Текст книги "Владивосток - Порт-Артур"

Автор книги: Александр Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

   Ржевский вылетел из броневагона пулей, успев только пискнуть, что "Ветлицкому прострелили плечо и полоснули штыком по груди, теперь этот "магнит для пуль и осколков" опять на перевязке". Бурнос двинулся за ним более медленно, но неотвратимо, как бронепоезд. Подышав три секунды, Балк заговорил негромко, но так было еще страшнее:

   – Слушай ты, морда царская. Ты меня, конечно, можешь прямо сейчас прикончить за оскорбление Величества, я тебе даже наган дам. Тот самый, из которого час назад Я тебе прострелил ляжку... Когда в ваши тупые бошки, наконец, дойдет, что вы, раз уж вам Господь попустил стать хозяевами России, то вы себе уже не принадлежите ни хрена?

   – Продолжайте, капитан... Я вас слушаю. Внимательно, – Михаил говорил столь же тихо, и получалось это у него не менее, а скорее даже более убедительно, чем у Балка.

   Если первый использовал свой более чем полувековой опыт выживания в критических ситуациях, то за Михаила сейчас играли гены нескольких поколений предков, повелевавших самой большой и далеко не самой спокойной страной. Если династия и вырождалась, то, похоже, этого конкретного члена семьи, сие пока не сильно коснулось. Или лихие эскапады, под руководством самого же Балка, всего за пару месяцев обратили этот процесс вспять, и встряхнули князя. Сейчас Колу противостоял полноценный Романов, вполне достойный противник и разборка обещала быть серьезной. Беда в том, что Кол не мог играть по привычным для него правилам и решить ее в случае неудачного для него поворота наивернейшим способом – пулей промеж глаз. Вернее мог, но только промеж собственных. Так что он достал наган из кобуры (пришлось кому-то из солдат поискать на поле боя, историческая реликвия как ни крути) и протянул его раненому, рукояткой вперед. Тот небрежно положил его на тумбочку рядом с кроватью.

   – Это хорошо, что Вы, товарищ Великий Князь, меня слушаете. А плохо только то, что при этом самостоятельно думать Вы отказываетесь совершенно. Какого, спрашивается, хера, Вы в атаку бросаетесь, как Чапай на лихом коне, вместо того чтобы пристрелить этого горлопана ротмистра на полуслове? – про Чапая Михаил, понятно, знать еще не мог, но смысл вполне понял, Балк еще не отошедший от боя полностью переключился на "не современный" режим, – Слово офицера – если Вы меня действительно сейчас из того же нагана не шлепните, или под суд не отдадите – при следующем таком фортеле я Вам не мясо навылет прострелю, а колено раздроблю, на хрен! Потому что страной и на протезе руководить можно, если что. А с пробитой башкой или вывернутыми кишками, делать это несколько несподручно. Мы, между прочим, в этой никому не нужной мясорубке потеряли только убитыми пятую часть наличествующих людей. А еще есть куча раненых... И шансы у ВАС лежать там, были выше, чем у среднего солдатика, так как вы более заметная мишень, а рукопашному бою пока нормально не обучились! А кто вообще должен был остановить этот идиотизм со штыковой в зародыше? ВЫ!

   – Объяснитесь. Вы же сами мне сообщили, что в скором времени я наследником Императорского престола быть перестану. Что до суда, то итог нашей беседы будет всецело зависеть от мотивов, которыми Вы руководствовались.

   – Объясняю. Ваш царственный брат о том, что он не только владеет Россией, но и принадлежит ей от макушки до кончика хрена (про ноги не говорю, без них, как я уже сказал, и обойтись можно), забыл еще хуже, чем Вы. Только Вы хоть в бой бросились, что глупо, но почетно, ибо за Россию... А он – в любовь, понимаешь, причем бесперспективную. Что такое гемофилия, в курсе?

   Что-то про эту тему Михаил знал, а чего не знал – Балк объяснил, в меру своих сил, конечно.

   – Ну, неужели, якорь вашей разведке в задницу, нельзя было проверить родословную невесты? Там же гемофилик на гемофилике сидит и таким же погоняет. И вот, результат! Ваш брат в его линии оказывается последним здоровым мужчиной. Наследник Алексей... Выжить то он выживет. У нас аж до 14 лет дотянул, значит доживет и тут. Но будет ли способен полноценно руководить страной, будучи серьезно больным человеком? Возможно да, при правильном воспитании, чтобы не на своей болезни зацикливался, а на судьбах страны. Думаете, ему для этого дядя, понюхавший пороху и знающий что такое "ура – патриотизм" и что такое "больно, когда в тебя попадает пуля" не пригодится? А если нет? И болезнь свое возьмет? Кто тогда?

   Так что, Ваше Императорское Высочество, в могилку под залпы совместного русско-японского салюта – а они вышлют делегацию, они сейчас пока пытаются показать себя вполне европейцами – Вам пока рановато.

   И потом... От покушений Ваш брат не застрахован. Кто тогда регентом будет и доведет Алексея до совершеннолетия? Мария Федоровна? Вот тогда вьющиеся вокруг нее Ваши дядья своим, пардон, безудержным казнокрадством и отношением к народу как к скоту, точно доведут дворянство до гильотины, а всех остальных до революционного братоубийства... Или Александра? Вот бы покойная королева Виктория порадовалась! Новую бироновщину нам англичане с французами быстро организуют! С последующим развалом Российской империи на "самостийные" "великие державы". Как Вам, к примеру, "Вильна Диржавна Украйна", "Дальневосточная республика" или "Социалистическое падишахство Тыва" понравятся? Принципа "разделяй и властвуй" никто не отменял, знаете ли...

   – Но почему Вы мне сразу про все это не рассказали? – глухо проговорил Михаил.

   – Во-первых, Вы так заинтересовались танками и прочими стреляющими игрушками, – усмехнулся Балк, – что о более серьезных вещах думать времени не было. Во-вторых, мне и самому было не до того. Оборона перешейка, японский брандер взорвать надо было, прочие дела неотложные (тут Балк немного запнулся, вспомнив о ждущей его в Артуре Верочке Гаршиной, роман с которой периодически отрывал его от войны и остального мира то на день, то на два). А в-третьих... Обо всем рассказывать не просто долго, а очень долго. Болезнь наследника – это такая сущая мелочь на фоне прочих болезней всей России, смертельных болезней, замечу, что гроша ломанного не стоит.

   Если вкратце – в моей истории Ваш венценосный брат довел страну до революции, вернее до трех. И после последней из них, Великая французская революция перестала быть пугалом для дворян и аристократов всего мира... Померкла как звезда с восходом солнца (успокаиваясь, Балк все более соответствовал духу времени, и именно это превращение окончательно убедило Михаила в его правдивости). Без вас, Ваше Высочество, нам инерцию системы и ход истории не переломить. И ломать ее надо будет не танками и самолетами, а взвешенной и неприятной многим политикой...

   Теперь еще по поводу англо-французов. Россия, "верная союзническому долгу", влезет, с их подачи, в войну с Германией и Австрией не готовой. Причем, вляпается в войну России совершенно не нужную, и закономерно, спасая своего кредитора – Францию, – пропадет сама. Это как человек, который взяв кредит в банке, оказывается обязанным этот банк защищать от вооруженных грабителей, а после того как они его пристрелят, банк, спасенный им, еще и будет требовать возврата кредита с его наследников. Союзнички, мать их...

   – Вы упомянули про "самолеты". А что это такое, Василий?

   – Летающие боевые машины. Тяжелее воздуха... И пострашнее танка...

   – Но как...

   – Все дело в мощном и легком двигателе. Основные теоретические моменты известны и сейчас, спасибо профессору Жуковскому. И приоритет исторический, кстати, наш. Вам фамилия Можайский ни о чем не говорит?

   Тут за дверью загомонили, заорали. Михаил быстро протянул наган обратно Балку.

   – Прикажи впустить, Василий. Нам только стрельбы здесь не хватало.

   – Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество, – и, открыв дверь: – Бурнос, пропустить!

   Когда группа эскулапов ввалилась в вагон, Михаил со скучающим выражением лица сидел, опершись спиной на подушки:

   – Господа. Я ценю Ваше беспокойство о моем здоровье – но клянусь Богом, рана легкая. А сейчас – прошу Вас оставить нас с капитаном Балком наедине. Петр Степанович, – обратился он к лекарю, – я с удовольствием подвергнусь назначенным Вами процедурам, осмотрам, клистирам, наконец – но только через полчаса.

   – Час! – быстро ввернул Балк

   – Хорошо, час. Ржевский, отпустите Бурноса, а сами заступайте на пост. Приказ прежний.

   – Кстати, Бурнос мне сегодня жизнь спас... – задумчиво произнес Михаил, и скрипнул зубами, устраивая больную ногу поудобнее, – когда мы к нашим окопам ковыляли, я случайно наступил столь профессионально простреленной вами ногой, на одного из тех японцев, что нам пулеметы утром взорвали... Их там было двое, и как они умудрились так спрятаться в траве, что по ним полк пробежал, а их никто не заметил – не знаю. Тот, об которого я споткнулся, был опасно ранен, а вот второй был жив и весьма проворен... Но против Бурноса – как вы выражаетесь, "без шансов". Ладно, давайте о главном, что ожидает Россию такого неприятного, что вам меня пришлось спасать, прострелив мою же ногу, товарищ капитан?

   – Много крови и грязи, товарищ великий... И сколько можно меня называть капитаном? Лейтенант я пока, хоть и с окладом капитан-лейтенанта.

   – С сегодняшнего дня уже нет, Василий. Я урегулировал это с братом, теперь Вы капитан по адмиралтейству и Вам официально поручается формирование первых двух рот морской пехоты. Формально, с прямым подчинением Макарову. С чем и поздравляю. Правда боюсь, что недоброжелателей под шпицем и у Вас, и у Степана Осиповича, от этого многовато появится. Две недели подряд они упорно пытались отказать Николя в столь "немыслимой просьбе". Но он перечислил все, что Вы в этой войне уже сделали, и спросил, а мыслимо ли это для одного человека? Да и Макаров с Алексеевым поддержали, так что "законники" из Морского министерства и ГМШ капитулировали, в итоге.

   И, кстати, брат с пониманием отнесся к моей идее изменений в системе чинопроизводства в обстоятельствах военного времени. Ценз и выслуга, это конечно важно, но у войны свой выбор. В общем, хотел я Вас вечером, при стечении всего товарищества поздравить, но, очевидно, не судьба. Ну, да и ладно, вернемся к нашим российским баранам. Какие еще великие потрясения ждут Россию, кроме Великой войны, о которой Вы мне уже рассказывали?

   Через час, облегчивший душу Балк, что-то легкомысленно насвистывая уступил наследника докторам. Как он и предполагал, ротмистра за это время и след простыл, тот ускакал в Артур "доложить о бое и героизме Великого Князя Михаила генералу Фоку, и похлопотать о присылке дополнительного подкрепления". Ну, насчет подкрепления... Хорошо бы, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Может, с перепугу, Фока или Стесселя и уговорит прислать. Хотя в обещанную Петровичем и Вадиком дивизию, которую они в последней шифровке грозились подвезти морем прямо в Дальний через два – три месяца, верится больше.

   Кстати, Вадику нужно напомнить о необходимости назначения на перешеек Кондратенко, а то по этому пункту уже третью неделю от него тишина. В отсутствие ТВКМа эти умники – Фок и Стессель – мало того, что не снимут с крепости всех, кого можно перебросить на перешеек, они могут ведь Третьякова и меня в конец достать... Не дай бог не удержусь. Что сойдет с рук Михаилу, вряд ли спустят мне...

   А теперь надо бы найти Бурноса и уточнить, куда тот дел раненого японца, интересно было бы пообщаться с кем-то, столь похожим на голливудского ниндзя.

   "Так, а вот и Бурнос нашелся", – повернулся Балк в сторону ставшего уже столь привычным взрыва ругани с характерным белорусским акцентом. Он даже успел заметить отлетающее в сторону с криком "WHY?" высокое тело в светлой куртке. Интересно, и чем же Бурносу не угодил "мириканский" корреспондент?

   – Рядовой Бурнос, отставить! – остановил приближавшегося к лежащему Джеку Лондону со сжатыми кулаками солдата Балк, – а ну быстро, доложить по форме, что у тебя опять стряслось?

   – Да шта же эта такое, таварищу Балк?! – с искренним возмущением начал Бурнос, – и так сегодня пока усе дралися, мане пришлось вытаскивать таварища Михаила, всего то паре узкоглазых и довелось приложить! Так тут еще эта скатина мириканская меня по матери лаять будет. Да еще с таким выражением морды, будто мне медаль вручает, а я значит, терпи?

   – Джек, – на английском спросил у пытающегося подняться с земли американца Балк, – что вы сказали этому солдату?

   – Я был настолько восхищен тем, что он не только привел с поля раненого kniazia Mikhaila, но и по дороге отбил нападение двух японцев, да еще и притащил одного из них в русские окопы... В общем, я ему сказал "умрем за царя"!

   – Бурнос, Александр... Неужели для тебя "We will die for the Tsahr" похоже на "послал по матери"? – удивленно спросил у белоруса ничего не понимающий Балк.

   – Никак не похоже. А вот на "*б твою мать", очення даже похоже було.

   – Yes, yes, exactly – "ijeb tvojiu mat'", – старательно по буквам выговорил Джек Лондон, которому удалось, наконец, встать на ноги.

   – Опять начинает, зараза, – недобро нахмурившись, двинулся в сторону опасливо сжавшегося, но вставшего, однако, в боксерскую стойку, американца, Бурнос.

   – Джек, какой идиот вам сказал, что это означает "умрем за царя"?? – спросил, быстро втискиваясь между драчунами и разводя их в стороны, Балк.

   – Это Ржевский, – раздалось всхлипывание от пня, прислонившись к которому сидел закрыв глаза здоровой рукой Ветлицкий.

   – Yes, yes, лейтенант Ржевский, – подтвердил Лондон, – я у него еще две недели назад это выяснил. Тогда отбивали очередную атаку японцев. Они когда бегут в атаку кричат "Тенно хейко банзай", ну это я и сам знаю – "да здравствует император". А вот что означало "ijeb tvojiu mat'", с этим криком пулеметный расчет выкосил японскую роту, это мне уже Ржевский перевел – "умрем за царя"! Мистер Балк, ну почему вы смеетесь?

   – Джек, умоляю, идите к Ржевскому, он сейчас у санитарного вагона, – корчась от смеха выговорил Балк, – и расскажите ему, до чего вас довела его интерпретация древнего русского боевого клича.

   – Бурнос, – уже на русском обратился к солдату Балк, – Саша, будь ласка, проводи мистера американца к Ржевскому, он тебе все объяснит. И больше не стоит Джека бить, он и правда ни в чем не виноват. Лучше извинитесь перед ним вместе с поручиком, клоуны. "Умрем за царя", мать вашу...

   – Теперь что касается вас, – Балк повернулся к Ветлицкому, – Я понимаю, рана в плечо это очень больно, а на груди наверняка еще хуже, кстати, что у вас там? Но плакать при подчиненных...

   – Василий Александрович, да я не плачу, я смеюсь, – оторвал, наконец, руку от лица поручик, – но простите, я не мог удержаться, это было действительно смешно! Да, если бы вы только видели лицо Джека, когда он положив руку Бурносу на плечо... Эдакая одухотворенная возвышенность во взоре... И вдруг все это улетает после удара вверх тормашками! А больно мне, только когда я смеюсь! Что до груди – слава богу я не дама... Как вы учили: когда меня пырнули штыком, провернулся уходя с линии укола, и попробовал отвести арисаку предплечьем. Но немного не успел, маузер помешал, его как раз заклинило, а наган выхватить не успел... Хотя без вашей науки мне бы не грудную мышцу пропороли, а сердце, так что спасибо!

   – Не стоит благодарностей. Весело тут с вами... Кстати, любезный, а давно ли японская артиллерия на севере так разгавкалась? Это ведь у третьяковцев, похоже. Я, пока мы с Михаилом Александровичем определялись, что-то не засек время.

   – Да уж поболее часа, Василий Александрович.

   – Ну-ка, немедленно порученца к Третьякову! Не нравится мне этот тамошний тарарам.

   Однако послать кого-либо к соседу слева Балк уже не успел. Запыхавшийся казак на взмыленной лошади, не замедляясь, врезался в толпу солдат. Не обращая внимания на мат и пару выстрелов в воздух, которыми неостывшая после рукопашной пехота "приветствовала" его появление, он рухнул с лошади прямо под ноги Балка. Только теперь стало заметно, что гонец прижимает левой рукой, с замятым в ней пакетом, пулевую рану на правой стороне груди. После безуспешных попыток освободить поводья, намертво зажатые в правом кулаке раненого, их просто обрезали. Пока казачка, все еще остающегося без сознания, относили в медицинский блиндаж, Балк вчитывался в пропитанную кровью страничку, исписанную корявым почерком ужасно спешащего человека.

   – Ну что же, товарищ Ветлицкий, хочу вас обрадовать. Еще раз эвакуировать вас в госпиталь Порт-Артура...

   – Ну что я вам плохого сделал, товарищ лейтенант? Я лучше и быстрее здесь поправлюсь. Меня же там если не залечат насмерть, то так того и гляди женят, воспользовавшись тем, что я какое-то время под наркозом буду. Ни за что, – взмолился Ветлицкий, вспоминая свой прошлый опыт лечения в Артурском госпитале.

   – А я про что? Вот вечно, не дослушаете, эх молодежь... В Порт-Артур вас эвакуировать, наверное, уже не удастся. Все это представление, что тут перед нами разыграли японцы, – отвлекающий удар. Три полка прорвали наши позиции на другой стороне перешейка, на севере Тафашинских высот, и рвутся к железной дороге у нас в тылу. Третьяков контужен. Командование у них принял Коссовский. Пишет, что атаковали внезапно, что большие потери. Наверное, как и нас подловили...

   Так что если мы пока еще не отрезаны от Артура – сибиряки насмерть за дорогу бьются – то вполне от него можем быть отрезаны в течение нескольких часов. Если немедленно не поддержим их. Все, что мы можем успеть сделать сейчас, это немедленно отправить в Артур тяжелораненых на "Поповиче", вместе с Михаилом Александровичем. В таковую категорию вы, к счастью, не попадаете, так что, как и желали, остаетесь воевать. По пути он поддержит третьяковцев, как говорится, броней и огнем.

   Мы же быстро сворачиваем здешнюю лавочку. Всех годных к строевой, кто влезет, на "Илью" и "Добрыню". Но только за броню. На крышах поубивает. Японцев ведь еще догнать и перегнать надо. Остальные со мной – маршем. И спаси нас грешников Бог, если не зацепимся вместе с сибиряками, кто от 5-го полка остались, у Нангалина. Там отведем за разъезд БеПо, без их флангового огня сейчас просто делать нечего. А снарядов у нас как говорится "кот наплакал". Хорошо если часа на два-три приличного боя.

   Если из крепости быстро подмогу и снарядов не пришлют, то как держать такую ораву самураев? На Фока или Рейса надежды никакой, но Роман Иссидорович не бросит. Телеграмму обо всем этом бардаке Макарову в штаб срочно! Пусть подумают, кстати: нам сейчас очень бы пригодилась в Дальнем пара-тройка мортир с Золотой горы, может быть, смогут на чем привезти. В док поставим, там их не сковырнут...

   Все. "Поповичи"! По вагонам раненых! Американца не забудьте!

   Что еще непонятного, господа офицеры, поднимайте людей. Всех кого только возможно – сажаем на бронепоезда. Курт Карлович, забирайте в первую очередь свежеприбывших и тех, кто с нами в "ночное" не ходил. Им лучше до Нангалина побыть за броней. Ветлицкий – на "Добрыню"! Без разговоров. Как пары разведете, башни вправо и марш, марш!

   Соловьев, Ржевский – построить наших "стариков"... Уяснили теперь, дорогой мой поручик, зачем мне понадобились те земляные работы у Нангалина? Соломку стелил. Как знал, что пригодится. По науке теперь то, чем мы занимаемся, называется не драп, а "отход на заранее подготовленные позиции". Так-то.

   А нам пробиваться придется, похоже, с боем. Со скоростью паровоза мы бегать не научились. Если косоглазые коллеги всерьез заинтересуются нами на ночь глядя, и к заливу прижмут, последний наш шанс – если ночью снимут миноносцами. Больше флот нам ничем не поможет. "Победа" у них до сих пор в проходе торчит как пробка в бутылке. Пусть с радиовагона в Дальний передадут, а они дальше в Артур: сигнал миноносникам – два раза по три зеленых ракеты. Ежели его до утра не будет, могут спокойно идти в Артур, потому как одно из двух, либо мы до Нангалина добрались, либо эвакуировать уже некого.

Глава 4. Особа, приближенная...

   Санкт-Петербург. Балтийское, Черное и Средиземное моря. Июль-август 1904 года

   Вадик со сдавленным стоном открыл глаза, проснувшись в холодном поту. Фаворита и "властителя дум" самодержца всея Руси форменно трясло от ночного кошмара. Ему привиделись последние минуты жизни отца в подвале олигарховской "дачи" на Рублевке. Там перед одиноким, изрядно сдавшим и постаревшим родным человеком, стоял последний вопрос: слить оставшиеся полбутылки коньяка на корм генераторам стабилизационного поля и добавить тем самым себе несколько десятков последних минут существования, или принять ее содержимое внутрь, для храбрости перед лицом неизбежного. Папа избрал для себя второй вариант...

   Нестерпимый ужас выбросил Вадика из пучины сна в тот самый момент, когда генератор чихнул в первый раз: он слишком хорошо помнил, что делает с человеком эта серая муть "съехавшего с катушек" пространственно-временного континиума, которая неизбежно поглотит и подвал, и отца в тот самый миг, когда генераторы поля встанут окончательно.

   Судорожно сглотнув, Вадик с трудом дотянулся до стакана с холодным чаем. Сверху раздавался топот матросских ног и свист боцманских дудок. На "Князе Суворове" готовились к подъему флага. Мутило. Но сознание постепенно подсказало бывшему доктору с "Варяга", что это не от стресса вызванного страшным сном. И не от вечерних возлияний, избежать которых, учитывая персоналии собравшейся компании, не было и тени шанса. Просто корабль ощутимо покачивало, что и сказалось на уже подотвыкшем от палубы вестибулярном аппарате.

   "Да, папе там не позавидуешь... Нужно что-то для него придумывать, надеюсь, время еще есть. Только вот с той серой мутью, перемалывающей всех почище "мясорубки" из "Пикника на обочине" Стругацких, теперь, похоже, точно ничего не поделаешь. И для этого вчера мы с Николаем Александровичем, Дубасовым и Тирпитцем постарались больше, чем Василий и Петрович на Дальнем Востоке вместе за все время их войны с Японией. Бедный отец!... А германец-то мудер! И ох как не прост этот Альфред... Как Вильгельм умудрился не использовать по-полной потенциал такого человечищи? Кстати, Петровичу нужно про все события этих двух дней написать. И немедленно, пока в памяти все свежо, и меня еще никто не хватился. Хотя как "свежо", после шампанского, шлифанутого пятнадцатилетним коньячком? Похоже, что только качество исходных продуктов и было способно спасти всех переговорщиков... Или заговорщиков от неконтролируемых результатов в виде тяжкого похмелья. Ну, да... Конечно, заговорщиков, а как еще окрестят потом англовские историки нашу теплую компашку?"

   Новоиспеченный действительный статский советник Банщиков быстро оделся и, сполоснув наскоро лицо, критически оглядел полученный результат в зеркале. После чего с тяжким вздохом подсел к бюро, где были и бумага, и чернила. Командир "Суворова" каперанг Игнациус не только любезно предоставил ему свою каюту, но и позаботился о том, чтобы все необходимое для работы было под рукой. Тут же, рядом с писчими принадлежностями, Вадим увидел и несколько карандашных набросков, видимо сделанных командиром броненосца вчера и позавчера: хозяин каюты был талантливым художником-маринистом. На одном из рисунков слегка кренился в развороте наш "Александр III" под контр-адмиральским флагом и императорским штандартом. На втором вспарывал таранным форштевнем волну германский флагманский броненосец "Мекленбург" под флагами морского министра рейха и командующего флотом открытого моря на фор-стеньге, и штандартом кайзера на гроте.

   Отдельно лежал листок, на котором Игнациус изобразил момент вчерашнего совместного маневрирования, когда русские и немецкие броненосцы шли парами вместе, практически борт о борт: "Александр" и "Мекленбург", "Суворов" и "Виттельсбах", "Орел" и "Швабен". Как и в жизни, на его рисунке наши "бородинцы" выглядели заметно внушительнее. Что, кстати, подметил и ревнивый Вильгельм, когда без обиняков заявил Николаю после осмотра русского флагманского броненосца: "В следующий раз, когда я пожалую к тебе в гости на "Брауншвейге", дорогой кузен, ты сможешь лично убедиться, что мои новые броненосцы ни в чем твоим не уступят. А в некоторых моментах... Но, нет, не буду разглашать секретов Тирпитца. Пусть он потом сам тебе все покажет!"

   "Похоже, Игнациус сохранил для истории тот самый момент, когда все и свершилось". Мысли Вадима вернулись во вчера, в адмиральский салон на "Александре", где прошлым вечером произошло событие, которое должно было окончательно "отменить" его, Петровича, Василия и Фридлендера историю, их мир. Мир его оставшегося ТАМ отца, заварившего всю эту кашу. И которого теперь нужно как то, кровь из носу, а вытаскивать из этого "рублевского" кошмара...

* * *

   Банщиков приехал в Зимний загодя, так чтобы быть на встрече у императора ровно в девять утра, как им и было назначено. В отличие от «его» истории, Царь теперь довольно много времени проводил в Зимнем дворце, а не в царскосельском Александровском. Оперативно вызвать и выслушать того или иного чиновника, министра, военного или ученого проще было на набережной Невы в центре столицы, не теряя времени на ожидание его прибытия в Царское село.

   Ольга была уже здесь, она ночевала в дворцовых покоях. После взаимных приветствий и поцелуя руки, большего в присутствии себе не позволишь, Вадим поинтересовался, не знает ли Ольга Александровна, почему ее царственный брат приглашает их сегодня столь необычно рано? Но Великая княгиня тоже не догадывалась о причине этого, и была не менее заинтригована.

   Когда стрелки громадных дворцовых часов еще только подкрадывались к девяти, к ним неожиданно вышел сам государь и с блуждающей на лице хитроватой, заговорщеской улыбкой бросил: "Идите за мной, быстрее..." Как только двери кабинета за спинами вошедших закрылись, Николай извлек из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Банщикову со словами: "Читайте... Обсуждать сейчас и здесь это не будем. Но, похоже, что все начинает складываться. Он согласен встречаться, даже зная нашу предварительную позицию по Франции, Балканам, проливам и торговому договору. И очень удачно, что Ламсдорф еще не вернулся из Константинополя.

   Кстати, Бирилев доложил вчера, когда я Вас уже отпустил, что "Князь Потемкин-Таврический" к походу практически готов, артиллерия установлена, запасы приняты. Чухнин на борту "Святителей" повел его в море, просит еще хоть две недели на боевую подготовку. Алики и маленький чувствуют себя хорошо, и она не возражает против нашей очередной морской прогулки... Так что, Михаил, едем в Кронштадт сразу? Особо срочных дел у Вас нет? Если что-то уже спланировали, надо переносить. Дядя и Авелан ничего не должны успеть пронюхать. Ни об этой встрече, ни об указе, что я вчера подписал. Пойдем на "Полярной". Иессен встретит нас в море, шифровка ему уже ушла"...

   Банщиков держал в руках личное и секретное послание царю Николаю Второму от кайзера Вильгельма Второго. Если опустить пространную преамбулу, уверения в любви и вечной дружбе, главное выражалось следующими словами: "Ники! Никто об этом не подозревает. Все мои гости думают, что мы пойдем на Готланд на обычные морские маневры. Воображаю физиономии кое-кого из моих флотских, когда они увидят там твои броненосцы! Tableau! Бюлов остается в Берлине. Ты совершенно прав – нам нужно обсудить торговый договор, и не только его, без моего канцлера и твоего Витте, tete-a-tete, иначе они будут препираться бесконечно. Так что из моих только Рихтгофен и Тирпитц. Возьму с собой, как ты просишь, любезного графа Остен-Сакена. Конечно, и никаких фотографов, но все равно он страшно взволнован: боится, что тебе и Витте донесут, с кем и куда он едет! Какой костюм для встречи? Предлагаю – я в русском морском мундире, ты в германском. Если возражаешь – телеграфируй. Вилли".

   Пока Ольга Александровна дочитывала послание германского монарха, Вадик вспоминал, как заваривалась вся эта каша...

* * *

   В «том» времени, когда все только начиналось, и он «рубился» с Петровичем на Цусимских форумах в разделе альтернативной истории по поводу прорыву «Варяга», Вадим залезал и в тему несостоявшегося в реале российско-германского военного союза, где Петрович периодически зависал. И, поскольку приходилось изо всех сил играть роль корректного и последовательного оппонента нынешнего контр-адмирала Руднева, Вадику необходимо было волей-неволей разбираться в некоторых хитросплетениях мировой политики начала 20-го столетия. Гадючник это был еще тот...

   Петрович, как, впрочем, и многие участники обсуждения считал, что русско-германский союз это или утопия или односторонняя сдача Россией своих интересов немцам, грозящая превращением ее в тевтонскую полуколонию. Вадим же, поначалу вынужденно отстаивающий иную точку зрения, для пристойной аргументации должен был "копать глубоко". И еще много-много думать. Собственно говоря, вся эта тема крутилась вокруг одного документа.

   Подписанный Николаем Вторым предложенный ему кайзером союзный договор, известен как Бьеркское соглашение 1905-го года между двумя императорами. Соглашение, так и не вступившее в силу, благодаря непримиримой позиции "французской партии" при русском дворе и в правительстве, и в первую очередь господ Витте и Ламсдорфа. Большинство мемуарных книг, исторических работ, и даже периодических изданиий, причем как российских, так советских, и эмигрантских, трактовали его подписание однозначно: как глупость и слабость русского царя. Способную немедленно привести к молниеносному разгрому Франции германцами при попустительстве предавшей ее России, а потом для нас неизбежно наступил бы или 1914-й, или 1941-й...

   Однако Вадима не отпускала мысль о том, что историю пишут победители. Он тщательно изучил текст этого договора, а поскольку дебаты на форуме дошли до разбирательства его почти по фразам, он помнил его практически наизусть:

   "Статья I. Если какая-либо из держав нападет на одну из империй, другая договаривающаяся сторона обязуется помочь своему союзнику в Европе всеми имеющимися в ее распоряжении силами на суше и на море.

   Статья II. Высокие договаривающиеся стороны обязуются не заключать сепаратного мира с какой-либо из враждебных стран.

   Статья III. Настоящий договор входит в силу с момента заключения мира между Россией и Японией, и может быть расторгнут только после предварительного предупреждения за год.