Текст книги "Золотая Орда. Между Ясой и Кораном. Начало конфликта"

Автор книги: Александр Юрченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)

Глава 3.
Имперский культ Неба и шаманизм

Принцип веротерпимости, положенный в основу имперской политики, исследователи пытаются объяснить неким комплексом страхов, питаемым шаманизмом. Вот типичный пример таких размышлений: «Вообще все сведения, которыми мы располагаем, показывают одно из основных направлений Чингис-хана и его ближайших потомков в религиозной политике – уравнивать представителей различных конфессий, несмотря на свои личные симпатии и антипатии, держать их как бы на одинаковом расстоянии. Причины этого отчасти следует видеть в религиозных воззрениях монгольских народов. Они обожествляли небо и землю, поклонялись Солнцу и Луне, горам и рекам, огню, стихийным силам. Боялись злых духов, которых старались задобрить с помощью жрецов-шаманов, именовавших себя „камами“; верили в бессмертие души умершего человека, что выражалось в почитании монголами войлочных идолов, символизировавших души обожаемых предков. Все это – отличительные черты шаманизма, представителями которого и были монголы. Для шаманистов совершенно не характерно проявление религиозной нетерпимости в силу их политеизма и основных религиозно-мировоззренческих представлений. Плано Карпини, ездивший послом к Гуюку, сообщал: „И так как они не соблюдают никакого закона о богопочитании, то никого еще, насколько мы знаем, не заставили отказаться от своей веры или закона…“. Кроме вышеотмеченных факторов в установлении принципов религиозной политики основатель монгольского государства руководствовался политическим расчетом. Именно политические выгоды были, пожалуй, главными среди причин, определивших окончательное отношение Чингиз-хана и его преемников к религиям»[42]42
  Сочнев Ю. В. Характеристика общих принципов религиозной политики монгольских правителей в XIII–XIV вв.//Мининские чтения: материалы науч. конф. 10 декабря 2002 г. Нижний Новгород, 2003. С. 60–61.


[Закрыть]. Итак, в качестве объяснения веротерпимости Ю. В. Сочнев предлагает диковинную смесь шаманизма с политическим расчетом. Эта аргументация не учитывает ментальности эпохи и не находит опоры в источниках. Доктрина Неба вообще не принимается в расчет. Зато исследователь привлекает обезоруживающий аргумент страха перед злыми духами. Автором этой концепции, видимо, следует признать Н. И. Веселовского, который страхом монголов перед чужими богами и природой объяснял происхождение их «религии»: «По всем данным приходится заключить, что ни у какого другого языческого народа шаманские верования не достигали такой резкой и грубой формы, как у монголов и татар. Боязнь колдовства и всяких чар, направленных во вред человеку, суеверия, одно нелепее другого, гадания – все это достигло у монголов необычайного развития. <…> Уяснить верование татар необходимо для того, чтобы понять, из каких побуждений вытекали отношения ханов к покоренным народам и в частности к русским князьям и к русскому населению. Так, освобождение русского духовенства, как и всякого другого, от податей и повинностей исходило у монгольских ханов из страха перед колдовством, которым обладали, по мнению монголов, все церковнослужители, почему и надо было их задобрить»[43]43
  Веселовский Н. И. О религии татар по русским летописям. (Опыт комментария летописных известий)//Журнал Министерства народного просвещения. Новая серия. 1916. № 7. Новая серия 64, отд. 2. С. 81–82.


[Закрыть].

В краткой рецензии Хорхе Луиса Борхеса на сочинение Джеймса Фрэзера говорится о страхе перед мертвецом в первобытных религиях. «Вполне возможно, – замечает Борхес, – что антропологические идеи доктора Фрэзера когда-нибудь безнадежно устареют или даже теперь уже меркнут; однако невозможно, невероятно, чтобы это его произведение утратило интерес. Отбросим все его гипотезы, отбросим факты, их подтверждающие, и все равно этот труд пребудет бессмертным: уже не как давнее свидетельство легковерия дикарей, но как документальное доказательство легковерия антропологов, когда речь идет о дикарях. Верить в то, что на диске луны появятся слова, написанные кровью на зеркале, едва ли намного более странно, нежели верить, что кто-то в это верит»[44]44
  Борхес X. Л. Письмена Бога. М., 1992. С. 178.


[Закрыть]. Страх кабинетных ученых от одной мысли оказаться в диком лесу или открытой степи проецируется на переживания лесных охотников или кочевников. Скорее бы, кочевник чувствовал бы себя неуютно в Музее антропологии, чем в степи.

Следующий пример. «С самого начала монгольских завоеваний стала складываться монгольская имперская идеология. В ее основу легли тюрко-монгольские антропологические и этногонические легенды, христианская и мусульманская мифология, – полагает А. Б. Малышев, – Монгольские ханы проводили политику веротерпимости, покровительства и поддержки в отношении различных религий. Большинство конфессий и их священников были освобождены от имперских податей. Этим ханы стремились достичь нескольких задач: 1) сохранить социальный, политический и религиозный мир в полиэтничной Монгольской империи и Золотой Орде; 2) идеологически обосновать с помощью религии свое господство над покоренными этносами; 3) избежать кары чужих богов, которых монголы, наряду со своими, считали истинными, и "колдовства" священников, а также заручиться их (богов и священников) поддержкой»[45]45
  Малышев А. Б. Религиозно-мифологические основания власти в Монгольской империи//Многообразие религиозного опыта и проблемы сакрализации и десакрализации власти в христианском и мусульманском мире. Саратов, 2005. Ч. 2. С. 65, 82.


[Закрыть]. И хотя исследователь упоминает пайцзы и послания монгольских ханов, содержавшие формулу имперской идеологии («Силою вечного Неба…»), эти документы тонут в массе второстепенных материалов.

Для анализа имперского культа Неба следует привлечь вполне надежные источники:

1) монгольские дипломатические документы, сохранившиеся в переводе на латынь[46]46
  Voegelin Е. The Mongol Orders of Submission to European Powers 1245–1255//Byzantion XV. Boston, 1940–1941. P. 378–413.


[Закрыть]; дипломатические послания ханов: письмо Гуюка папе римскому Иннокентию IV[47]47
  Pelliot P. La lettre du Grand Khan Güyük a Innocent IV//Revue de l'Orient Chretien. 3e serie 3. Vol. XXIII. Paris, 1922–1923. P. 3–30.


[Закрыть]; изложение письма хана Мунке французскому королю Людовику IX в. в отчете Вильгельма де Рубрука (Itinerarium. XXXVI. 5–6); письмо хана Угедея в изложении доминиканца Юлиана^{15}; послание ильхана Абага мамлюкскому султану Байбарсу (1269 г.)[48]48
  Amittai-Preiss R. An Exchange of Letters in Arabic between Abaqa ilkhan and Sultan Baybars (A.H. 667/A.D. 1268–69)//Central Asiatic Journal. The Hague; Wiesbaden, 1994. 38/1. P. 11–33.


[Закрыть]; письмо Хулагу на арабском языке, посланное к мамлюкскому султану Египта в 1260 г., сохранившееся в составе руководства по ведению дипломатической переписки для египетских чиновников, принадлежавшего перу ал-Калкашанди (1358–1419). Письмо, по словам ал-Калкашанди, представляло собой «не что иное, как грубости и открытые вызовы к вражде». Адресант его выглядел так: «От царя царей Востока и Запада, величайшего хана, во имя твое, о боже, простерший землю и поднявший небо!»[49]49
  Григорьев А. П. Монгольская дипломатика XIII–XV вв.: Чингизидские жалованные грамоты. Л., 1978. С. 28.


[Закрыть]; письмо ильхана Улджэйту королям Филиппу Красивому и Эдуарду I (1305 г.); послание Хубилая правителю Японии (1267 г.)[50]50
  Толстогузов А. А. Очерки истории Японии VII–XIV вв. М., 1995. С. 219–221.


[Закрыть]; письмо царевича Годана к Сакья-пандите Гунга-Джалцану[51]51
  Бира Ш. Монгольская историография (XIII–XVII вв.). М., 1978. С. 83.


[Закрыть] и. т. д

2) великоханские и джучидские пайцзы[52]52
  Munkuyev. N. Ts. A New Mongolian P'ai-tzu from Simferopol//Acta Orientalia Hungaricae. Tomus XXXI (2). Budapest, 1977. P. 185–215.


[Закрыть], в частности золотоордынские пайцзы ханов Токты и Узбека. Вступительная формула документов монгольских канцелярий XIII–XIV вв. «Силой Вечного Неба <…>» свидетельствует, что именно Небо было верховным божеством[53]53
  Неклюдов С. Ю. Мифология тюркских и монгольских народов (проблемы взаимосвязей)//Тюркологический сборник. 1977. М., 1981. С. 189; Трепавлов В. В. Государственный строй Монгольской империи XIII в.: Проблема исторической преемственности. М., 1993. С. 65–67.


[Закрыть].

3) свидетельства современников событий.

В 1223 г. Чингис-хан, прощаясь со знаменитым даосом Чань-Чунем, с которым он провел несколько бесед о бессмертии, издал указ об освобождении даоских монахов от всех налогов и повинностей. «Царя Чингиса повеление начальникам всех мест: какие есть у Цю шень сяня скиты и дома подвижничества, в них ежедневно читающие священные книги и молящиеся небу, пусть молятся о долгоденствии царя на многие лета; они да будут избавлены от всех больших и малых повинностей» (Си ю цзи, с. 375). Это самое раннее свидетельство о политике монголов в отношении духовных лиц в покоренных странах. И Угедей-хан, следуя Ясе Чингис-хана, также проявлял известную веротерпимость. В 1238 г. в Китае по предложению Елюй Чу-цая был произведен отсев среди служителей трех религий: буддистов, даосов и последователей Конфуция. «Если буддийские и даоские монахи, экзаменуясь по канонам, понимали [их], то [им] выдавались грамоты, [они] принимали монашеский обет и [им] разрешалось проживать в буддийских и даоских монастырях; если конфуцианцы выдерживали отборочные [экзамены], то они освобождались от налогов»[54]54
  Мункуев Н. Ц. Китайский источник о первых монгольских ханах, с. 80–81.


[Закрыть].

Киракос Гандзакеци так воспринял монгольский культ Неба: «У них нет богослужения, они не поклоняются [никому], но божье имя упоминают часто, при любом случае. И мы не знаем, воссылают ли они хвалу богу сущему или призывают другое божество, да и они тоже не знают. Но обычно они рассказывают вот что: государь их – родственник бога, взявшего себе в удел небо и отдавшего землю хакану[55]55
  Ср.: Мэнэс Г. О генезисе и эволюции идеи небесного происхождения правящего «золотого» рода у средневековых монголов//Этнографийн судлал. 1987. Т. X. Fase. 3; Бичеев Б. А. Рождение правителя по воле Тенгри-отца (по тексту «Сокровенного сказания монголов»)//Тенгрианство и эпическое наследие народов Евразии: истоки и современность. Материалы III междунар. науч.-практ. конф., г. Кызыл – Абакан, 1–3 июля 2011 г. Кызыл; Абакан, 2011. С. 55–57.


[Закрыть]. <…> Язык их дик и непонятен нам, ибо бога они называют Тангри» (Киракос Гандзакеци. 32).

Никаких элементов шаманизма в текстах, отражающих имперскую доктрину Неба, нет, равно как и нет страха перед злыми духами и ни малейшего признака политического расчета. Это обстоятельство не осознается большинством отечественных исследователей, полагающих, в частности, что в Улусе Джучи ислам столкнулся с шаманизмом^{16}. В Улусе Джучи ислам столкнулся с имперской доктриной Неба. Именно эта доктрина, а не пресловутый шаманизм, предполагала свободу вероисповедания мусульман, христиан, буддистов, даосов, иудеев, и даже манихеев.

Кратко монгольская идеологема выглядела так. «Власть хана (хагана), несмотря на избрание на курултае, была личной. Она была дарована хану Вечным Синим Небом. Легитимация власти определялась именно тем, что она была пожалована хану Небом. И в подчинение ему и в "упорядочение" были отданы Небом все народы, и не было разницы между подлинной принадлежностью к его государству и принадлежностью потенциальной. Такая концепция власти "отчетливо не признавала границ"[56]56
  Franke Н. From Tribal Chieftain to Universal Emperor and God: The Legitimation of the Ytlan Dynasty. München, 1978. P. 16–18.


[Закрыть]. Лично хан должен был обладать небесной благодатью-силой (küčü) и особым видом харизматической благодати (suu)[57]57
  Скрынникова T. Д. Монгольские термины сакральности правителя XIII в.//V Международный конгресс монголоведов (Улан-Батор, сентябрь 1987). Ч. I. История, экономика. М., 1987. С. 126–132.


[Закрыть]. Концепция дарованной Небом власти монгольского хана близка таковой китайской. Но вряд ли здесь имеет место прямое заимствование. Это и концепция власти ханов многих кочевых государств до появления государства монгольского, и обе модели уходят корнями в древний восточно-азиатский культ Неба как верховного божества»[58]58
  Кычанов Е. И. Государство Чингис-хана как воплощение идей и традиций кочевой государственности//Mongolica. Vol. 18 (39). Ulaanbaatar, 2006. С. 54; см. также: Бира Ш. Концепция верховной власти в историко-политической традиции монголов//Туухийн судлал (Исторические исследования). Улаанбаатар, 1976. Т. 10.


[Закрыть].

Культ Неба, шаманизм и этиология смерти у монголов эпохи империи (П. О. Рыкин^{17})

Объединение под властью Чингис-хана всех этнических групп и племенных конфедераций на территории Монголии привело к созданию политической общности нового типа – кочевой империи, получившей название Yeke mongyol ulus, букв, 'народ великих монголов'[59]59
  Об этом названии см.: Mostaert A., Cleaves F. W. Trois documents mongols des Archives secrätes vaticanes//Harvard Journal of Asiatic Studies. Cambridge MA, 1952. Vol. 15, № 3/4. P. 419–506 + 8 pi. P. 486–491; The Secret History of the Mongols: A Mongolian Epic Chronicle of the Thirteenth Century/Trans, with a Historical and Philological Commentary by I. de Rachewiltz. Leiden; Boston, 2004. Vol. 1–2. P. 760–761 (Brill's Inner Asian library; Vol. 7/1–2); Rachewiltz I. de. The Genesis of the Name «Yeke Mongyol Ulus»//East Asian History. 2006. № 31. P. 53–56. Cp. также: Ду Шивэй. 13-p зууны «Монгол Улс»-ын нэр томъёог монгол хэлнээс хятад хэл руу орчуулах асуудал (= Проблемы перевода термина «Монгольский улус», относящегося к XIII веку, с монгольского языка на китайский)//Mongolica: An International Annual of Mongol Studies. 2006. Vol. 18 (39). C. 159–165.


[Закрыть]. Идеологическая легитимация власти имперской элиты в лице Чингисхана и его окружения потребовала смены религиозной доминанты, поскольку прежняя система шаманистических представлений и культов, в основе которых лежали элементы анимизма и полидемонизма, не могла удовлетворять запросам новой социальной и политической реальности. Своеобразным преломлением этих запросов в сфере религиозных представлений стал универсалистский квазимонотеистический культ Неба^{18} (ср.-монг. tenggeri ~ tngri[60]60
  Об этом слове см.: Krueger J. R. A Possible Turco-Mongolian Source for θεγρι in Hernias' The Pastor//The American Journal of Philology. Baltimore, 1963. Vol. 84, № 3. P. 295–299; Doerfer G. Türkische und mongolische Elemente im Neupersischen: Unter besonderer Berücksichtigung älterer neupersischer Geschichtsquellen, vor allem der Mongolen– und Timuridenzeit. Wiesbaden, 1963–1975. Bd. II № 944; Ligeti L. Le lexique mongol de Kirakos de Gandzak//Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae. 1965. T. 18, fase. 3. P. 267–270; Maenchen-Helfen O. J. 0eypi and Tengri//The American Journal of Philology. Baltimore, 1966. Vol. 87, № 1. P. 80–83; Weiers M. Untersuchungen zu einer historischen Grammatik des präklassischen Schriftmongolisch. Wiesbaden, 1969. S. 199 (Asiatische Forschungen; Bd. 28); Eldengtei, Oyundalai, Asaraltu. «Mongyolun niyuca tobciyan»-u jarim üges-ün tayilburi (= Толкование некоторых слов из «Тайной истории монголов»). Begejing, 1991. С. 442–443; Фан Пингуй. Юань Мин сицюй чжун дэ мэнгуюй (= Монгольские слова в юаньских и минских драмах). Шанхай, 1991. С. 113–115, № 27; Georg S. Türkisch/mongolisch tengri 'Himmel, Gott' und seine Herkunft//Studia Etymologica Cracoviensia. 2001. T. 6. S. 83–100; The Secret History of the Mongols: A Mongolian Epic Chronicle of the Thirteenth Century/Trans, with a Historical and Philological Commentary by I. de Rachewiltz. Leiden; Boston, 2004. Vol. 1–2. Р. 226–227; Rybatzki V. Die Personennamen und Titel der mittelmongolischen Dokumente: Eine lexikalische Untersuchung. Helsinki, 2006. S. 401–410 (Publications of the Institute for Asian and African Studies; 8).


[Закрыть]), который выполнял роль официальной религиозной и идеологической системы Монгольской империи, призванной одновременно обосновывать концентрацию власти в руках единого имперского лидера (ср.-монг. qa'an ~ qahan[61]61
  Об этом титуле см.: Ramstedt G. J. Alte türkische und mongolische Titel//Journal de la Societe Finno-Ougrienne. 1951. T. 55, № 2. S. 62–63; Kräder L. Qan-Qayan and the Beginnings of Mongol Kingship//Central Asiatic Journal. The Hague; Wiesbaden, 1955. Vol. 1, № 1. P. 17–35; Doerfer G. Türkische und mongolische Elemente im Neupersischen Wiesbaden, 1963–1975. Bd. 1–4. № 1161; 39, c. 128; Rachewiltz I. de. Qan, Qa'an and the Seal of Güyüg//Documenta Barbarorum: Festschrift für Walther Heissig zum 70. Geburtstag/Hrsg, von K. Sagaster und M. Weiers. Wiesbaden, 1983. P. 272–281; Rachewiltz I. de. The Title Cinggis Qan/Qayan Reexamined//Gedanke und Wirkung: Festschrift zum 90. Geburtstag von Nikolaus Poppe/Hrsg, von W. Heissig und K. Sagaster. Wiesbaden, 1989. P. 288–298; The Secret History of the Mongols: A Mongolian Epic Chronicle of the Thirteenth Century/Trans. with a Historical and Philological Commentary by I. de Rachewiltz. Leiden; Boston, 2004. Vol. 1–2. P. 222–223; Таскин В. С. О титулах шаньюй и каган//Mongolica: Памяти акад. Б. Я. Владимирцова, 1884–1931. М., 1986. С. 213–218; Шервашидзе И. Н. Фрагмент древнетюркской лексики: титулатура//Вопросы языкознания. 1990. № 3. С. 83–84; Eldengtei, Oyundalai, Asaraltu. «Mongyol-un niyuca tobciyan»-u jarim üges-ün tayilburi (= Толкование некоторых слов из «Тайной истории монголов»). Begejing, 1991. С. 288–290; Фан Лингуй. Юань Мин сицюй чжун дэ мэнгуюй (= Монгольские слова в юаньских и минских драмах). Шанхай, 1991. С. 57–65, № 16; Rybatzki V. Die Personennamen und Titel der mittelmongolischen Dokumente: Eine lexikalische Untersuchung. Helsinki, 2006. S. 484–489.


[Закрыть]) и выражать его притязания на безусловное мировое господство[62]62
  Kotwicz W. Les Mongols, promoteurs de l'idee de paix universelle au debut du XIVе sieсlе//Rocznik Orientalistyczny. Lwow-Kraköw-Warszawa, 1950. T. 16. P. 428–434; Rachewiltz I. de. The Ideological Foundations of Chingis Khan's Empire//Papers on Far Eastern History. 1973. Vol. 7. P. 21–36; Sagaster K. Herrschaftsideologie und Friedensgedanke bei den Mongolen//Central Asiatic Journal. The Hague; Wiesbaden, 1973. Vol. 17, № 2/4. S. 223–242; Franke H. From Tribal Chieftain to Universal Emperor and God: The Legitimation of the Yüan Dynasty. München, 1978. S. p. 14–25 (Sitzungsberichte der Bayerischen Akademie der Wissenschaften: Philosophisch-historische Klasse; Bd. 2); Fletche P. J. The Mongols: Ecological and Social Perspectives//Harvard Journal of Asiatic Studies. Cambridge MA, 1986. Vol. 46, № 1. P. 30–32; Коллмар-Пауленц К. Новый взгляд на религиозную идентичность монголов//Монгольская империя и кочевой мир. Улан-Удэ, 2004. С. 448–449; Kollmar-Paulenz К. Religiöser Pluralismus im mongolischer Weltreich: Die Religionspolitik der Mongolenherrscher//Religiöser Pluralismus: Empirische Studien und analytischer Perspektiven/Hrsg, von M. Baumann, S.-M. Behloul. Bielefeld, 2005. S. 73–76; Бира Ш. Монголын тэнгэрийн узэл: Туувэр зохиол, баримт бичгууд. Mongolian Tenggerism: Selected Papers and Documents. Улаанбаатар, 2011. C. 16–18, 48–50, 57–58, 216–218.


[Закрыть].

Прямая зависимость между образованием державы Чингис-хана и установлением культа Неба в качестве господствующей формы религиозных представлений с определенностью выявляется на основе данных средневековых источников; так, армянский автор Гайтон в сочинении «Цветник историй земель Востока» (1307) сообщает о том, что почитание «бессмертного Бога» (христианская интерпретация знаменитой монгольской формулы möngke tengri 'Вечное Небо'[63]63
  Oб этой формуле см.: The Secret History of the Mongols: A Mongolian Epic Chronicle of the Thirteenth Century/Trans, with a Historical and Philological Commentary by I. de Rachewiltz. Leiden; Boston, 2004. Vol. 1–2. P. 624–625, 819; Rachewiltz I. de. Heaven, Earth and the Mongols in the Time of Cinggis Qan and His Immediate Successors (ca. 1160–1260) – A Preliminary Investigation//к Lifelong Dedication to the China Mission: Essays Presented in Honor of Father Jeroom Heyndrickx, CICM, on the Occasion of His 75th Birthday and the 25th Anniversary of the F. Verbiest Institute K. U. Leuven/Ed. by N. Golvers, S. Lievens. Leuven, 2007. P. 114–116. (Leuven Chinese Studies; 17).


[Закрыть])^{19} было утверждено первым же указом Чингис-хана сразу после его вступления на престол:

«Арres се que Changuis Can fu fait empereor, par la comune volente e consentement de touz les Tartars, avant que Changuis Can feist antre chose, il vout savoir si touz lui seroient obei'ssans. Don't il comanda in comandemens. Le primer comandement fu que touz deiissans croire e aorer l'inmortel Deu, par la volunte de qui il estoit fait empereor, e des adonques touz les Tartars comencierent ä croire et ä nomer le non de Deu en toutes leurs evres» 'После того как Чингис-хан был сделан императором по общему желанию и согласию всех татар и прежде чем Чингис-хан сделал что-либо другое, он захотел узнать, будут ли все ему покорны. Тогда он отдал три приказа. Первый приказ был такой, что все должны верить и почитать бессмертного Бога, по воле которого он был сделан императором, и с тех пор все татары начали верить и призывать имя Бога во всех своих начинаниях' (Hayton. III. 3; пер. Я.Р.).

В довольно искаженном виде идею о вытеснении шаманизма[64]64
  В задачи данной работы не входит обсуждение вопроса о том, образует ли шаманизм особую форму религии или же является совокупностью достаточно разнородных верований и ритуально-магических практик (подробнее см.: Элиаде М. Шаманизм: архаические техники экстаза. Киев, 1998. С. 17–23, 367–373; Потапов Л. П. Алтайский шаманизм. Л., 1991. С. 84–115; Бурыкин А. А. Шаманы: те, кому служат духи. СПб., 2007. С. 7–24]); мы склоняемся скорее ко второй из этих точек зрения.


[Закрыть] культом Неба в качестве религиозной доминанты, правда, не связывая это с политическими факторами, передает другой армянский хронист Григор Акнерци (1250–1335) в своей «Истории народа стрелков» (1271): «От самих Татар мы слышали, что они из туркестанской родины своей перешли в какую-то восточную страну, где они жили долгое время в степях, предаваясь разбою, но были очень бедны. У них не было никакого богослужения, а были какие-то войлочные идолы, которых они и до сих пор переносят с собою для разных волшебств и гаданий. В то же время они удивлялись, солнцу, как какой-то божественной силе. Когда они изнурены были этой жалкой и бедственной жизнью, их осенила внезапно здравая мысль: они призвали себе на помощь Бога, Творца неба и земли и дали ему великий обет – пребывать вечно в исполнении Его повелений» (Григор Акнерци, с. 3–4).

Таким образом, мы вправе рассматривать культ Неба у средневековых монголов как символическое выражение социального порядка, связанного с образованием Монгольской империи как принципиально новой формы политического единства центральноазиатских кочевников^{20}. При этом речь не идет о том, что культ Неба привел к полной ликвидации шаманских верований, восходящих к прежним, доимперским формам социальной организации кочевников^{21}. Шаманы (ср.-монг. bö'es, ед. ч. bö'e[65]65
  Oб этом слове см.: Doerfer G. Türkische und mongolische Elemente im Neupersischen. Wiesbaden, 1963–1975. Bd. I. № 112; The Secret History of the Mongols: A Mongolian Epic Chronicle of the Thirteenth Century/Trans, with a Historical and Philological Commentary by I. de Rachewiltz. Leiden; Boston, 2004. Vol. 1–2. P. 653–654; Rybatzki V. Die Personennamen und Titel der mittelmongolischen Dokumente: Eine lexikalische Untersuchung. Helsinki, 2006. S. 234–235].


[Закрыть]) и характерные для них религиозные практики (гадания, предсказания, заклинания духов, врачевание и т. п.) неоднократно упоминаются различными источниками в монгольском обществе эпохи империи[66]66
  Cp.: Endicott-West E. Notes on Shamans, Fortune-tellers and Yin-yang Practitioners and Civil Administration in Yüan China//The Mongol Empire and its Legacy/Ed. by R. Amitai-Preiss & D. O. Morgan. Leiden, 1999. P. 224–239.


[Закрыть]. Однако они были вытеснены на периферию религиозной жизни социума и обслуживали преимущественно сферу семейно-родовой обрядности, тогда как ритуальные действия, имевшие общеимперскую значимость (включая все, что относилось к культу Неба), выполнялись либо самим правителем, либо по его поручению избранными представителями знати или специальными функционерами[67]67
  Скрынникова T. Д. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. М., 1997. С. 100–148.


[Закрыть]. По существу, есть все основания говорить о своего рода двоеверии – параллельном сосуществовании шаманизма и культа Неба у монголов имперского периода. В более общем виде эта идея уже высказывалась известным французским ученым, специалистом по истории религиозных верований алтайских народов Ж.-П. Ру: «Существует большая вероятность того, что алтайский мир знал двойной культ: один официальный, ориентированный на Бога-Небо (Tängri) и связанный с Государством и Правителем, а другой частный, родовой или семейный (с другими божествами). Так же, как в каждом из двух культов существовали свои жертвоприношения, там должны были быть и свои молитвы. Только природа, с одной стороны, местных документов, а с другой, – сведений наших иностранных информаторов может объяснить, почему акцент делался на официальном культе»[68]68
  Roux J.-P. La mort chez les peuples altaiques anciens et medievaux d'apräs les documents ecrits. Paris, 1963. P. 35.


[Закрыть].

Если распространять это утверждение на все алтайские народы было бы все-таки слишком рискованно, то, по крайней мере, для средневековых монголов оно представляется вполне справедливым и уместным.

Следует отметить, что двойственность религиозной системы средневековых монголов также имела отчетливую социальную основу. С образованием империи прежняя система племенных конфедераций не исчезла полностью, а как бы отступила на задний план, подчинившись требованиям нового социального порядка, который вырос над ней в качестве своеобразной надстройки[69]69
  Fletcher J. The Mongols: Ecological and Social Perspectives//Harvard Journal of Asiatic Studies. Cambridge MA, 1986. Vol. 46, № 1. P. 19–21.


[Закрыть]. Аналогичная участь постигла и обслуживавший эту систему шаманизм – из господствующей формы религиозных представлений он был понижен в статусе до вспомогательного и периферийного элемента имперской религиозно-идеологической доктрины, центральное место в которой занимало почитание Вечного Неба. За функционирование культа Неба и связанной с ним обрядовой системы отвечала собственно имперская элита, куда входил сам монгольский ка'ан и вся административная верхушка империи, которую составляли представители обеих категорий знати – потомки Чингисхана (kö'üt) и члены других родов (noyat), представлявшие как старую племенную (тюркскую и монгольскую) аристократию, так и выходцев из числа перешедших на службу к монголам киданей, чжурчжэней и северных китайцев[70]70
  Rachewiltz I. de. Personnel and Personalities in North China in the Early Mongol Period//Journal of the Economic and Social History of the Orient. 1966. Vol. 9, pt. 1/2. P. 129–136.


[Закрыть]. Именно имперская элита играла определяющую роль в формировании культа Неба как особой религиозно-идеологической доктрины, направленной на легитимацию верховной власти в рамках монгольской мировой державы[71]71
  Cp. ценные замечания И. де Рахевильца о роли цзиньских перебежчиков (киданей, чжурчжэней и китайцев) на службе у Чингисхана в разработке идеологических основ Монгольской империи (Rachewiltz I. de. The Ideological Foundations of Chingis Khan's Empire//Papers on Far Eastern History. 1973. Vol. 7. P. 31–36).


[Закрыть], а также в его последующем поддержании и распространении с помощью различных средств, от упоминаний «вечного Неба» (möngke tngri ~ möqke derjri) в текстах указов и пайцз[72]72
  Эти упоминания появляются в инициальных формулах монгольских официальных документов на квадратном и уйгуро-монгольском письме начиная с эпохи Кубилай-ка'ана (1260–1294). См. наиболее полные сборники публикаций подобных документов, составленные Д. Тумуртогоо (Mongolian Monuments in 'Phags-pa Script: Introduction, Transliteration, Transcription and Bibliography/Ed. by D. Tumurtogoo; With the Collaboration of G. Cecegdari. Taipei, 2010. (Language and Linguistics Monograph Series; 42); Mongolian Monuments in Uighur-Mongolian Script (XIII–XVI Centuries): Introduction, Transcription and Bibliography/Ed. by D. Tumurtogoo; With the Collaboration of G. Cecegdari. Taipei, 2006. (Language and Linguistics Monograph Series A-ll). Cp. также специальное исследование монгольских инициальных формул, авторство которого принадлежит В. Л. Котвичу (Kotwicz W. Formules initiales des documents mongols aux XIIIе et XIVе ss.//Rocznik Oriental-istyczny. Lwow-Kraköw-Warszawa, 1934. T. 10. P. 131–157).


[Закрыть] до открытой пропаганды^{22}. Кроме того, ка'ан и другие представители элиты выполняли функции жреческого сословия, совершая обряды жертвоприношения Небу и целый ряд других ритуальных действий, связанных с узнаванием и выражением воли верховного божества.

Однако едва ли правильна точка зрения о том, что культ Неба был ориентирован исключительно на имперского лидера и его окружение, тогда как их подданные, простые кочевники, по-прежнему оставались приверженцами шаманистических верований[73]73
  Golden P. Religion among the Qipcaqs of Medieval Eurasia//Central Asiatic Journal. The Hague; Wiesbaden, 1998. Vol. 42, № 2. P. 181–182; русск. пер.: Голден П. Б. Религия кыпчаков средневековой Евразии//Степи Европы в эпоху Средневековья. Т. 6. Золотоордынское время. Сб. науч. работ. Донецк, 2008. С. 309–340.


[Закрыть]. Известно, что эти верования благополучно существовали даже при дворах членов правящей элиты Монгольской империи^{23}, и напротив, рядовые монголы вполне искренне принимали выработанную имперской идеологией доктрину божественного Неба. Скорее, дифференциация проходила не по социальному, а по ценностному принципу: высшей символической ценностью для всех слоев монгольского общества в эпоху империи, безусловно, обладала официальная доктрина, а влияние шаманизма было ограничено теми аспектами религиозного опыта, которые в имперской системе координат расценивались как гораздо менее важные и символически значимые.

Главенствующая роль культа Неба в религиозном мировоззрении средневековых монголов неизбежно должна была отразиться и на том специфическом комплексе верований, который можно назвать этиологией смерти. Речь идет о культурных стереотипах, связанных с происхождением и причинами смерти, ее основными агентами и способами их нейтрализации. У нас нет достаточных данных для того, чтобы охарактеризовать представления о смерти у монголов до образования империи, поскольку источники практически молчат об этом^{24}. Однако мы можем привлечь в качестве сравнительного материала то, что известно об этих представлениях в постимперский период, когда единый и универсальный культ Неба утратил свое значение, лишившись своей социальной и политической основы. Согласно монгольским обрядовым текстам XVII–XIX вв., болезнь или смерть вызывались вмешательством разного рода злых духов, известных под целым рядом названий: ongyod, eliy-e, caliy, ada, erlig, kölcin, cidkür ~ jedker, luu, albin, simnüs, todqar[74]74
  Bawden С. R. The Supernatural Element in Sickness and Death according to Mongol Tradition. Pt. 1//Asia Major. New Series. Leipzig-London, 1961. Vol. 8, pt. 2. P. 239–248; Särközi A., Sazykin A. G. Calling the Soul of the Dead: Texts of Mongol Folk-Religion in the St. Petersburg Institute of Oriental Studies. Turnhout, 2004. Vol. 1. P. 159–221 (Silk Road Studies; 9).


[Закрыть]. Эти духи либо вселялись в тело человека, либо похищали одну из его «душ», в результате чего – при отсутствии должного противодействия со стороны ритуальных специалистов (шамана или ламы) – наступала смерть[75]75
  Bawden C. R. The Supernatural Element in Sickness and Death according to Mongol Tradition. Pt. 1//Asia Major. New Series. Leipzig-London, 1961. Vol. 8, pt. 2. P. 215–257; Bawden C. R. The Supernatural Element in Sickness and Death according to Mongol Tradition. Pt. 2//Asia Major. New Series. 1962. Vol. 9, pt. 2. P. 153–178; Nim-a. Sünesü. Ongyod. Sitülge (= Душа. Духи. Верования). Kökeqota, 1999. С. 1–31; ср. также: Рыкин П. О. Душа, болезнь и смерть в традиционных представлениях монголов, бурят и якутов//Мифология смерти: структура, функция и семантика погребального обряда народов Сибири (этнографические очерки). СПб., 2007. С. 59–64.


[Закрыть].

Такая концепция смерти хорошо подходила для шаманистического восприятия действительности, в рамках которого она некогда и возникла, но ее основные принципы едва ли согласовывались с религиозной доктриной культа Неба в пору политического могущества монгольской мировой державы. Эта доктрина носила ярко выраженный универсалистский характер и имела тенденцию к охвату всех сторон жизни средневековых монголов. Глава китайской дипломатической миссии к монголам Пэн Да-я, составивший вместе со своим коллегой Сюй Тином путевые заметки под названием  Хэйда шилюе 'Краткое описание черных татар' (1237), писал об этом, по-видимому, без особого преувеличения: «Что касается их повседневных разговоров, то [они] непременно говорят: „Силой Вечного неба и покровительством-счастьем императора!“ Что касается дел, которые они собираются совершить, то [они] говорят: „Небо повелевает так!“ Что касается дел, уже совершенных человеком, то [они] говорят: „Небо знает это!“ [У них] не бывает ни одного дела, которое не приписывалось бы небу. [Среди них] нет таких, которые бы не поступали так, начиная с татарского владетеля и кончая [его] народом»[76]76
  Мункуев Н. Ц. Некоторые проблемы истории монголов XIII в. по новым материалам: Исследование южносунских источников: Дис… д-ра. ист. наук/Ин-т востоковедения АН СССР. М., 1970. С. 760.


[Закрыть].

Ему вторит и уже упомянутый армянский автор Гайтон: «Les Tartars croient е noment Deus implement, e dient que est inmortel, e en leur dil mettent Deu tot avant. [Nulli. minas inferrent, nisi Deum preponerent, dicendo sic: "Novit Deus quid tibi faciam”, et similia]» 'Татары верят и призывают Бога по-простому и говорят, что он бессмертен, и в своих речах ставят Бога превыше всего. [И ничего, по их мнению, не может совершиться помимо Божьей воли, а поэтому у них принято говорить: "Видит Бог, что я тебе сделал!" – и прочее]' (Hayton. III. 49)[77]77
  В квадратных скобках приведен фрагмент, который содержится только в латинской версии текста. Перевод выполнен нами. Перевод Н. С. Горелова искусственно объединяет старофранцузскую и латинскую версии памятника и, кроме того, отличается неточностью: «Они (монголы. – П.Р.) по-простому почитают и славят своего Бога, призывая его во всех своих начинаниях. И считают его единым и бессмертным. И ничего, по их мнению, не может совершиться помимо Божьей воли, а поэтому у них принято говорить: «Видит Бог, что я тебе сделал!» – и прочее» (Книга странствий/Пер. с лат. и ст.-фр., сост., статьи и коммент. Н. Горелова. СПб., 2006. С. 271–272).


[Закрыть].

Отсюда ясно, что в объяснительной системе культа Неба наступление смерти не могло восприниматься иначе, как только в связи с волей главной и единственной божественной силы – самого Вечного Неба. На этот счет источники дают нам целый ряд прямых указаний. Так, в знаменитом письме ка'ана Гуюка папе Иннокентию IV, написанном на персидском языке (1246), содержится любопытная фраза: «Людей этих стран, (именно) Вечное Небо (x[u]dai qadim) убило и уничтожило их. Кроме как по приказу Неба, как может кто-либо убивать, как может (кто-либо) захватывать своей собственной силой (quvvat)?»[78]78
  Перевод этого фрагмента Н. П. Шастиной неточен: «В этих землях силою вечного Бога люди были убиты и уничтожены. Некоторые по приказу Бога спаслись, по его единой силе. Как человек может взять и убить, как он может хватать (и заточать в темницу)?» (Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука/[Пер. А. И. Малеина], ред., вступ. ст. и прим. Н. П. Шастиной. М., 1957. С. 220.


[Закрыть]. По справедливому замечанию П. Пелльо и И. де Рахевильца, перс. x[u]dai 'Бог' в тексте письма соответствует монг. tengri 'Небо'[79]79
  Rachewiltz I. de. Heaven, Earth and the Mongols in the Time of Cinggis Qan and His Immediate Successors (ca. 1160–1260) – A Preliminary Investigation, p. 118.


[Закрыть].

Здесь наступление смерти объясняется двояким образом: Небо может убивать людей самостоятельно, без всяких посредников, а может отдавать специальные приказы, на основании которых осуществлялось причинение смерти. Адресатами этих приказов, вероятнее всего, выступали ка'аны и другие представители монгольской элиты, которые выполняли их с помощью своих подчиненных. И в том и в другом случае смерть выступала как наказание за нарушение воли Неба и выражающих ее постановлений, имеющих силу закона (например, указов о подчинении, ведении войны, даровании власти и т. п.), а само Небо выступало в роли высшего вершителя судеб[80]80
  Подробнее см.: Rachewiltz I. de. Heaven, Earth and the Mongols in the Time of Cinggis Qan and His Immediate Successors (ca. 1160–1260) – A Preliminary Investigation, p. 117–120.


[Закрыть].

Небу даже не обязательно было непосредственно убивать (или приказывать убивать) провинившегося; достаточно было лишить его своей божественной поддержки, что автоматически влекло за собой смерть. Так, при завоевании Армении два монгольских военачальника предлагали полностью разграбить страну и перебить все население, однако встретили противодействие в лице командующего экспедиционным корпусом Чормакана. Наутро после того, как оба военачальника предложили столь жестокий план, они были найдены мертвыми. По сообщению Григора Акнерци, «тогда Чорман, взяв с собой свидетелей происшествия, отправился к главному своему начальнику, Чингиз-Хану, рассказал ему о своем намерении и о замыслах своих сотоварищей, об их гибели и о своем спасении в ту ночь. Изумленный хан, слушая рассказ, сказал Чорману: "то, что задумали оба предводителя, не было угодно Богу, и потому они скоропостижно умерли, а ты не умер за свои добрые намерения"» (Григор Акнерци, с. 11).

Однако смерть могла происходить не только в качестве кары за какие-либо проступки, но и как естественное завершение человеческой жизни, ниспосланной и предопределенной Небом. По-видимому, именно это имел в виду Мунке-ка'ан в беседе с послом французского короля францисканцем Вильгельмом де Рубруком, который передал ее в отчете о своем путешествии (1255): «"Nos Moal", inquit, "credimus quod non sit nisi unus Deus, per quern vivimus et per quern morimur, et ad ipsum habemus rectum cor"» 'Мы, Моалы, – сказал он, – верим, что существует только единый Бог, благодаря которому мы живем и умираем (курсив мой. – П.Р.), и именно поэтому имеем прямое сердце' (Itinerarium. XXXIV. 2, пер. А.Ю.).

Представления о том, что Небо может как даровать жизнь, так и отнимать ее, а также воскрешать из мертвых, нашли отражение и в одном из важнейших памятников среднемонгольского языка – словаре «Мукаддимат ал-Адаб». Рукопись этого четырехъязычного (арабско-персидско-тюркско-монгольского) словаря датируется 1492 г. и представляет собой копию арабско-персидского словаря аз-Замахшари (1075–1144), который в неизвестное время (предположительно в XIV в.) был дополнен тюркским и монгольским языковым материалом, переданным в арабской графике. Хорошо известный лингвистам, данный словарь никогда ранее не использовался в качестве источника этнографических данных, хотя содержащиеся в нем сведения представляют огромный интерес для специалистов по культуре средневековых монголов. Безусловно, при изучении словаря нужно принимать во внимание очевидное исламское влияние, которое ко времени составления памятника испытала на себе западная часть монгольского мира, но в тоже время сложно отрицать и тот факт, что словарь сохранил целый ряд весьма архаичных слов и выражений, которые отображают различные аспекты монгольской культуры еще доисламского периода. В частности, «Мукаддимат ал-Адаб» содержит определенное число контекстов, в которых идея получения и лишения жизни напрямую соотносится с вмешательством божественного Неба: к примеру, alaba tü:ni tengri 'тенгри убил его'[81]81
  Поппе H. H. Монгольский словарь Мукаддимат ал-Адаб. М.; Л., 1938. Ч. 1–3. 170bЗ.


[Закрыть], ükuüilbe tedeni tengri 'тенгри их предал смерти'[82]82
  Поппе Н. Н. Монгольский словарь Мукаддимат ал-Адаб. М.; Л., 1938. Ч. 1–3. 526b4.


[Закрыть], но также amidu kibe tengri ükükseni 'тенгри воскресил мертвеца'[83]83
  Поппе Н. Н. Монгольский словарь Мукаддимат ал-Адаб. М.; Л., 1938. Ч. 1–3. 246bЗ.


[Закрыть], amidu kibe tü:ni tengri 'тенгри воскресил его'[84]84
  Поппе Н. Н. Монгольский словарь Мукаддимат ал-Адаб. М.; Л., 1938. Ч. 1–3. 421а2.


[Закрыть], tengri qoina orqiba amiduluq 'тенгри отсрочил его смертный час'[85]85
  Поппе Н. Н. Монгольский словарь Мукаддимат ал-Адаб. М.; Л., 1938. Ч. 1–3. 335b1.


[Закрыть], tonilyaba tü:ni. tengri üküleise 'тенгри спас его от гибели'[86]86
  Поппе Н. Н. Монгольский словарь Мукаддимат ал-Адаб. М.; Л., 1938. Ч. 1–3. 403b4.


[Закрыть], amiduluq ögbe öimadu tengri 'тенгри дал тебе жизнь'[87]87
  Поппе Н. Н. Монгольский словарь Мукаддимат ал-Адаб. М.; Л., 1938. Ч. 1–3. 449а2.


[Закрыть], boljal ögbe tengri tü:ni nasundu 'тенгри дал срок длительности его жизни'[88]88
  Поппе Н. Н. Монгольский словарь Мукаддимат ал-Адаб. М.; Л., 1938. Ч. 1–3. 419а1.


[Закрыть], urtu kibe tengri tü:ni [na]suni 'тенгри сделал его жизнь долгой'[89]89
  Поппе Н. Н. Монгольский словарь Мукаддимат ал-Адаб. М.; Л., 1938. Ч. 1–3. 401а1.


[Закрыть], urtu nasutu kibe tü:ni tengri 'тенгри дал ему долгую жизнь'[90]90
  Поппе Н. Н. Монгольский словарь Мукаддимат ал-Адаб. М.; Л., 1938. Ч. 1–3. 406а1.


[Закрыть].

Таким образом, можно согласиться с Ж.-П. Ру в том, что Небо в имперских культурах средневековых кочевников Центральной Азии выступало главной причиной смерти, «основным убийцей»[91]91
  Roux J.-P. La mort chez les peuples altai'ques anciens et medievaux d'apes les documents ecrits. Paris, 1963. P. 54.


[Закрыть]. Однако это не означает, что вытесненная культом Неба на периферию культурной жизни шаманистическая концепция смерти полностью утратила свое влияние и значимость. Уступив лидирующие позиции в обществе более могущественному сопернику, шаманизм нашел возможности сосуществовать с ним на основе своеобразного религиозного консенсуса, когда за культом Неба закреплялись важнейшие религиозные функции общеимперского характера, а в компетенции шаманизма оставались культовые действия более низкого статуса, относящиеся к сфере семейно-родовой обрядности. При этом предметные области культа Неба и шаманизма не находились друг с другом в строго дополнительном распределении – значительный пласт религиозных представлений выступал своего рода общим ресурсом для обеих составляющих системы двоеверия, каждая из которых задействовала его по своему усмотрению и интерпретировала в соответствии со своими собственными объяснительными принципами. К этому общему ресурсу, вероятно, принадлежали и представления о смерти у средневековых монголов. Иначе было бы сложно понять, почему наряду с вполне логичным для официальной доктрины объяснением смерти волей, приказом или попустительством Вечного Неба мы находим также примеры ее альтернативной трактовки в духе старых шаманистических верований – как результат действий злых духов или колдовства. Так, Киракос Гандзакеци (1201–1272) в своей «Истории Армении» (начата в 1241, закончена в 1265 г.) пишет о монголах: «А когда кто-либо из них умирал или если убивали кого, то, бывало, много дней подряд возили [его труп] с собой, поскольку, [как им казалось], бес, вселившийся в него, говорил вздор и долго бормотал» (Киракос Гандзакеци, с. 173).

Согласно этому описанию, у монголов имперского периода продолжала сохраняться вера в то, что смерть может наступать вследствие вселения в тело человека злых духов. На это же указывает знаменитая «Mongqol-un ni'uca to[b]ca'an» Тайная история монголов[92]92
  Составлена предположительно в середине XIII в. Датировка памятника варьирует от 1228 до 1264 г.; существует гипотеза и о том, что его составление относится к началу XIV в. Ряд исследователей предполагает наличие нескольких редакций сочинения, неоднократно дополнявшихся и перерабатывавшихся до тех пор, пока оно не приняло нынешний вид (см., напр.: Hung W. The Transmission of the Book Known as The Secret History of the Mongols//Harvard Journal of Asiatic Studies. Cambridge MA, 1951. Vol. 14, № 3/4. P. 433–492; Doerfer G. Zur Datierung der Geheimen Geschichte der Mongolen//Zeitschrift der Deutschen Morgenländischen Gesellschaft. 1963. Bd. 113, H. 1. S. 87–111; Rachewiltz I. de. Some Remarks on the Dating of the Secret History of the Mongols//Monumenta Serica. St. Augustin. 1965. Vol. 24. P. 185–206; The Secret History of the Mongols: A Mongolian Epic Chronicle of the Thirteenth Century/Trans, with a Historical and Philological Commentary by I. de Rachewiltz. Leiden; Boston, 2004. Vol. 1–2. p. xxix-xxxiv, xl-liii; Rachewiltz I. de. The Dating of the Secret History of the Mongols – A Reinterpretation//Ural-Altaische Jahrbücher. N.F. 2008. Bd. 22. P. 150–184; Yii Da-djiin. On the Dating of the Secret History of the Mongols//Monumenta Serica. St. Augustin. 1986–1987. Vol. 37. P. 277–303).


[Закрыть] в § 272, где говорится о том, что тяжелая болезнь ка'ана Угедея была вызвана «[духами-]хозяевами и властителями земли и воды китайского народа» (kitat irgen-ü qajar usun-u ejet qant) за то, что монголы во время завоевания Китая грабили народ и разрушали города, причем определение причин болезни и их устранение осуществлялось с помощью «шаманов и гадателей» (bö'es tölgecin)^{25} (ТИМ XII 21а:4–5)[93]93
  Транскрипция данного фрагмента монгольского текста ТИМ и перевод выполнены П. О. Рыкиным.


[Закрыть].

Представляет интерес также свидетельство Вильгельма де Рубрука относительно монгольских шаманов, которых он называет «предсказателями» (divinationes): «Их призывают также и по другим случаям, когда родится мальчик, чтобы выяснить его судьбу; призывают их и когда кто-либо лишается сил, и тогда они произносят заклинания и выясняют, естественная ли это слабость или от чародейства»^{26}.

Здесь любопытно, прежде всего, различение двух видов болезни – «естественной» и «произошедшей от колдовства». Можно предположить, что в первом случае имеется в виду болезнь (в перспективе, и смерть), предопределенная Небом не за какие-либо проступки, а просто как естественное завершение человеческой судьбы, тогда как второй явно предполагает использование вредоносной магии, несовместимой с культом Неба, но вполне приемлемой в мировоззренческой системе шаманизма.

Обвинения в колдовстве, якобы повлекшем за собой болезнь или смерть человека, нередко упоминаются в источниках[94]94
  См., напр.: Endicott-West Е. Notes on Shamans, Fortune-tellers and Yin-yang Practitioners and Civil Administration in Yüan China//The Mongol Empire and its Legacy. Leiden, 1999. P. 226–227.


[Закрыть]. У того же Вильгельма де Рубрука мы читаем: «Меж тем случилось, что первая жена Мангу-хана родила сына и прорицателей позвали предсказать судьбу младенца; все они пророчествовали счастливое, говоря, что он будет долго жить и станет великим государем. Спустя немного дней случилось, что этот мальчик умер. Тогда мать в ярости позвала прорицателей и сказала им: „Вы сказали, что сын мой будет жить, а вот он умер“. Тогда те ответили ей: „Госпожа, вот мы видим ту колдунью, кормилицу Хирины, которая была убита некогда. Она убила вашего сына, и вот мы видим, как она его уносит“. А у этой женщины остались в становище взрослые сын и дочь; госпожа в ярости послала за ними и приказала мужчине убить юношу, а женщине – девушку в отомщение за ее сына, про которого прорицатели сказали, что мать их убила его»[95]95
  Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука/[Пер. А. И. Малеина], ред., вступ. ст. и прим. Н. П. Шастиной. М., 1957. С. 177.


[Закрыть].

Известен также случай, когда в правление Гуюка (1246–1248) одну из приближенных его матери обвинили в том, что она околдовала царевича Кодэна, вызвав у него болезнь. После смерти царевича несчастную схватили и предали жестокой казни. Такой же участи подвергся один мусульманин по обвинению в наведении колдовства на сына Гуюка Ходжа-Огула (Рашид-ад-дин. Т. II. С. 117). В монгольском Иране болезнь ильхана Аргуна (1284–1291), которая в конечном итоге вызвала его кончину, была приписана колдовству, причем причины болезни были выявлены посредством гадания на бараньей лопатке, проведенного шаманами. Подозрение в колдовстве, что само по себе примечательно, пало на представительницу дома Чингисхана, внучку ильхана Хулагу, которая была подвергнута пытке и казнена (Рашид-ад-дин, Т. III. С. 126).