Текст книги "41 - 58 Хроника иной войны (СИ)"

Автор книги: Александр Гор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Тащиться действительно пришлось. Но не ради документов, а ради беседы, которую с ним хотел провести недавно назначенный «спецуполномоченный». А тот совершенно ошарашил майора танковых войск в запасе неожиданным предложением, сделанным после десятиминутного разговора «за жизнь». В ходе которого Лысухин в сердцах и ляпнул, что даже на фронте ему жилось лучше, чем сейчас.

– А как вы, Степан Егорович, смотрите на то, чтобы снова попасть на фронт? Ну, не командиром экипажа, конечно, а в вашей последней армейской должности, командиром танкового батальона. И не в победном сорок пятом, а осенью и зимой сорок первого. Но не на БТ, Т-26 или даже «тридцатьчетвёрке» первых выпусков, а на прекрасно известном вам уже пятнадцать лет Т-44. Может быть, даже вашего полка.

– Да я бы даже душу дьяволу продал, если бы такое было возможно!

– Ну, душу никому продавать не нужно, а вот подписку дать придётся, если вы не шутите…

Не прошло и недели, как майор Лысухин шагал по тропинке через берёзовую рощу к военному городку, расположенному в паре-тройке километров от вокзала крошечного зауральского городка Чебаркуль. А поскольку среди его попутчиков оказалось ещё человек десять, одетых в офицерскую форму с танкистскими эмблемами, быстро сообразил, что это и есть его будущие боевые товарищи. Так что знакомиться начали ещё по дороге к лагерю, именуемому по железнодорожной платформе Транссибирской магистрали, «Звезда».

Первым делом, их разместили в офицерском бараке-общежитии с двухместными «номерами». И лишь после этого командир формируемой танковой бригады встретился с вновьприбывшими, начав разговор с вопроса:

– Никто не передумал?

И зачем спрашивать такое, если люди, формально ещё не восстановленные на службе, явились сюда?

Судя по тому, что возраст собравшихся был от двадцати пяти до сорока пяти лет, фронтовой опыт имели далеко не все. Но сам Лысухин учил батальон, которым командовал, основываясь именно на нём. И, как ему было известно, так поступали все его знакомые, так что, несмотря на молодость старших лейтенантов и капитанов, прибывших одновременно (или почти одновременно) с ним, те сумеют применить на практике выстраданное с кровью сверстниками Степана.

Бригаду наполнили материальной частью и личным составом достаточно быстро: уже к середине августа на полигоне, расположенном к северо-востоку от военного городка ровными рядами стояли «сорокчетвёрки». Они приходили эшелонами на соседнюю с Чебаркулем станцию, расположенную на берегу озера, заросшего по берегам камышом. Карася в нём, должно быть, видимо-невидимо, да только времени у командира батальона нет, чтобы сбегать на озеро и «искупать червяка». Ведь даже прибывшие по «железке» танки нужно сначала спустить с платформ, и лишь потом своим ходом гнать на место. При этом заодно и успевали проверить состояние двигателей, ходовой части, приборов наблюдения.

Поскольку часть «брони» снималась с консервации, а другая часть успела изрядно послужить в строевых частях, далеко не все боевые машины были в состоянии «хоть сейчас в бой». Так что техническим службам бригады работа нашлась. Те же танки, что были совершенно исправны и укомплектованы всем необходимым, использовались для восстановления навыков личным составом танковых подразделений бригады. Ведь среди механиков-водителей, наводчиков и заряжающих оказалось очень мало только-только ушедших в запас солдат. Основная масса – уволившиеся со службы от двух до десяти лет назад. Но абсолютно весь солдатско-сержантский состав в бригаде – добровольцы, рвущиеся «дать прикурить фрицам».

Вот с этими-то шапкозакидательскими настроениями, в первую очередь, и приходилось бороться офицерам и бывшим сверхсрочникам, успевшим повоевать в Великую Отечественную. Доказывать, что нельзя верить некоторым фильмам, где гитлеровцы показаны полными идиотами, поскольку, как прекрасно знал Лысухин, «немец – солдат умный, хорошо обученный, и воевать с ним будет очень тяжело». Даже на столь хорошей технике, как Т-44. И особенно – в сорок первом году, когда фашисты уверены в своих силах. Но ничего, к тому моменту, когда закончится слаживание бригады, совместно с замполитами удастся и эту дурь из некоторых особо горячих голов вышибить.

Фрагмент 9

* * *

После первого дня боёв на рубеже реки Веронда, 16 августа, стало ясно, что у немцев запал уже не тот. Раньше, вплоть до начала второй декады августа, они очень сильно полагались на авиацию. Чуть что, и в воздухе начиналась «карусель» из пикирующих «юнкерсов», до невозможного точно умеющего «положить» бомбы. Хоть в траншею, хоть в ДЗОТ, хоть на артиллерийскую позицию. И с этим почти ничего не могли сделать «сталинские соколы», которых немедленно связывали боем германские истребители. Но прошло буквально несколько дней после появления в небе Новгородчины стремительных краснозвёздных самолётов с сильно отклонёнными назад концами крыльев, как ситуация резко изменилась. Эти машины, непременно оставляющие за собой белый облачный след в воздухе, мгновенно «навели порядок» в небе. Всего два или четыре истребителя, как котят, раскидывали «мессеров», пока остальная эскадрилья безнаказанно расстреливала «лаптёжников». Причём, они невероятно точно выходили навстречу гитлеровским асам, словно заранее знали, куда те летят. Пять-шесть таких боёв, и на подходах к Новгороду немецкие самолёты практически перестали появляться. За исключением авиационных корректировщиков артиллерийского огня. И на них, скорее всего, наводила наши истребители дежурная пара, постоянно патрулирующая где-то немного за линией обороны советских войск. Но с арткорректировщиками успешно справлялись и самолёты старых марок. Так что напор фрицев резко ослаб.

Ослаб, но не прекратился. ДОТы, ДЗОТы, минные поля, линии траншей на левом берегу Веронды оказались серьёзным препятствием. Даже после того, как фашистам удалось наладить наплавной мост через Шелонь на месте сожжённой паромной переправы и протащить к новой линии обороны артиллерию. Включая тяжёлые зенитки, из которых они принялись расстреливать бетонные укрепления.

И снова помогла наша авиация. По позициям зениток нанесли удар бомбардировщики, а примчавшиеся им на перехват Ме-109 стали жертвами юрких скоростных истребителей. Осталась лишь сильно досаждающая обороняющимся немецкая дивизионная артиллерия.

Тем не менее, командир 1-й горнострелковой бригады полковник Грибов был настроен оптимистично. С его слов командиры и красноармейцы знали, что Луга ещё держится. В районе Видгощи держит оборону 170-й отдельный курсантский полк. На восточный берег озера Ильмень немцы не пошли, предпочитая раз за разом долбиться об укрепления по реке Веронда. А сосредоточение на участке, протяжённостью около 13 километров, 128-й дивизии и его бригады позволяет надёжно держать оборону. Пусть даже дивизия и бригада несут потери, отбиваясь от двух немецких дивизий, а сборный батальон капитана Шарапова забрали распоряжением штаба только что сформированной 48-й армии.

Правда, уже к вечеру 17 августа 21-я пехотная дивизия сумела захватить плацдарм на левом берегу Веронды в районе Борков: накануне ночью их сапёры проделали проход в минном поле, и в течение дня непрерывно атаковали левый фланг 128-й стрелковой, упирающийся в реку Кудыша. И к концу дня продвинулись в глубину её обороны до двух километров, а по фронту до шести с половиной. Но понесли серьёзные потери под миномётным, артиллерийским и стрелковым огнём, и теперь накапливали силы для штурма основной линии укреплений. А это сделать им было сложно из-за того, что оба моста в Борках, железнодорожный и автомобильный, взорвали при отступлении.

Вплоть до конца дня 20 августа артобстрелы дивизионной и полковой артиллерией немцев, перемежающиеся с атаками пехоты, выматывали силы дивизии и бригады. Потери росли, укрепления, включая траншеи, постепенно приходили в негодность, и настроение Грибова ухудшалось. Приказ «держаться» он не выполнить не может, но и сил остаётся всё меньше и меньше. Несмотря на тонкий ручеёк ополченцев, прибывающих из Новгорода. Проклятые пушки и гаубицы уже через несколько дней приведут к тому, что численность личного состава бригады сократится до половины штатной.

– Потерпите буквально двое суток, – попросил (не приказал!) командующий армией генерал-лейтенант Акимов. – Подкрепление на подходе. И ещё. Завтра ночью, начиная с 23 часов, вам и вашим соседям нужно устроить небольшой тарарам со стрельбой из миномётов пулемётов и винтовок. Примерно на полчасика. Не очень интенсивный, чтобы не сильно много пожечь боеприпасов, но достаточный, чтобы создать приличный шум.

О том, для чего нужен был этот «тарарам», полковник Грибов узнал позже. В ту ночь все уцелевшие плавающие танки и бронетранспортёры сводного батальона капитана Шарапова вошли в воду в Спаспископце. Примерно через два часа несколько ночных бомбардировщиков, заходя по одному со стороны Голино, попытались разбомбить переправу через Шелонь в Шимске. Ночь выдалась тёмная, безлунная (вернее, узенький серпик луны взошёл только через два часа после этого), и бомбы летели практически неприцельно. А когда самолёты улетели, до Шимска донеслась нечастая артиллерийская стрельба со стороны Голино. Судя по звукам выстрелов, огонь вели из трёхдюймовых орудий. Но поскольку она быстро закончилась, особого внимания на неё в городе не обратили.

Крошечную Малиновку и вовсе удалось очистить от немцев без пушечной стрельбы. Быстро захватив мост через Усницу юго-западнее Северной Поляны и небольшие мосточки через всевозможные канавы и ручейки, бойцы Шарапова взорвали их. После чего ворвались на станцию Торфоподстилочная, где, после непродолжительного боя, отправили в воздух находящийся там склад боеприпасов. Тут «тарарам» получился уже более громкий. Но произошёл он уже, когда плавающие танки были близ позиций дивизионной артиллерии. Так что разбуженные взрывом артиллеристы выбегали из своих палаток, шалашей и землянок как раз под пушки ПТ-76, пулемёты БТР-50 и автоматы мотострелков.

В ночном бою погиб сам Шарапов (сгорел в подбитом танке, в котором сдетонировали боеприпасы), было потеряно три танка из девяти принимавших участие в операции и четыре бронетранспортёра. Ещё один БТР затонул в устье Веронды из-за полученных пробоин. Механик-водитель ещё одного успел вывести машину на отмель и вдоль берега озера довести её до Сергово. Остальные боевые машины благополучно доплыли до Курицко, где и вышли на берег. Общие потери личного состава батальона составили двадцать три убитых, восемнадцать пропавших без вести и шестьдесят один раненый. Но свою задачу десант выполнил: 21-я немецкая пехотная дивизия лишилась всей дивизионной артиллерии и практически всей полковой, 11-я пехотная – большей их части. По оценкам взявшего на себя командование после гибели комбата командира мотострелковой роты, за одну только ночь с 21 на 22 августа гитлеровцы потеряли до 500 человек живой силы, восемь мотоциклов, четыре малокалиберных зенитки, до 25 грузовиков. Не считая взорванного склада боеприпасов и нескольких мостов. Пусть и небольших.

Никаких артобстрелов и атак на позиции Красной Армии на Веронде утром 22 августа не было. А к полудню командир 1-й горнострелковой бригады полковник Грибов получил приказ сдать позиции прибывшей из Новгорода свежесформированной 305-й стрелковой дивизии и совершить марш в Видогощь для оказания помощи обороняющемуся в этом населённом пункте 170-му отдельному курсантскому полку.

* * *

Вот и наступил переломный момент контрудара, на планирование которого начальник штаба Северо-Западного фронта Николай Фёдорович Ватутин потратил столько душевных сил. И ради которого его даже вызывали в Генеральный Штаб, чтобы дать указания по ведению предстоящих боевых действий. Не Директиву прислали, какими силами и в каком направлении наносить удар, а вызвали лично присутствовать на разборе планов операции.

Первоначальный план операции Москва забраковала как нереалистичный.

– Поверьте мне, голубчик, 48-й армии будет вовсе не до наступления, – как обычно, мягко внёс коррективы Борис Михайлович Шапошников. – Поэтому не рассчитывайте на неё в своих планах. Ограничьтесь 11-й, 34-й и 27-й армиями. Причём, на большой успех 27-й не рассчитывайте: по имеющимся у нас сведениям, в районе Холма противник окажет ей настолько сильное сопротивление, что ей сразу же придётся остановить наступление. И в дальнейшем её роль должна свестись к оттягиванию сил противника на себя.

– Но у фронтовой разведки несколько иные данные. На их основании мы считаем, что её удар будет достаточно эффективным, – возразил генерал-лейтенант.

– У вашей фронтовой разведки очень много недочётов в оценке сил противника, – включился в разговор некий помощник маршала, одетый в генеральскую форму, но без каких-либо знаков различия, очень похожий на постаревшего заместителя Шапошникова генерал-майора Василевского. – Например, вам неизвестно точное местонахождение соединений противника на настоящее время.

«Товарищ Васильев», как представил помощника маршал, и к которому в продолжении разговора начальник Генштаба тоже обращался «Александр Михайлович», протянул начальнику штаба фронта сложенную карту.

– Исходите из этих данных, перерабатывая план контрудара. И ещё. По нашим расчётам, на 4–5 день вашего контрудара немцы могут принять решение о переброске против 34-й армии 56-й моторизованный корпус Манштейна. Именно ввод его в сражение станет переломным моментом. Поэтому, выйдя на рубеж река Полисть – Жемчугова, части левого фланга 34-й армии должны немедленно окопаться и подготовиться в обороне по правому берегу Полисти. И немедленно прекратить наступательные действия этой армии, едва поступят доклады о вводе в действие сил Манштейна.

Карта, предоставленная «Васильевым», о существовании которого Ватутин никогда не слышал даже во время работы в Генеральном Штабе, оказалась настоящим кладом, и первые дни контрудара в направлении Старой Руссы развивались великолепно. Даже несмотря на то, что 48-ю армию пришлось исключить из планов: как показали события предыдущих дней, ей действительно было не до наступления, немцы давили на её позиции настолько сильно, что пришлось отвести её к укрепрайону по рубежу реки Веронда. Пусть 11-й армии, как и 27-й, и пришлось остановить наступление практически сразу, но 34-я двигалась очень бодро. Иногда – даже не встречая сопротивления со стороны крайне разрежённых боевых порядков противника. Помня наказ Шапошникова «при наступлении не зарываться вперёд – ежесуточный темп продвижения иметь четыре-пять километров в сутки, обращая внимание на разведку и обеспечение своих флангов и тыла и на закрепление за собой пройденного пространства», приходилось даже сдерживать Кузьму Максимовича Качанов. Хотя на третий день удара, 14 августа, его войска уже одолели сорок вёрст и перерезали железную дорогу Дно – Старая Русса. По сути, 10-й армейский корпус генерала Христиана Хансена оказался в полуокружении, зажатый на узкой полоске между наступающей 34-й армией и озером Ильмень.

Как и «предсказывали» в Генштабе, 11-я армия Василия Ивановича Морозова не только так и не дошла до занятой немцами Старой Руссы, но и понесла большие потери на подступах к городу, и едва справлялась с неослабевающим натиском 290-й дивизии противника. А два полка немецкой 126-й пехотной дивизии отчаянным сопротивлением смогли задержать продвижение 257-й и 262-й дивизий армии Качанова на северо-запад. Именно на этих вражеских дивизиях и сосредоточился Кузьма Максимович 15–16 августа, пытаясь снова прорваться через отбитый немцами участок железной дороги. Но… Но управление войсками армии оставляло желать лучшего. Даже в ситуации, когда авиаподдержка противника очень сильно ослабла из-за действий 1-го ударного авиаполка реактивных истребителей, дислоцированного на аэродроме в Крестцах.

17 августа из 257-й стрелковой дивизии пришёл рапорт об освобождении станции Тулебля, а 245-я отчиталась о взятии станции Волот. Таким образом Старая Русса оказалась в мешке, и, казалось бы, ещё одно усилие, и можно будет «перевязать горловину» этого мешка. Но из Москвы пришёл приказ прекратить наступление 245-й и 262-й стрелковых, 257-й сдать станцию противнику и отступить на 5–7 километров юго-восточнее, а 259-й стрелковой дивизии и вовсе отойти на правый берег Полисти. И приготовиться к отражению удара корпуса Манштейна.

Как и обещал Генеральный Штаб, для отражения действий двух моторизованных дивизий (одна из них – дивизия СС «Мёртвая голова») и остатков серьёзно потрёпанной в недавнем контрударе под Сольцами 8-й танковой дивизии прислали подкрепление. Не очень крупное по численности, но вполне способное создать немцам серьёзные неприятности. Сводный батальон из трёх рот плавающих танков, вооружённых 76-мм пушками, с усилением в виде миномётной роты 120-мм «самоваров», два дивизиона универсальных экспериментальных (как сообщили Ватутину) «трёхдюймовок» Зис-3 на автомобильной тяге (грузовики Зис-5), и рота пехотного прикрытия артиллерии, вооружённая автоматическими карабинами, тоже экспериментальными.

Это подкрепление (были ещё и два стрелковых полка, переброшенные из-за Волги, но никаких ограничений по их использованию Москва не высказывала) генерал Качанов должен был использовать в качестве мобильного резерва и беречь как зеницу ока. А Ватутина «накачали» требованиями контролировать действия Кузьмы Максимовича по сохранности новейших образцов техники. И, разумеется, недопустимости попадания их в руки врага.

– Головой за это отвечаете, товарищ «Гроссмейстер», – предупредил заместитель Шапошникова генерал-майор Василевский. – Отбейте удар Манштейна, непременно отбейте. По крайней мере, за Ловать вы его не должны пропустить. Изучите его повадки: вам с ним ещё не единожды за время войны придётся столкнуться.

– Хорошо, Александр Михайлович, постараюсь, – подтвердил, что понял указания заместителя начальника Генерального Штаба, генерал-лейтенант. – Только почему вы назвали меня гроссмейстером? Я в шахматы играю очень даже посредственно, на подобный титул совершенно не претендую.

– Узнаете со временем, – усмехнулся в трубку Василевский.

А Николай Фёдорович «уселся на телефон» «спускать вниз» указания Генштаба.

Следует отметить, что очень вовремя, поскольку командарм-34, получивший известие о прибытии новых танковых и артиллерийских подразделений, уже приказал начальнику артиллерии армии генерал-майору Гончарову «размазать» их по дивизиям, испытывающим наибольший дефицит в средствах огневой поддержки. И Качанова запрет на такое использование подкрепление очень огорчил.

– Да на мою 257-ю дивизию немцы прут, как скаженные! – возмутился он. – А мне нечем её поддержать. Линии снабжения растянуты, потери в артиллерии огромные, «полковушек» не хватает для огневой поддержки, снаряды и мины экономим. Я уж не говорю о том, что из-за этого потери в живой силе растут.

– Терпи, Кузьма Максимович. Не остановим Манштейна, он и вовсе всю твою армию охватит, и придётся из очередного «котла» прорываться. Разобьёт Манштейн твою армию, и его корпус перебросят под Ленинград, под которым сейчас и так оборону из последних сил держат. Поэтому твой левый фланг должен зубами вцепиться в правый берег Полисти. Устраивай завалы на лесных дорогах, минируй дефиле между болотами и подступы к реке, но минимум три дня его 56-й корпус не должен форсировать Полисть.

– А после?

– А после будем смотреть, насколько у этого идеолог «Блицкрига» осталось сил для продолжения наступления.

Фрагмент 10

* * *

Ещё во время полёта из Москвы нарком авиации Алексей Шахурин и командующий ВВС Павел Жигарев «зацепились языками» по поводу новой машины, полёт которой им предстояло наблюдать. Павел Фёдорович возмущался тем, что его до сих пор никто не ставил в известность относительно разработки бомбардировщика, который Военно-воздушные силы не заказывали промышленности.

– И как только Сам такое позволил⁈

Увы, но Алексей Иванович пока не имел полномочий раскрывать генерал-лейтенанту всей подоплёки того, свидетелями чего они скоро станут.

– Давайте прилетим, посмотрим на машину, а уже потом будем разбираться с тем, насколько она нам нужна. Судя по обещаниям заводчан, самолёт должен впечатлить и меня, и вас.

И то верно! Что ни говори, а Сергей Владимирович Ильюшин, судя по марке, являвшийся конструктором представляемого воздушного корабля, умел делать неплохие самолёты. Это и выпускающийся сейчас в Воронеже ДБ-3Ф, и бронированный Ил-2, поражавший своей живучестью.

На сидящего чуть в стороне от них в салоне «Дугласа» полковника авиации с орденами Ленина и Красного Знамени на гимнастёрке они особого внимания не обращали. Как и на капитана НКВД, «навязанного» в эту командировку Берией.

Посадка на явно недавно удлинённую взлётно-посадочную полосу авиазавода № 18, встречающее на лётном поле руководство завода и прилетевший в Воронеж загодя Ильюшин, заранее извещённые о том, что у гостей времени в обрез, протокольные слова приветствий и краткие ответы на вопросы о состоянии дел на предприятии. А потом подъём на вышку управления полётами, где всем, включая полковника, представившегося как командир 81-й авиационной дивизии дальнего действия (что вызвало уважительный взгляд Жигарева: именно та дивизия, что бомбит Берлин), и чекиста, выдали бинокли.

Потом был пронзительный шипящий звук, издаваемый стоящей в начале взлётной полосы крупной серебристой машины с непривычно длинными мотогондолами под крыльями. Но без каких-либо признаков пропеллеров. Непривычный самолёт, из задней части мотогондол которого вырвалось пламя, тронулся с места и начал стремительно разбегаться. Но, несмотря на эту стремительность, разбег явно затянулся. И лишь пробежав по взлётке метров восемьсот, самолёт, не уступавший в размахе крыльев ДБ-3, а по длине и превосходящий его, начал ввинчиваться в небо. Поразительно быстро, как истребитель. Сложились в мотогондолы стойки шасси, и подъём ещё больше ускорился.

Следом за бомбардировщиком от земли оторвался лёгкий Як-1, но он явно проигрывал новинке в наборе скорости и, кажется, в скороподъёмности. Но новичок дождался его на высоте около двух километров, после чего «дал газу». Да так, что истребитель мгновенно отстал.

– Какая у него скорость? – оторвался от бинокля Жигарев.

– Максимальная до 906 километров в час. Крейсерская – 700, – скромно улыбнулся Ильюшин, глядя на опешившего от ответа главкома ВВС.

Сделав «коробочку» над аэродромом, машина начала кругами набирать высоту, пока не превратилась в крохотную серебристую точку, чертящую в небе два сливающиеся за ней пушистых инверсионных следа. «Як» не только безнадёжно отстал, «болтаясь» где-то намного ниже, но потом и вовсе запросил разрешение на посадку и вскоре приземлился.

– А потолок?

– Практический – двенадцать с половиной километров.

– Но это же… Это же просто идеальный бомбардировщик! – вытер Жигарев пот на абсолютно лысой голове, выступивший из-за припекающего солнца. – Его же ни один истребитель ни по высоте, ни по скорости не догонит. А бомбовая нагрузка какая?

– Нормальная – тонна, максимальная – три тонны.

– Даже больше, чем у ДБ-3Ф?

– Больше, – кивнул Ильюшин.

– Сколько таких самолётов вы сможете выпускать в месяц? – повернулся главком уже к Шахурину.

– Как мне докладывают, только здесь, в Воронеже, есть возможности собирать из машинокомплектов самолёты для формирования одного трёхэскадрильного полка в месяц. Если процентов на пятнадцать замедлить темпы сборки ДБ-3Ф.

– Замедляйте! – рубанул с плеча Павел Фёдорович.

– Ну, это не нам с вами решать, товарищ генерал-лейтенант, – усмехнулся Алексей Иванович. – Наше дело – дать соответствующие заключения Туда.

Палец наркома указал на небеса.

– А вы что скажете, товарищ Голованов, повернулся к полковнику Ильюшин. – Для вашей дивизии такие самолёты подойдут?

– Какая у них дальность действия?

– Только две тысячи триста километров. Но самолёт очень требователен к длине взлётно-посадочной полосы: разбег при максимальной нагрузке почти километр, а пробег и того больше – 1700 метров.

Полковник задумчиво покачал головой.

– Многовато…

Конструктору осталось лишь развести руками. Впрочем, горькую пилюлю он подсластил фразой про то, что этот параметр можно уменьшить на полкилометра применением тормозного парашюта.

– А это уже намного лучше, – кивнул Голованов, уже примеряющийся к использованию Ил-28 в интересах своей дивизии дальнего действия.

Потом был подход к машине, совершившей посадку и действительно очень долго бежавшей по полосе.

– Реактивный! Как и эти самые «Миги», к которым меня так и не подпустили, – поморщился генерал. – Чёрт знает что! От кого секреты? От главкома ВВС! А как я буду планировать действия подразделений, на вооружении которых стоят машины, о которых я не имею представления?

Сопровождающий начальство чекист покашлял в кулак, и Жигарев умолк.

– Ничего страшного, Павел Фёдорович, – улыбнулся Шахурин. – Вы же должны понимать: машины экспериментальные, ещё неизвестно, как они себя проявят. Поэтому Ставка и взяла их «под своё крылышко».

Вблизи самолёт тоже произвёл благоприятное впечатление. Особенно – кормовая оборонительная установка со спаренной 23-мм пушкой, позволяющей прикрывать машину в задней полусфере не просто сверху или снизу, а от любой угрозы, которая может подкрасться с хвоста. Подкрасться? Да кто же на такой скорости его догонит?

– При работе на небольшой высоте стрелок может вести огонь по земле, – пояснил Ильюшин. – Кроме того, при отказе одного двигателя самолёт может продолжать полёт, но его скорость упадёт. А значит, могут найтись желающие «пощупать на прочность».

– Такие плохие двигатели? – насторожился Жигарев.

– Двигатели просто отличные! – эмоционально возразил авиаконструктор. – Ресурс 200 часов, очень надёжный мотор, но техника есть техника, с ней всякое может случиться.

Ещё бы Сергей Владимирович не считал двигатель надёжным! Выпускаемые сейчас авиапромышленностью моторы пока могли похвастаться ресурсом всего 50–100 часов. И кому, как не Жигареву с Шахуриным, об этом знать.

– Керосин? – поведя носом удивился генерал-лейтенант.

– Вот именно! А не дорогой и дефицитный авиабензин.

– Но как вам удалось создать такой шедевр в тайне от всех? – похлопал ладонью по алюминиевому фюзеляжу командующий ВВС.

Ильюшин посмотрел на капитана НКВД, то ли давая понять, что вопросы секретности относятся не к его компетенции, то ли спрашивая разрешения приоткрыть завесу тайны. Но чекист промолчал, и пришлось молчать Сергею Владимировичу.

– Полковник Голованов, в течение какого времени вы сможете удлинить взлётно-посадочную полосу аэродрома дивизии, чтобы она могла принять хотя бы эскадрилью этих красавцев?

Но взгляд был обращён на Шахурина. Мол, сумеешь ли ты, товарищ нарком, к назначенному сроку построить десять самолётов?

– К сожалению, её удлинить невозможно, товарищ генерал-лейтенант. Нужно искать другое место для подобного аэродрома. Но если мне не изменяет память, из-под Калуги или Вязьмы эти машины вполне могут достать до Кёнигсберга или Варшавского железнодорожного узла. Очень сложные, но важные цели с серьёзной ПВО, которых Ил-28 можно не бояться.

– Подождите, подождите, товарищи, – глянув на загоревшиеся глаза лётчиков, попытался остудить их пыл Алексей Иванович. – Мы, кажется, сюда прибыли не для того, чтобы распределять цели для бомбовых ударов для ещё не построенных самолётов. Наша задача – подумать, есть ли смысл в постройке этих машин в принципе.

– А что там думать? – закусил удила главком ВВС и «резанул» ладонью по горлу. – Мне такая машина во, как нужна.

* * *

За окошком купе офицерского вагона медленно проплывали пейзажи этой дикой страны, где до сих пор крыши белёных глинобитных домов кроют соломой. Война пришла в эти края меньше двух месяцев назад, но тут уже глубокий тыл непобедимой немецкой армии. И о прокатившемся нашествии постоянно напоминали следы боёв. Где-то закопчёнными стенами этих самых белёных халуп, где-то руинами разбитых то ли бомбами, то ли снарядами станционных построек, где-то заброшенными, начавшими осыпаться окопами. То тут, то там мелькали остовы сгоревших грузовиков, обломки упавших самолётов, искорёженные бронеплиты того, что когда-то было танками. Чаще всего – русскими, но попадались и рыжие от пламени корпуса немецких панцеров.

– Где-то здесь, под Дубно, я и был ранен, – потёр плечо майор с «испанским крестом» и чёрным знаком «за ранение» на расстёгнутом мундире.

Благодаря его старому, ещё по Испании, знакомому в эсэсовской форме, они и ехали в купе вдвоём. Рудольф представлял Абвер, и то ли вёз какие-то секретные документы, то ли ехал за ними в Житомир, поэтому вообще мог бы остаться в купе один. Но ему захотелось разделить дорожную скуку с приятелем воспоминаниями о славных делах, которыми они занимались, сражаясь с коммунистами под Мадридом.

– Ты представляешь, Рудди, это был осколок противотанкового снаряда, расколовшегося о броню моей «тройки». Какой-то шальной русский танк выскочил на место нашей стоянки и пальнул по нам. Броню не пробил, а куском чугуна меня достал.

– И что с ним было?

– Я уже не видел, потерял сознание. Но, как слышал от наших ребят, просто всадили в него три или четыре снаряда, и он взорвался. Русские БТ очень быстро ездят, но совсем не держат выстрела из танкового орудия. Даже калибром 3,7 см. Да и их Т-26, сделанные на основе британского «Виккерса», и даже трёхбашенные монстры Т-28 тоже. Куда хуже приходится, если нарвёшься на их новейшие Т-34 или, не дай бог, «Клим Ворошилов». Если первые ещё можно подбить в борт с близкого расстояния или в корму, то «Ворошилов» подбивается лишь зенитной «ахт-ахт». Как хорошо, что эти оба танки имеют ужасное качество, и сами же русские танкисты своим неумением уничтожили их намного больше, чем это смогли сделать мы. Вот куда, Рудди, вы смотрели, когда выискивали сведения о русском вооружении? Почему не знали о том, что большевики построили такое?

– Знали, Вилли. Конечно, знали. И даже знали об их безобразном качестве. Поэтому и не воспринимали их всерьёз. И, как видишь, не ошиблись. Знали и учитывали то, что русские почти не умеют их водить и стрелять из их пушек. Что у них мало современных самолётов, а русские пилоты не умеют на них летать. Мы это всё учитывали. Ты чего качаешь головой?

Майор вздохнул.

– Да просто вспомнил, что случилось с экипажем лейтенанта Кранка, когда в его машину прилетел снаряд из 15,2 см гаубицы «Ворошилова с большой башней», как называют это чудовище красные. Заметь: не бронебойный, а обычный осколочный. Башня отлетела на тридцать метров, а корпус раскрылся, как цветочный бутон, – изобразил пальцами танкист процесс этого природного явления. – Если бы не частые рикошеты снарядов, выпущенных из 7,6 см пушек Т-34 и «Ворошиловых», потерь у нас здесь, под Дубно, было бы намного больше.