Текст книги "41 - 58 Хроника иной войны (СИ)"

Автор книги: Александр Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Фрагмент 4

* * *

Завершение укладки рельсов нормальной ширины колеи до станции Шатки резко увеличило активность переброски грузов из 1958 года. По сути, каждые полчаса следовал железнодорожный состав, который, дойдя до Шатков, уходил либо в сторону Арзамаса, либо на Саранск. Что именно переправлялось из будущего, понять было сложно: бо́льшая часть грузов следовала в закрытых вагонах. Разумеется, за исключением боевой техники, везущейся на открытых платформах. Но и она, чаще всего, была укутана в брезент. Да ещё – теплушек, в которых ехали красноармейцы.

Разумеется, там, по ту сторону «Объекта» они именовались солдатами и офицерами Советской Армии. Но в СССР 1941 года попадали в форме, соответствующей действующим образцам, их документы были оформлены по местным правилам, и, соответственно, теперь назывались красноармейцами и красными командирами.

Лишь немногие знали, что в этих самых закрытых вагонах перевозятся столь необходимые Стране Советов стратегические материалы, взрывчатка, промышленное и лабораторное оборудование. А некоторые громоздкие деревянные и фанерные ящики, установленные на двух– и четырёхосных платформах усиленно охраняются совсем не просто так.

Один из первых эшелонов с такими ящиками поступил на территорию авиационного завода, после чего они исчезли в одном из сборочных корпусов. И лишь через несколько дней на лётном поле появились совершенно непривычные серебристые машины с сильно скошенными крыльями и без какого-либо намёка на пропеллеры. Трактор дотаскивал их до самолётной стоянки, где орава аэродромных рабочих мгновенно растягивала над ними маскировочные сети, а рядом выставлялся часовой в форме НКВД.

Вопросов у постоянных обитателей заводского аэродрома и лётчиков, прибывающих за продукцией авиазавода, было много, а вот ответов на их вопросы – ни одного.

Лишь на следующий день у первой из собранных из упакованных в ящики комплектов машин появился топливозаправщик. Самолёт вручную выкатили на рулёжную дорожку, и лишь тогда на ней заработал двигатель. С шумом, свистом, вырывающимся из хвоста пламенем. Закончив проверку различных режимов работы двигателя, пилот отпустил тормоза, и машина покатилась по рулёжной дорожке.

В общем-то, протокол испытания только что собранных крылатых машин за семнадцать лет не сильно изменился, поэтому немногочисленные любопытствующие с нетерпением ждали, когда самолёт будет взлетать. А когда это произошло, с облегчением вздохнули. Самолёт легко оторвался от взлётно-посадочной полосы и стал стремительно набирать высоту.

И вообще в этом крупном для 1941 года истребителе (при практически одинаковом размахе крыльев он был значительно длиннее новейших советских «ястребков» и, чего эти люди не знали, намного их тяжелее) всё говорило о его стремительности. Даже скорость отрыва от земли и, как потом выяснилось, посадочная скорость. Соответственно, намного больше оказались и длины разбега и пробега. В полтора раза больше соответствующего показателя ЛаГГ-3, выпускаемого тут, на заводе № 21.

Десять дней ушло на то, чтобы собрать матчасть авиационного полка и облетать собранные из машинокомплектов самолёты. После чего полк улетел в сторону Москвы. К этому времени заводские лётчики-испытатели знали, что «огнедышащие драконы» имеют названием Миг-15бис. Их моторы, «кушающие» не дорогой высокооктановый бензин, а бросовый керосин, развивают тягу в 2,7 тонны и работают на принципах реактивного движения. Самолёт способен развивать скорость до 1076 километров в час и подниматься на высоту до 15 километров. Причём, на пять вёрст забирается всего за две минуты. Вооружён тремя пушками: одна калибром 37 мм и две – 23 мм. На высоте 2000 метров вираж совершает на 2 секунды быстрее, чем «мессер» на километре, хотя на пятикилометровой высоте существенно уступает ему по этому показателю.

Этим дело не закончилось. После прибытия очередного эшелона с машинокомплектами стоянки аэродрома стали заполняться другим типом самолётов. На этот раз – привычным, с трёхлопастным винтом. Опытные пилоты посчитали его двухместным вариантом новейшего штурмовика Ил-2, только со значительно «облагороженными» обводами. Поэтому интерес к самолёту оказался несколько меньше, чем к предыдущему.

Они не ошиблись в конструкторе, но не угадали модификацию машины. В СССР 1958 года самые массовые самолёты Второй Мировой войны уже просто не сохранились, а вот его последующее развитие, «летающий танк» Ил-10М, прекратили выпускать всего лишь полтора года назад. И теперь машины, которые начали снимать с вооружения, перебрасывались в 1941 год, где они были крайне востребованы и более чем современны.

Судите сами: Ил-10М полностью сохранил преемственность со своим овеянным славой предком в части бронирования, вооружённости, грузоподъёмности, но при этом имел более мощный мотор с ресурсом, вчетверо превосходящим выпускаемые в это время двигатели. За счёт этого самолёт практически не уступал в скорости немецким Ме-109 и лишь незначительно проигрывал им в манёвренности. Неся при этом пушечное вооружение, не оставляющее «мессерам» ни малейшего шанса, если они окажутся в прицеле «десятки». А крупнокалиберный пулемёт УБТ или даже 20-мм автоматическая пушка УБ-20 стрелка позволяла неплохо защищаться при атаке с задней полусферы. Незначительно выросли взлётная и посадочная скорости, а также радиус действия, но новый «Ил» сохранил все «повадки» Ил-2, и не требовал длительного переучивания пилотов: по отзывам, для надёжного освоения машины им требовалось налетать на ней 3–4 часа.

Далеко не все заметили, как периметр заводского аэродрома ощетинился стволами зенитных пушек. В 1958 году хорошо помнили о бомбардировках Горького, происходивших с ноября 1941 по июнь 1943 и ставших, в конце концов, причиной остановки Горьковского автозавода. Причём, помимо малокалиберных зениток, подступы к аэродрому и авиазаводу прикрыли орудия, калибром 57, 85 и даже 100 мм. Их тщательно замаскировали от наблюдателей как с воздуха, так и с земли.

Но ещё меньше людей знало, что цели для этих зениток будут искать в небе невзрачные фургоны с антеннами, направленными на три стороны: на Владимир, Муром и Арзамас. Ведь о радиолокаторах или, как их называли в это время, «радиоуловителях самолётов», вообще мало кто слышал в 1941 году. Их воспринимали как аэродромные радиостанции. Ведь именно с появлением платформ с машинокомплектами самолётов из будущего завод № 21 стал устанавливать на все выпускаемые ЛаГГи радиостанции. Причём, испытатели не могли нахвалиться на эти приборы.

Дело в том, что все выпускавшиеся на тот момент авиационные радиостанции отличались крайне капризным характером: у них постоянно «уплывала» частота настройки. И при отсутствии квалифицированных радиоспециалистов в авиационном полку добиться надёжной связи между самолётами и самолётов с аэродромом было нереально. Порой вместо голоса наушники издавали треск, шипение и хрипы, не позволяя разобрать слова говорящего. А попытки установить эту связь превращались в нечто схожее с цирковым номером. Доходило до того, что «бесполезные» приборы просто снимали с машин для того, чтобы хоть немного уменьшить массу перетяжелённого истребителя. Новые же радиостанции держали частоту «железно», а качество связи было выше всяческих похвал.

Что происходило на авиазаводах в других городах, в Горьком не знали. Знали об этом в Москве. Например, то, что в Воронеже на заводе № 18 началась крупноузловая сборка самолётов Ил-28. Благо, конструкция самолёта, куда более крупного, чем реактивные истребители, позволяла это.

На ГАП-1 в Москве по схеме, уже опробованной в Горьком, стартовала сборка ещё одного типа реактивных истребителей, Миг-17 для ПВО Москвы. Способные превышать скорость звука и нести авиационные ракеты, просто идеально подходящие для борьбы с массивными бомбардировщиками. К первым авианалётам на Москву ни они, ни Миг-15 не поспели, а вот в ночь с 6 на 7 августа Миг-15бис «отметились», перехватив часть немецких бомбёров ещё на подходе к городу. Видимо, поэтому в ту ночь на территорию Кремля не упало ни одной из 69 бомб, зафиксированных в документах СССР-1958.

Ещё более результативной для реактивных истребителей оказалась ночь с 11 на 12 августа…

* * *

Капитан Сергей Никитин за семь лет после авиационного училища изучил свой Миг-15бис досконально. Умел летать и днём, и ночью, бомбить линию обороны противника с любой высоты. Одним из первых освоил слепые полёты, взлёт и посадку в ночных условиях. Именно он получил первую машину, оборудованную радиолокационной станцией перехвата и прицеливания, которые в 1956 году стали ставить на «пятнадцатые» вслед за более перспективной, но менее манёвренной машиной Миг-17. В полку, переброшенном в 1941 год, таких «мигов» набралось всего два звена, восемь машин, и именно их оставили для защиты московского неба от налётов бомбардировщиков. К 11 августа к ним добавилось ещё и звено Миг-17, один из самолётов которого не успел пройти полного цикла испытаний после сборки. Но «семнадцатые» вооружались четырьмя ракетами РС-1У, а «бисы» могли полагаться лишь на артиллерийское вооружение.

Тот вызов к особисту капитан запомнил на всю жизнь. Хотя вопрос «гэбэшника» вначале вызвал лишь улыбку: не хотели бы вы отправиться в 1941 год, чтобы помочь СССР отразить нападение германских фашистов на нашу Родину?

– Товарищ полковник, хоть я и родился в Астрахани, но с детства мечтал бить фашистов. Жаль только, что это невозможно.

– Почему же невозможно? – загадочно улыбнулся полковник, протягивая ему отпечатанный типографским способом листок подписки о неразглашении. – Заполните, пожалуйста, и мы продолжим разговор. Но вы можете и отказаться. Причём, на любом этапе нашей беседы.

Срок действия подписки поразил: не на пять лет, не на семь, даже не на двадцать пять, а пожизненно! В общем-то, это не только налагало столь серьёзные обязательства, но и открывало просто невероятные перспективы. Была, не была!

– Теперь у вас такая возможность появилась, – объявил чекист, убирая заполненный документ в папку. – Дело в том, что нашими физиками недавно обнаружена возможность путешествия в прошлое. Этакая машина времени, как у Герберта Уэллса, но куда более сложна в изготовлении. И без возможности выбирать место и время этого путешествия. Доставляет прямиком в 1941 год. Как назло, в лето 1941 года, когда гитлеровские орды рвутся к Москве, Ленинграду и Киеву. И если вы согласны со своей боевой машиной переместиться туда, то ваша детская мечта исполнится.

Со своей боевой машиной? Не садиться в кабину примитивного И-16, а громить гитлеровских асов на современном Миг-15?

– Я согласен!

А дальше завертелось. Во-первых, техники тут же перебрали его «бортовой номер 21», попутно заменив реактивный двигатель на новый, едва поступивший с завода. А потом принялись разбирать машину: отделять крылья и хвостовое оперение.

По тому, что такую же работу они выполняли на большинстве самолётов полка, «отказников» в подразделении почти не оказалось. А может, это были не «отказники», а те, кого забраковали особисты или медики, ведь разговаривать на данную тему даже друг с другом лётчикам категорически запрещалось.

Семье пришлось сказать, что Никитин отправляется в длительную загранкомандировку. Супруга, конечно, потужила, но на то она и офицерская жена, чтобы быть готовой к подобным превратностям судьбы.

Полк и его материальную часть, дополненный личным составом из других подразделений, по железной дороге перебросили в жутко засекреченный городок в Горьковской области. Настолько засекреченный, что личный состав даже не знал его названия. И буквально через пару дней повезли в сам Горький 1941 года.

О том, что люди перешли в другое время, они поняли лишь по ощущениям. Какая-то лёгкая вибрация на стенках старого-старого пассажирского вагона и прокатившаяся по нему волна дрожащего воздуха. И всё. Только за окном более молодой лес, чем тот, который они видели перед въездом поезда в огромный ангар, заставленный какой-то аппаратурой. И лишь где-то через полчаса была остановка для проверки документов, которую проводили люди, одетые в старую форму сотрудников Главного управления госбезопасности (в общем-то, и лётчики к тому времени тоже были переодеты в форму старого образца, ещё со знаками различия в голубых петлицах).

В Горьком их разместили в общежитии рядом с заводским аэродромом, полностью обрезав не только пилотам, но и полковым техникам возможность общения с местными. Хотя, конечно, технические специалисты, работая в три смены, могли с кем-то общаться на заводе, заново собирая разобранные для перевозки самолёты. А лётный состав бездельничал, изучая Уставы, действующие в 1941 году, пока первые собранные машины не появились на аэродроме. Ну, и слушали сводки Совинформбюро, из которых сложно было понять, что в реальности происходит на фронтах. Замполиты, от которых люди из 1958 года потребовали большей ясности, только руками разводили: у них тоже лишь один источник информации – те же самые сводки.

Да что там понимать? И без того известно: немцы напирают по всем направлениям. Сейчас заканчиваются бои за Смоленск и Ярцево, наши войска на этом участке отходят за Днепр. Тяжёлая обстановка складывается под Уманью, где в «котле» должны погибнуть целых две армии, идут бои на подступах к Киеву. Фашисты рвутся к Таллину, Нарве и Новгороду. Немецкая авиация господствует в небе, а «сталинские соколы» потеряли такое количество самолётов, что не способны им противостоять. И ситуация на фронте ухудшается с каждым днём.

При облёте собранных машин приходилось учитывать, что аэродром не бетонированный. Да и вообще никто толком не знал, есть ли в это время аэродромы с бетонным покрытием.

Оказалось, имеются. Центральный московский аэродром на Ходынке, бывший до войны «главными воздушными воротами Страны Советов» и имевший целых две ВПП с «бетонкой». Именно на него полк и садился после перелёта из Горького.

Нельзя сказать, что принимали «гостей из будущего» с распростёртыми объятиями. В первую очередь, из-за того, что вокруг них создали просто небывалый режим секретности. Но это оказалось даже на пользу делу: самолёты замаскировали от наблюдателей не только с воздуха, но и с земли.

Появление такой диковинки как реактивные истребители не могло не вызвать интереса со стороны высокого начальства. Самого высокого. Включая командующего ВВС и самого Сталина, сопровождаемого членами Политбюро. О чём эта представительная делегация расспрашивала командира полка, Никитин не слышал. Но пилотаж пары «мигарей» руководители страны пронаблюдали.А потом поступил приказ вылетать на фронт. Всем, кроме двух звеньев, способных сбивать самолёты противника ночью.

Ещё утром капитану Никитину, ставшему командиром этой эскадрильи, приказали готовиться к ночному перехвату. Он, было, подумал, откуда может быть известно о возможном авианалёте на столицу, но сообразил, что его «единовременцы» могли передать и точно известные данные о времени, количестве и даже маршрутах подхода немецких бомбардировщиков к Москве.

Локаторов вокруг столицы уже хватало. И не только РУС-1 и РУС-2, но и поставленных из 1958 года более современных. Поэтому несколько групп бомбардировщиков засекли заранее, и Миг-15 ушли на взлёт ещё до того, как бомбёры вошли в зону действия Московского ПВО.

Хотя «Изумруды» и громко величаются радиолокационной станцией, но дальность их действия невелика, всего 6–8 километров, поэтому звено наводилось на цель с земли. И лишь на этапе атаки стало возможно задействовать это чудо советской техники.

По реальным целям при помощи этого устройства ни капитан, ни кто-то ещё из его мини-воинства, ещё не стрелял, поэтому ребята немного нервничали. Но, как они убедились ещё при учебных перехватах там, в 1958 году, эффективность огня с использованием локатора ничуть не ниже, чем при стрельбе с помощью обычного авиаприцела. А бортстрелки бомбардировщиков просто не способны защитить туши «Юнкерсов» и «Хейкелей» от стремительных и юрких реактивных машинок. И поражаются эти тяжеловесные, медлительные самолёты отлично. Особенно – при попадании 37-мм снарядов, после которых отламываются плоскости, вспыхивают двигатели, в обшивке возникают дыры, в которые можно просунуть голову. В общем, три полных штафеля в ту ночь нашли упокоение на подмосковной земле либо, как два или три бомбёра из всей этой армады, успели развернуться, но рухнули, не дойдя до линии фронта, несколько западнее столицы.

Никитин в ту ночь записал себе на счёт четыре победы, подтверждённых не только фотопулемётом, но и наземными службами. За что ему долго и прочувственно тряс руку начальник аэродрома полковник Каминский. Сам носящий на груди три ордена Красного Знамени, но, как оказалось, полученных во время Гражданской войны.

– Ваши локаторы – это просто чудо какое-то, – восхищался Фридрих Вильгельмович. – Мы же с их помощью видим каждую букашку, подлетающую к Москве.

Ну, с букашками полковник, конечно, переборщил. Просто потому, что те на высоту в сотню метров, ниже которой обнаружение самолётов при помощи станции, например, П-20, уже проблематично, не поднимаются. Но прав был в том, что с их постановкой на боевое дежурство к столице стало невозможно незамеченно приблизиться ни с одного направления.

Это и сработало буквально через пять дней, когда со стороны фронта к Москве попытался прорваться одномоторный самолёт. Высланный на перехват Миг-15, корректируемый по радио, легко нашёл его в небе и «спустил» на землю. И даже недолго успел поучаствовать в уничтожении последовавшего за этим налёта.

Но первую скрипку в ту ночь сыграла четвёрка Миг-17, один из которых даже не успел полностью пройти всю программу послесборочных испытаний. Их ракеты РС-1У не оставляли бомбёрам ни малейшего шанса уцелеть, а когда закончились они, «семнадцатые» поработали и пушками.

В общем, так вышло, что налёт на Кремль, запланированный немцами в ночь на 11–12 августа, был пресечён ещё на подступах к Москве. А с теми одиночками, что всё-таки сумели прорваться к городу, быстро расправились зенитчики, которым теперь помогали в целеуказании локационные комплексы СОН-9.

Награды за сбитые самолёты противника не заставили себя ждать. Все, буквально все лётчики эскадрильи Никитина уже 15 августа щеголяли орденами на гимнастёрках. И не абы какими, а Красного Знамени. А борта их «мигов» украшали свеженарисованные звёздочки. От пяти до семи, как у комэска Никитина.

Самым же неожиданным для капитана стало то, что, помимо наград, за каждый сбитый вражеский самолёт им выплатили и денежное вознаграждение. Про такую форму поощрения он когда-то слышал от ветеранов, но совершенно забыл за давностью лет.

Фрагмент 5

* * *

Вызов в Москву для Жозефа Котина не стал чем-то неожиданным. После первых бомбардировок Ленинграда и Кировского завода, на котором военинженер 1-го ранга руководил Специальным конструкторским бюро № 2 (во время одной из них Жозеф Яковлевич был ранен осколком бомбы) остро встал вопрос об эвакуации в Челябинск. Уже в последних числах июля станки стали снимать с фундаментов и грузить на железнодорожные платформы. Причём, работы эти шли очень быстро, «по-фронтовому». И ни для кого из заводского руководства не было секретом, что наладкой производства на Урале придётся заниматься именно Котину. С одной стороны, величайшая ответственность, а с другой – огромные перспективы.

Но короткая встреча с Верховным главнокомандующим, случившаяся в первые дни августа, расставила всё по местам: эта самостоятельность оказалась очень и очень призрачной.

– Хотя вы, товарищ Котин и будете формальным руководителем конструкторского бюро в Челябинске, но должны во всём слушаться моего личного представителя, товарища Зелика. И учиться у него со всем возможным усердием. Как нам завещал товарищ Ленин: учиться, учиться и ещё раз учиться.

Новость была малоприятной. Кто такой товарищ Зелик, Котин не знал. И вообще никогда в жизни не слышал о таком танковом конструкторе. Чем этот совершенно безвестный человек смог так впечатлить Сталина, что он ставит отмеченного орденом Ленина за создание танка КВ руководителя СКБ-2 в его подчинение?

– Вашей задачей и задачей исполняющего обязанности директора № 100 товарища Шора будет налаживание производства не танка КВ, а совсем другой машины. Образец и вся техническая документация на неё уже в Челябинске.

– Но, товарищ Сталин, в чём же тогда будет моя ценность, как конструктора? Машина мне совершенно неизвестна, и мне потребуется долго вникать в суть чужих наработок.

– Машина вам известна неплохо, – поморщился из-за несговорчивости собеседника Вождь. – Это, скажем, дальнейшее развитие вашего «Клима Ворошилова». Только более совершенная, лучше бронированная, с более мощным орудием. Вот с этим орудием как раз и главная сложность: оно излишне мощное. И вашей задачей с товарищем Зеликом будет параллельная с запуском в производство танка «модернизация наоборот». Ухудшение его боевых качеств.

Это было что-то новенькое! От конструкторов всегда требовалось улучшение, а не ухудшение характеристик боевых характеристик.

– Это какая-то лицензионная машина?

– Нет, – покачал головой Сталин. – Я же уже сказал: это дальнейшее развитие разработанного вами тяжёлого танка. По прибытии в Челябинск всё узнаете.

Не мудрено, что Котин, едва оформив документы и представившись Марку Израилевичу Шору, помчался в опытный цех, где, по словам и. о. директора, и находилась машина. Что удивило Жозефа Яковлевича, машина не новая. Очень не новая! Это было заметно даже по слоям краски на бортах и башне. Но как такое вообще могло быть? О всех новых проектах танков, даже разрабатывавшихся без постройки опытных образцов, он прекрасно знал. Его КВ попал на фронт зимой 1940 года, уже дважды модернизировался, но всё равно оставался достаточно редким явлением. А уж о столь масштабной модернизации (родство с «Ворошиловым» просматривалось в идентичной конструкции ходовой) он бы узнал первым.

Судя по краткой справке, предоставленной инженерами, облепившими машину, масса даже чуть меньше, чем у модели 1941 года. Броня значительно толще: лобовая, наклонная, как у Т-34, не имеющая люка механика-водителя, 120 мм сверху и 100 мм снизу против равномерной по всем направлениям 75 миллиметровой у КВ, наклонный, а не прямой, как у КВ, борт – 90 мм. Как и толщина брони башни, обтекаемой, напоминающей мыльницу. Но корма меньше, всего 60 мм. Немного другие опорные катки и направляющие колёса, в задней части башни отсутствует пулемёт. На крыше башни имеется командирская башенка и установлен крупнокалиберный зенитный пулемёт.

Но самое сильное впечатление оставила 122-мм пушка с мощным дульным тормозом, что вообще никак не вяжется с существующей на данный момент концепцией: по преобладающему мнению как артиллеристов, так и танковых конструкторов, это «излишество» лишь демаскирует орудие или танк клубами поднимаемой при выстреле пыли. Теперь понятны слова Сталина об излишней мощности пушки: ей просто не найдётся противника.

– Кто конструктор этой машины? – задал вопрос Котин.

И тут же услышал из-за спины очень знакомый голос.

– Я конструктор. Что, понравилась? Мне она тоже нравится: четырнадцать лет стоит на вооружении, и никто не собирается её снимать с него.

А обернувшись, увидел смеющееся лицо лысоватого человека в гражданском костюме. Похожего на него, как родной брат. Да только Жозеф Яковлевич, пятый ребёнок в семье, хорошо знал, что у него нет никакого старшего брата, только четыре сестры.

– Вы – товарищ Зелик? – догадался Котин.

– Да, ради секретности пришлось взять такой псевдоним. По имени, которым меня называли в семье. Помнишь? Да помнишь, конечно! Если я через семнадцать лет, прошедших после сегодняшнего дня, помню, то и ты помнишь. Не узнал? Я – это ты, только вернувшийся из 1958 года, чтобы помочь самому себе, только более юному, создать заново эту и многие другие боевые машины. Тебе, то есть.

* * *

Задачу 1-му ударному ИАП, перебазировавшемуся 5 августа, за двое суток до того, как испортилась погода, с Центрального аэродрома Москвы на прифронтовой в Крестцах под Новгородом, поставили предельно простую: противодействие немецкой авиации, ведущей наступление на Новгород. Простую по звучанию, но куда более сложную по исполнению. Ведь противодействовать предстояло, ни много, ни мало, 9-му авиакорпусу Вольфрама фон Рихтгофена, двоюродного брата знаменитейших асов Первой мировой войны Лотара и Манфреда. Того самого Манфреда, известного под прозвищем «Красный барон».

Использование скоростных Миг-15бис для борьбы с тихоходными Ю-87, составлявшими главную ударную силу корпуса Рихтгофена, командир полка полковник Минин посчитал не лучшим решением, но деваться было некуда: авиационное командование района, опасаясь роста потерь накануне наступления немцев на Ленинград, явно «экономило» материальную базу и топливо. И реакция на прилёт на аэродром, где уже, помимо 402-го иап, вооружённого Миг-3, базировались Ил-2 и СБ, была неоднозначной. Практически каждое утро аэродром подвергался немецким бомбардировкам, а тут нужно принять и замаскировать ещё более тридцати очень необычных истребителей, за сохранность которых командир 57-й смешанной авиадивизии полковник Кузьма Александрович Катичев получил «накачку» аж из Москвы.

Но отношение изменилось сразу же, как только выяснилось, что Минин прибыл «не с пустыми руками», а ради обеспечения деятельности полка возле деревень Долгий Мост и Мокрый Остров уже развёрнуты две станции «радио-уловителей самолётов», как в это время называли радиолокаторы. И дальности действия этих установок модели П-8 хватает, чтобы засечь фашистские самолёты на дальности до 150 километров. Но особенно – когда утром 7 августа от них пришло оповещение о приближении группы вражеских самолётов численностью около двадцати машин.

Дежурное звено Миг-15 перехватило её юго-восточнее озера Синец. Сопровождающая группу бомбардировщиков шестёрка «мессеров», заметив приближающиеся с северо-востока тёмные точки, ушла вперёд и привычно полезла вверх, к самой кромке облачности, чтобы ударить по «иванам» на пикировании, но советские машины непривычных силуэтов, выкрашенные сверху зелёной краской, никак не отреагировали на снизившихся «лапотников», но попарно заняли разные высотные эшелоны.

Пикирование двух Ме-109 на верхнюю пару самолётов с сильно скошенными назад крыльями результата не принесло: русские, не имевшие пропеллеров, что поразило «экспертов Геринга», молниеносно разошлись в стороны и, увернувшись от атаки, рванулись вверх. А промахнувшиеся потянулись за ними следом. Как оказалось, подставившись нижней паре, невероятно быстро набравшей высоту. Две короткие очереди, и один «мессер», словно наткнувшись на стену, почти прекратил набор высоты, а спустя несколько секунд, полыхая разбитым двигателем, понёсся к темнеющему внизу лесу. Второму же, как будто невидимым мечом, обрубило левое крыло.

Ещё одна немецкая пара, похоже, решила отомстить за сбитых кригскамерадов, заходя в пикирование со стороны солнца, но «миги», продемонстрировав немцам вырывающееся из двигательных сопел пламя, настолько стремительно ушли вперёд, что промах атакующих был неизбежен. Ведущий третьей пары прикрытия сообразил, что что-то не так, буквально за три-четыре секунды до того, как стремительно лезущие «в гору» верхние «миги» открыли огонь. Он рванулся к нижней кромке облака, но его ведомый припозднился. Буквально на секунду, ставшую роковой. Уже входя в облачность, ведущий почувствовал сильный удар куда-то в район хвостового оперения, и его самолёт перестал слушаться руля направления.

Для опытного пилота – ситуация не критическая, но участвовать в бою с таким повреждением уже невозможно. Поэтому, стараясь не выпасть из облачности, немец аккуратно развернул машину на запад, в примерном направлении на Псков. Так что того, что происходило дальше, он не видел.

Свалить все «лаптёжники» «мигарям» не удалось. Просто закончились боеприпасы. Да и перехватывать отдельные уцелевшие Ю-87, вывалившие бомбовый груз на лес, рассыпавшиеся в разные стороны и удирающие над самыми верхушками деревьев, скоростным Миг-15 было несподручно. Так что из 21 самолёта, направлявшегося в сторону аэродрома «Крестцы», назад вернулись лишь четыре. Но этого хватило, чтобы в штабе 8-го авиакорпуса Рихтгофена поняли, что столкнулись с русской новинкой. Очень грозной новинкой. Прямо накануне начала удара на Новгород.

Правда, начало операции затянулось: к вечеру 7 августа резко испортилась погода, и командующий 16-й пехотной армией Эрнст Буш отложил начало операции сначала на сутки, потом ещё на одни. В результате наступление началось только ранним утром 10 августа с попытки авианалёта на позиции 48-й советской армии. Попытки – потому что немецкие самолёты в воздухе в районе Шимска уже ждал 1-й ударный истребительный авиаполк.

На этот раз на борьбу с авиацией прикрытия была выделена лишь одна эскадрилья, а остальные самолёты занялись уничтожение бомбардировщиков. Впрочем, целей было не так уж и много, и авианалёт на позиции 1-й горнострелковой бригады, которую, как было известно в СССР 1958 года, немцы определили как самое слабое звено обороны 48-й армии, не задался. Именно поэтому спустя два часа после возвращения «мигарей» в Крестцы состоялся бомбардировочный налёт на боевые порядки 21-й пехотной дивизии генерала Шпонгеймера, атаковавшие бригаду. Под прикрытием двух звеньев Миг-15, нарезавшей круги над озером Ильмень. Это и позволило выманить под удар реактивных истребителей ещё одну группу «мессеров», попытавшуюся наказать «обнаглевшие» СБ-2.

Появление на фронте реактивных истребителей, пусть и в незначительном количестве, позволило серьёзно повлиять на обстановку. Остатки Миг-3, базировавшиеся в Крестцах, перебросили к основной части 402-го истребительного авиаполка, на аэродром Кречевицы, находящийся севернее Новгорода, откуда они получили возможность оказывать воздушную поддержку войскам, ведущим ожесточённые бои под Лугой. И пусть эти высотные истребители становились вялыми и неуклюжими на низких высотах, на которых, в основном, действовала германская фронтовая авиация, но свою лепту в отражение авианалётов гитлеровцев всё равно вносили.

11 августа немцы возобновили атаки на 1-ю горнострелковую бригаду, обороняющуюся в районе Костково – Вешка – Мшага Воскресенская. Но эффективность атак удалось существенно снизить, разгоняя авиаподдержку войск генерала Шпонгеймера, и задействовав против них штурмовики. В результате правый фланг бригады, ещё накануне отошедший от реки Мшага к шоссе Медведь – Шимск, успешно отразил атаку немецкой пехоты, поддержанной танками. Держалась и оборона Мшаги, но две дивизии, навалившиеся на единственную бригаду, были по определению сильнее. Тем более, теперь приходилось учитывать возможность флангового удара. Так что к ночи последовал приказ отвести обороняющих Мшагу Воскресенскую к тому же шоссе.