрет папы Каца. Он был немного больше остальных, но не потому, что Саша ставил папу выше великих писателей, а только потому, что другого дома не оказалось.

Портрет висел долго, до большой перемены… Затем его сорвали, а Саше поставили двойку по поведению. Может, папа обиделся за сына, может, за свой портрет, может, еще за что – неизвестно, но вскоре они все решили уехать… От Нины Антоновны, от режиссера, от шейха Мухаммеда и его часов… Нина Антоновна очень шумела.

– Видали мы русских классиков, которые уезжают!!! – кричала она.

…Кац-младший уже забыл ее. Он прекрасно говорит по-английски. Папа английский учить отказывается. Он бродит по Манхэттену и твердит свой «Белеет парус…» Что с него взять – русский классик!..

ТАНГО СОЛОВЬЯ

Круглый год он носил фетровую шляпу с большими полями, но все мальчишки во дворе знали, что под шляпой у него лысина. Трудно сказать, когда это заметили. Возможно, когда он здоровался, слегка приподнимая шляпу и наклоняя голову.

Во дворе все знали друг друга, все друг с другом здоровались, слегка наклоняя голову, а из настежь открытых окон всегда неслась одна и та же мелодия – «Танго соловья».

Но он уже давно перестал снимать шляпу, он кланялся в шляпе, и все равно все знали про лысину. Вполне возможно, что обо всем разболтала соседка – дома-то он ходил без шляпы. А она могла разболтать, поскольку полы в местах общего пользования он мыл чрезвычайно плохо, и за ним приходилось перемывать. Короче, причина так и осталась невыясненной, но все обитатели дома, до двенадцати лет включительно, знали, что под шляпой ничего нет…

Нельзя сказать, что над двором висел постоянный крик «Лысый!» – это было бы неправдой. Утром, когда он уходил на работу, никакого крика вообще не было – мальчишки спали, и можно было смело появляться вообще без головного убора, неся его в руке. Но он этого себе не позволял. Мальчишки могли его увидеть только вечером, когда он возвращался со службы. Они занимали позицию за поленницами дров, разбросанными по всему двору, и стоило ему показаться под аркой, как раздавался разбойничий посвист, после чего следовало: «Атасс! Лысый идет!».

Первое время он не реагировал, всем своим видом показывая, что это относится не к нему, и широко улыбался всем этим ухмыляющимся рожам, высовывавшимся из-за поленниц. Затем он перестал улыбаться, стал ходить гордо и даже купил тросточку, важно постукивая ею по каменным плитам дорожки, ведущей к его подъезду. Ему казалось, что то их отвлечет и переключит внимание на тросточку, и что они начнут кричать хотя бы «Эй, пижон!» Но ничего подобного не случилось, кроме того, что один из них поинтересовался: «Эй, лысый, где тросточку достал?» Он запустил в него тросточкой, но не попал… Этот «один», которого все звали «Тарзан», вообще был заводилой. Лысый это сразу заметил. Как-то раз, когда «Тарзан» куда-то уехал с родителями, во дворе сразу наступило перемирие. Лысый даже решил провести эксперимент Он встал посреди двора, снял шляпу и минут пятнадцать стоял с непокрытой головой – ниоткуда не раздалось ни звука. Он бы так стоял дольше, если бы не дворничиха.

– Грамотный, – сказала она, – а в мороз без шляпы стоите. Вот голову застудишь – будешь знать!..

Он отряхнул с лысины снег и побрел домой.

Через неделю «Тарзан» вернулся, и война возобновилась с новой силой.

Но лысый уже знал, с кем бороться. Нет, он, конечно, стерпел бы если б его называли «лысым» один на один. Один на один он бы, может, многое стерпел, но иногда он возвращался с дамой…

Лысый шел на разные хитрости – один раз он пустил даму вперед, а сам появился минут через десять. Но «Тарзан» заорал:

– Эй, лысый, ты чего даму бросил?!

Тогда он изменил тактику и на следующий раз ждал даму дома. Лысый стоял у окна, и не успела она появиться во дворе, как к ней подскочил «Тарзан».

– Вы к лысому? – скромно спросил он. – Я вас провожу, это четвертая квартира…

Терпение покинуло лысого. Он выпрыгнул из окна и на глазах у дамы стал гоняться за «Тарзаном». Они петляли между поленниц, взлетали на крыши сараев, ныряли в подвалы, заскакивали в одну парадную и появлялись из другой, и весь двор с интересом наблюдал за этой погоней.

Несмотря на то, что все были на стороне лысого и давали многочисленные советы, он так и не поймал «Тарзана», а дама покинула его и, как говорили – навсегда!

Инвалид Сарычев из тринадцатого номера утверждал, что своими ушами слышал диалог, происшедший между дамой и лысым. Сидя на скамеечке и покуривая «Дукат», он рассказывал всем желающим историю прощания лысого и дамы.

– Эта гражданка, конечно, любила лысого, – говорил Сарычев, – тут и думать нечего. Но она, ядрена мать, не могла понять, чегой-то он в шляпе и в габардиновом пальте за пацаном сигал. Она его так и спросила, лысого-то: «Чегой-то вы, ядрена мать, за парнишкой в шляпе и в габардине сигаете?» А лысый ей так прямо и заявил, мол, в чем хочу, в том и буду сигать. И не ваше, мол, дамочка, дело!

Тогда тая так загорелась и заявила: «Извините, мол, но в таком случае, я вас покидаю. Хотя только что любила…» И пошла, значит. А он, значит, шляпу-то свою снял, башку, значит, свою лысую почесал и говорит: «Ну и катитесь к чертовой бабушке». А тая обернулась и говорит: «А еще в шляпе!» И ушла навсегда.

Вот так они и расстались».

Все внимательно слушали Сарычева, хотя прекрасно знали, что лысый таких слов не употребляет и никогда не имел габардинового пальто…

…Лысый долго думал и, наконец, дал объявление об обмене. Но кому нужна была его комнатка, упирающаяся окном прямо в стену другого дома. Тем более, всех желающих встречал «Тарзан» и охотно рассказывал, какие страшные соседи у лысого, что они только и делают, что пьют и скандалят, и только из-за этого лысый и меняет…

«Тарзан» не хотел, чтобы лысый переезжал, но лысый все-таки перехитрил его. Он заключил договор с какой-то экспедицией и укатил на остров Диксон.

«Тарзан» не знал, куда себя деть. Он слонялся по двору, стал мрачным и, как рассказывал инвалид Сарычев, «вдруг, с горя, взялся за учебу»…

Когда лысый вернулся, «Тарзана» уже во дворе не было. Лысый холил по двору в той же потертой шляпе и спрашивал у всех, где он, но даже инвалид не знал, куда же переехала тарзанья семья…

Лысый располнел, женился и перестал носить шляпу. Двор заасфальтировали, убрали дрова и разбили клумбы. Потом вообще всех переселили, и дом пошел на капитальный ремонт… В новый дом въехали новые люди, никто никого не знал, и никто друг с другом не здоровался. Окна были закрыты, и каждый играл свою музыку в своей квартире…

Лысый снова поселился в четвертой, но на сей раз она принадлежала только ему, его жене и двум его детям. Он уже не вспоминал, что он лысый, потому что какое это сейчас имело значение?..

Однажды он шел по Невскому и вдруг увидел «Тарзана». Лысый не мог объяснить, как он узнал его сзади, но это был он. «Тарзан» шел под руку с прекрасной женщиной, в левой руке у него была тросточка, а на голове, несмотря на дикую жару – шляпа.

И лысый все понял. Он подпрыгнул от радости, набрал в легкие воздуха и что было мочи, крикнул:

– Эй, лысый!

Шляпа на голове «Тарзана» подскочила, но он не обернулся, а как показалось лысому, даже ускорил шаг.

– Эй, лысый, – крикнул он снова, – где тросточку достал?

«Тарзан» сорвался с места и побежал. Женщина остановилась.

– Эй, лысый, – крикнул лысый, – ты чего даму бросил? – и захохотал!

– Как вам не стыдно, – сказала прекрасная женщина, – вы ж пожилой человек!

Стал собираться народ. Добровольцы записывались в свидетели. И тут «Тарзан» обернулся и увидел лысого. И вдруг над собравшейся толпой раздался разбойничий посвист, и «Тарзан» во всю мощь своего горла неистово закричал:

– Атасс! Лысый идет!

И бросился к нему. Они обнялись и ничего не говорили. А толпа удивленно смотрела на них, и никто не слышал звуков далекого ‘Танго соловья»…